«Отчаяние»

Она знала, что не должна была смотреть.

Но разве можно устоять, когда перед тобой открывается будущее? Когда за тонкой пеленой времени, в глубине гадального костра, можно разглядеть все, что будет — и все, что уже нельзя изменить?

Миней стояла у окна своей комнаты, глядя на спящую под луной деревню. В руке она сжимала маленький мешочек из темной ткани — внутри лежала горсть пепла от того самого костра, у которого она когда-то сидела в девичестве, сжимая ладони странствующей гадалки.

Та была старой, морщинистой, с глазами разного цвета. Как у Лендела, кстати. Один карий, другой голубой. Будто одним глазом она видела этот мир, а другим — тот, что по ту сторону.

— Не смотри, девочка, — прошептала тогда гадалка, когда Миней попросила показать ей будущее. — Будущее не любит любопытных. Оно кусается.

— Я хочу знать, — ответила Миней, и голос ее дрожал, но не от страха. От предчувствия.

Гадалка вздохнула, подбросила в костер щепотку порошка. Пламя вспыхнуло ярко-голубым — и Миней увидела.

Она увидела деревню, объятую тем же голубым огнем. Свою собственную смерть у порога дома. Дарго, стоящего на коленях с мечом в груди. И маленького мальчика, который смотрит на все это с ужасом в глазах.

— Кто он? — прошептала Миней, указывая на ребенка.

— Твой сын, — ответила гадалка. — Ему будет одиннадцать. И он останется один.

Миней хотела закричать, забиться, потребовать, чтобы ей показали, как это изменить. Но видение уже ушло, оставив только пепел на губах и тяжесть в груди.

— Ты можешь попытаться, — сказала гадалка, вставая и собирая свои побрякушки. — Но будущее редко меняется от того, что мы его знаем. Чаще оно просто находит другой путь к нам.

С тех пор прошло много лет. Миней вышла замуж за Дарго, родила Юдзиро. Она любила их обоих до боли в груди, до дрожи в руках, до бессонных ночей, когда она смотрела на спящее лицо сына и шептала заклинания защиты.

Она пыталась изменить будущее. Она учила сына всему, что могла, чтобы он был сильным, готовым. Она просила мужа быть осторожнее. Она молилась ночами всем богам, которых когда-либо знала.

Но она знала — гадалка была права. Будущее не умеет ждать. И если ты его увидела, оно уже идет к тебе. Нельзя отменить то, что уже предопределено.

Можно только подготовиться.

И сейчас, спустя столько лет, Миней стояла у окна своего дома и чувствовала, как воздух вокруг сгущается. Как тишина за окном становится слишком плотной, почти осязаемой. Как звезды на небе мерцают чуть ярче обычного — будто кто-то там, наверху, тоже знает, что грядет.

Она обернулась, посмотрела на дверь, за которой спал ее десятилетний сын. Ее мальчик. Ее Юдзи. Тот, кто должен был остаться один.

— Я сделала все, что могла, — прошептала она в пустоту. — Я научила его всему, что знала. Я дала ему любовь. Я дала ему силу. Но я не могу дать ему судьбу.

Она сжала в кулак край платья и закрыла глаза. Слезы обожгли щеки.

— Пусть твои звезды будут светить ярче всех, мой мальчик, — прошептала она. — Потому что твой путь будет длинным. И темным. И одиноким. Но ты справишься. Ты всегда справлялся. Даже когда я рядом, чтобы подхватить тебя, ты находил силы идти сам.

Она разжала кулак, и из него высыпалась горсть пепла — остаток того самого гадального костра. Ветер подхватил его, развеял по ночному воздуху, унес куда-то в сторону леса.

И вместе с пеплом ушло последнее сомнение. Будущее идет. И она не сможет его остановить.

Но она может встретить его с открытыми глазами.

Миней медленно прошла по коридору, постояла у двери спальни, прислушиваясь к ровному дыханию сына. Сейчас он был просто мальчиком. Маленьким, теплым, живым. Но через несколько часов он станет кем-то другим. Он станет тем, кто потерял всё. Тем, кому предстоит пройти через войны, проклятия и бесконечную тьму.

Она перевела взгляд на окно, за которым уже начинал сереть горизонт. Первые лучи солнца едва пробивались сквозь утреннюю дымку.

— Утро близко, — прошептала она. — Мой милый, прости, что не могу защитить тебя. Но я всегда буду рядом. Даже когда ты не будешь знать, что я здесь.

И она пошла на кухню, чтобы заварить чай, чтобы в последний раз накормить сына завтраком, чтобы в последний раз обнять его так, как будто он — самое важное, что у нее есть.

Она знала, что это будет последний раз.

Но она не покажет ему своего страха. Она улыбнется. Как улыбалась всегда.

Потому что даже зная будущее, она не хотела, чтобы его последнее воспоминание о матери было наполнено слезами.

Пусть он запомнит ее улыбку.

Пусть он запомнит, что его любили.