Опасная дистанция

Нэйтан

Прошло чуть больше трёх месяцев с той ночи, которая едва не разделила мою жизнь на «до» и «после». Забавно, насколько упрямым оказывается человеческое тело. Оно ломается быстрее, чем мозг успевает осознать, что произошло, а потом начинает собирать себя обратно с таким медленным, почти издевательским терпением, будто хочет доказать, что время способно справиться даже с тем, что казалось невозможным. Сначала ты заново учишься вставать с кровати, цепляясь за её край так, словно покоряешь Эверест. Потом обнаруживаешь, что можешь сделать несколько шагов без того, чтобы стиснуть зубы от боли. Потом перестаёшь автоматически придерживать рёбра ладонью при каждом вдохе. А однажды просыпаешься и вдруг понимаешь, что уже несколько часов вообще не думал о том, где именно у тебя болит. Врачи наконец перестали смотреть на меня так, словно я в любую секунду снова собираюсь сделать что-нибудь смертельно глупое. Перелом сросся настолько хорошо, насколько вообще мог после такого удара, связки постепенно восстановились, а физиотерапевт впервые за всё время сказал, что теперь я прихожу на занятия скорее по привычке, чем по необходимости. Остались только тонкие светлые шрамы на боку и бедре, которые особенно отчётливо проступают после душа, да неприятная тяжесть в ноге, если погода внезапно меняется. Они напоминают о случившемся гораздо честнее любых фотографий или медицинских заключений.

Раньше мне казалось, что после такой аварии самым страшным будет снова сесть на мотоцикл. Я был уверен, что однажды, услышав рёв двигателя, невольно вспомню звук удара об ограждение, искры, летящие по асфальту, и собственное бессилие. Думал, что пальцы будут дрожать, когда я снова возьмусь за руль, что тело само начнёт сопротивляться, не позволяя открыть газ. Но всё оказалось совсем не так. Настоящий страх родился не на трассе и не в тот момент, когда я пришёл в сознание в больничной палате. Он появился гораздо позже, когда я однажды поймал себя на мысли, что мог больше никогда не увидеть Кэмерона. Не услышать его вечное ворчание по утрам. Не спорить с ним из-за какой-нибудь ерунды. Не смеяться над его совершенно серьёзным лицом, когда он пытается доказать, что ананасы на пицце — преступление против человечества. Именно это пугало по-настоящему. Не скорость. Не падение. Не боль. А мысль, что вся наша история могла закончиться ещё до того, как мы успели по-настоящему её начать.

Наверное, поэтому страх исчез почти сразу, как только я впервые снова оказался на треке. Конечно, Кэмерон сделал всё возможное, чтобы убедить меня — и, прежде всего, самого себя, — будто совершенно спокоен. Он стоял в нескольких метрах от боксов, лениво прислонившись плечом к своему болиду, пил слишком горячий кофе из бумажного стаканчика и с таким невозмутимым видом листал что-то в телефоне, словно происходящее интересовало его не больше, чем прогноз погоды. Но я слишком хорошо его знаю, чтобы поверить в эту роль. Я видел, как напряглась линия его челюсти, когда я застёгивал шлем. Замечал, как он незаметно убрал телефон в карман именно в тот момент, когда двигатель моего мотоцикла ожил подо мной. Как сделал несколько шагов вперёд, будто случайно оказался ближе к выезду с пит-лейна. Как следил за каждым моим движением, хотя отчаянно пытался выглядеть расслабленным. Он ни разу не сказал: «Не езди». Ни разу не попросил отказаться от гонок. Потому что слишком хорошо понимал: попросить меня отказаться от трассы — всё равно что попросить перестать быть собой. И именно за это я любил его ещё сильнее. За то, что он боролся не с моей свободой, а только со своим страхом.

С тех пор ничего не изменилось. Каждый раз, когда я возвращаюсь после тренировки и снимаю шлем, Кэмерон оказывается рядом раньше всех остальных. Иногда делает вид, что подошёл спросить что-то о настройках подвески. Иногда притворяется, будто просто проходил мимо. Но я давно перестал подыгрывать этим нелепым оправданиям. Стоит мне заглушить двигатель, как я сразу нахожу его взглядом. И всегда вижу одно и то же. Едва заметное облегчение, которое невозможно сыграть. Оно появляется всего на секунду — ровно настолько, чтобы я успел его заметить, — а потом снова исчезает за привычной усмешкой. Только теперь я знаю, что скрывается за этой усмешкой. Не равнодушие. Не холодность. Любовь. Такая сильная, что она всё ещё пугает его каждый раз, когда я выезжаю на трассу.

Вообще, если быть честным, после аварии изменился вовсе не я. По крайней мере, не так сильно, как Кэмерон. Иногда мне кажется, что той ночью об ограждение разбился не мой мотоцикл, а всё то, что он годами выстраивал вокруг себя. Все стены, за которыми он прятался от собственного страха. Все оправдания, которыми объяснял своё молчание. Все бесконечные «не сейчас», «не здесь», «не при людях». Я столько месяцев пытался пробиться сквозь них, злился, уходил, возвращался, снова пытался достучаться, а потом вдруг понял, что мне больше не нужно ничего разрушать. Их просто не стало. И самое смешное заключалось в том, что сам Кэмерон этого почти не замечал. Он по-прежнему считал себя тем же человеком, которым был раньше, хотя на самом деле изменился до неузнаваемости.

Особенно отчётливо это стало видно в университете. Мы почти каждое утро приезжали вместе — иногда на одном мотоцикле, потому что Кэм с абсолютно серьёзным видом утверждал, что так «логичнее», иногда каждый на своём, устраивая по дороге маленькие соревнования, кто первым доберётся до кампуса. Мы парковались рядом, снимали шлемы, спорили из-за музыки, которая играла в гарнитуре по пути, смеялись над какой-нибудь глупостью ещё до того, как переступали ворота университета. Я специально иногда замедлял шаг, чтобы посмотреть на него со стороны. Раньше это было почти рефлексом: стоило впереди появиться кому-то знакомому, как Кэмерон едва заметно ускорялся, отпускал мою руку, увеличивал расстояние между нами, будто между этими движениями и дыханием вообще не существовало никакой разницы. Он делал это настолько автоматически, что сам никогда не замечал. А я замечал всегда. Каждый раз.

Теперь всё было иначе.

Сегодня мы неторопливо идём через весь кампус, лавируя между спешащими студентами, велосипедами и небольшими группами первокурсников, которые, судя по растерянным лицам, всё ещё пытаются понять, в каком корпусе проходят их занятия. Ветер лениво гоняет по дорожкам сухие листья, кто-то сидит на газонах с ноутбуками, кто-то фотографируется у фонтана, кто-то уже занимает очередь в кофейню, и университет живёт своей обычной шумной жизнью. Кэмерон идёт рядом, закинув рюкзак на одно плечо, и с таким неподдельным возмущением рассказывает мне про нового преподавателя по управлению проектами, будто этот человек лично разрушил его жизнь. Он эмоционально размахивает свободной рукой, закатывает глаза, передразнивает интонацию преподавателя и почти дословно повторяет его сегодняшнюю лекцию, отчего я едва сдерживаю смех. Кажется, Кэм искренне уверен, что мужчина окончательно сошёл с ума только потому, что заставил их три часа обсуждать какую-то таблицу, которую, по мнению Кэмерона, никогда и никто в здравом уме использовать не станет.

— Представляешь, — возмущается он, совершенно серьёзно глядя вперёд, — он сорок минут рассказывал нам, как правильно оформлять отчёты. Сорок, Нэйт. Минут. Потом заявил, что цвет шрифта тоже влияет на восприятие проекта. Я думал, это уже предел. Но нет. После этого он ещё двадцать минут объяснял, почему синий внушает доверие, а красный вызывает тревогу. Если через неделю он начнёт читать лекции про влияние толщины скрепок на прибыль компании, я вообще перестану чему-либо удивляться.

Я слушаю его вполуха, больше наблюдая не за словами, а за ним самим. И вдруг понимаю, что именно изменилось. Не сегодня. Не вчера. А постепенно, день за днём, настолько незаметно, что я осознал это только сейчас. Он вообще не смотрит по сторонам. Не выискивает знакомые лица в толпе. Не оценивает, кто может нас увидеть. Не просчитывает, сколько человек находится рядом и кто из них потом расскажет об этом кому-нибудь ещё. Он больше не живёт в постоянной готовности отпустить мою руку за секунду до того, как кто-то окликнет его по имени. Просто идёт рядом со мной, спорит с несуществующим преподавателем, смеётся над собственной шуткой и выглядит настолько расслабленным, что мне на мгновение становится трудно поверить: ещё несколько месяцев назад этот же человек вздрагивал от одного только звука знакомого голоса за спиной.

Именно в этот момент Кэмерон, не прерывая рассказа и даже не сбиваясь с мысли, совершенно естественным движением касается моей ладони. Его пальцы легко скользят по моим, а потом уверенно переплетаются с ними, будто так и должно быть. Он делает это машинально, не задумываясь, не замедляя шаг и не меняя выражения лица. Даже продолжает говорить, недовольно качая головой и возмущаясь очередной «гениальной» идеей преподавателя. Для него это движение становится таким же привычным, как поправить лямку рюкзака или убрать волосы со лба. Настолько обычным, что он, кажется, сам не замечает, что только что сделал.

А я замечаю.

И внутри что-то неожиданно становится таким тёплым, что приходится отвернуться, чтобы он не увидел мою совершенно глупую улыбку.

Я улыбаюсь не потому, что он взял меня за руку. Это он делал и раньше. Осторожно. Урывками. Когда рядом никого не было или когда был уверен, что нас никто не увидит. Сейчас всё совсем иначе. Он сделал это... не думая. Не собираясь с духом. Не заставляя себя быть смелым. Просто потому, что захотел прикоснуться ко мне. И именно этого мне, наверное, всегда хотелось больше всего. Не громких признаний, от которых перехватывает дыхание. Не красивых слов, которые можно запомнить на всю жизнь. А вот этого маленького, почти незаметного момента, когда любовь перестаёт быть подвигом и становится привычкой. Когда человеку больше не приходится побеждать собственный страх каждый раз, чтобы коснуться того, кого он любит. Когда он делает это так же естественно, как дышит.

Наверное, я слишком долго молчу, потому что Кэмерон вдруг чувствует на себе мой взгляд и поворачивает голову. Несколько секунд внимательно изучает моё лицо, потом подозрительно щурится, словно заранее уверен, что я опять задумал какую-нибудь глупость.

— Чего лыбишься? — спрашивает он с лёгким подозрением, крепче сжимая мою ладонь, хотя, кажется, сам этого даже не осознаёт.

— Да так, — невинно отвечаю я, пожимая плечами и продолжая улыбаться ещё шире.

Он тихо фыркает и качает головой.

— Не беси.

— Не могу, — совершенно честно признаюсь я, рассматривая его так открыто, что он начинает заметно смущаться. — Ты красивый, когда ворчишь.

Кэмерон закатывает глаза настолько театрально, что мимо проходящая девушка невольно улыбается, заметив его выражение лица. Он тяжело вздыхает, будто ему достался самый невыносимый человек на свете, но я уже вижу, как предательски дрогнули уголки его губ.

— Очень смешно, — бурчит он, пытаясь сохранить серьёзность.

— Не спорю.

— Сейчас договоришься, — отвечает Кэм уже с едва заметной улыбкой, бросая на меня многозначительный взгляд.

Я вопросительно приподнимаю бровь.

— И что ты сделаешь?

Он выдерживает короткую паузу, словно действительно обдумывает варианты наказания, а потом лениво пожимает плечами.

— Потом узнаешь, — отвечает он таким спокойным тоном, будто речь идёт о чём-то совершенно обыденном.

Я тихо смеюсь.

— О, угрозы средь бела дня? Прямо посреди кампуса?

— Именно, — невозмутимо подтверждает он, наконец не выдерживая и тоже начиная улыбаться. — И никто меня не остановит.

Я качаю головой, сжимая его ладонь чуть крепче.

— Знаешь... мне нравится этот новый Кэмерон.

Он ничего не отвечает. Только тихо усмехается себе под нос, опускает взгляд на наши переплетённые пальцы, а потом снова смотрит на меня. И в его улыбке больше нет ни капли прежней осторожности. Только спокойное, тёплое счастье человека, который наконец перестал бояться быть собой.

И, разумеется, именно в этот момент судьба решает окончательно надо мной посмеяться.

Мы с Кэмероном почти пересекаем центральную площадь кампуса, когда где-то впереди раздаётся слишком знакомое, слишком громкое и слишком довольное:

— Да вы издеваетесь...

Я поднимаю голову одновременно с Кэмом. В нескольких десятках метров от нас стоит Райан. Он замер посреди дорожки так резко, что парень, идущий следом с подносом кофе, едва не врезается ему в спину. Несколько секунд Райан вообще не двигается. Только медленно стягивает с лица солнцезащитные очки, переводит взгляд с меня на Кэмерона, потом обратно, после чего театрально запрокидывает голову к небу, словно просит высшие силы подтвердить, что происходящее ему не привиделось. Он прижимает ладонь к груди с таким трагизмом, будто только что стал свидетелем события мирового масштаба, и неторопливо направляется к нам, качая головой настолько выразительно, что вокруг уже начинают оборачиваться люди.

— Нет, ну вы серьёзно... — протягивает он, подходя всё ближе. Голос звучит на полкампуса, и несколько студентов, сидящих на ступенях главного корпуса, с любопытством поднимают головы. — Исторический день. Кто-нибудь срочно сфотографируйте это. Нет, лучше снимайте видео. Я хочу оставить этот момент потомкам. Через пятьдесят лет мои внуки будут спрашивать: «Дедушка, а где ты был, когда Кэмерон Локвуд впервые перестал делать вид, что совершенно случайно оказался рядом со своим парнем?» И я с гордостью отвечу: «Дети мои, я видел это собственными глазами».

Кэмерон обречённо прикрывает глаза и тихо выдыхает, будто собирается с силами пережить очередной приступ райановского безумия. Я чувствую, как его пальцы на мгновение крепче сжимают мою ладонь, но отпускать её он даже не думает. Ещё несколько месяцев назад он сделал бы это автоматически, едва заметив приближающегося знакомого. Теперь же только качает головой и смотрит на Райана с тем самым выражением лица, которое означает: если ты не замолчишь прямо сейчас, я очень пожалею, что знаю тебя.

— Даже не начинай, — устало произносит он, когда Райан наконец останавливается напротив нас. Голос звучит спокойно, но я слишком хорошо знаю Кэма, чтобы не услышать в нём привычную обречённость человека, понимающего, что этот разговор всё равно невозможно остановить.

— Не начинать? — Райан возмущённо округляет глаза и делает ещё один драматичный жест руками. — Кэмерон, ты сейчас предлагаешь мне отказаться от величайшего события этого семестра? Да я уже думал, что вы до самой пенсии будете играть в свою любимую игру «Мы вообще не вместе». Помнишь? «Ой, надо же, какая неожиданность, мы снова случайно припарковались рядом». Или моя любимая: «Вот это совпадение! Мы опять сидим за одним столом». А ещё шедевр: «Да нет, мы не живём вместе. Просто почему-то каждое утро одновременно выходим из одной двери». Господи, сколько же сил вы тратили на этот цирк...

Я не выдерживаю и начинаю смеяться. Искренне, громко, совершенно не пытаясь сдержаться. Потому что, если честно, он не так уж далёк от правды. Рядом Кэмерон тяжело вздыхает, потирает переносицу двумя пальцами и смотрит на Райана так, словно всерьёз размышляет, можно ли юридически отказаться от дружбы с человеком.

— Заткнись, Райан, — без особого энтузиазма бросает он, но даже в этом ворчании уже нет прежнего раздражения. Скорее привычка. Та самая, которая появляется только рядом с людьми, без которых уже невозможно представить свою жизнь.

Райан мгновенно расплывается в победной улыбке, вскидывает указательный палец и с видом человека, только что доказавшего сложнейшую научную теорию, торжествующе указывает им на Кэмерона.

— Вот! — объявляет он так громко, будто выступает перед многотысячной аудиторией. — Вот теперь узнаю вас обоих. Всё! Вселенная снова работает правильно. Нэйтан смеётся, Кэм ворчит, я всех раздражаю. Баланс восстановлен. Можно жить спокойно.

***

К вечеру квартира постепенно наполняется запахом свежих продуктов и тихими звуками самой обычной жизни. По дороге домой мы заезжаем в супермаркет, и теперь на кухонном острове громоздятся пакеты с овощами, фруктами, закусками и всем тем, что Кэмерон зачем-то покупает в таких количествах, будто собирается кормить небольшую армию. Он с привычной педантичностью раскладывает продукты по полкам холодильника, внимательно проверяя сроки годности и распределяя всё так аккуратно, словно занимается не бытовыми делами, а сложной инженерной задачей. Я же, разумеется, не выдерживаю и открываю банку газировки ещё до того, как она успевает оказаться в холодильнике.

— Слушай... — говорю я, прислоняясь бедром к кухонной тумбе и наблюдая, как Кэмерон уже несколько минут пытается заставить огромную упаковку макарон поместиться на верхнюю полку. Он упорно отказывается признать, что она туда физически не влезает, и продолжает переставлять остальные продукты с таким сосредоточенным видом, будто вопрос национальной безопасности зависит именно от этих макарон. — А давай сегодня кого-нибудь позовём.

Он оборачивается через плечо, всё ещё удерживая в руках несчастную упаковку, и вопросительно выгибает бровь.

— Сегодня?

— Почему нет?

Он ненадолго задумывается, потом ставит макароны обратно на стол и складывает руки на груди.

— Повод?

Я пожимаю плечами.

— А обязательно нужен?

Кэмерон смотрит на меня ещё несколько секунд. Достаточно долго, чтобы я успел подумать, что сейчас он начнёт перечислять причины, почему это неудобно, почему лучше выбрать другой день или хотя бы заранее всё спланировать. Но вместо этого его лицо неожиданно становится мягче, а в уголках губ появляется лёгкая улыбка.

— Нет, — отвечает он тихо. — Наверное... впервые — нет.

Эти слова почему-то цепляют меня сильнее, чем должны. Потому что я понимаю: раньше нам действительно всегда был нужен повод. Чтобы отпраздновать. Чтобы отвлечься. Чтобы забыться. Теперь же достаточно одного желания провести вечер с людьми, которых мы любим.

— Тогда пиши Райану, — говорю я, поднимая со стола его телефон и протягивая Кэмерону. — Иначе он смертельно обидится.

Он тихо усмехается, принимая смартфон.

— Он смертельно обижается примерно три раза в неделю.

— Да, — соглашаюсь я с самым серьёзным видом. — Но сегодня это будет особенно театрально.

Кэм негромко смеётся, качая головой.

— Хорошо. Напишу.

Пока он открывает переписку с Райаном, я достаю собственный телефон. Кейтлин сейчас дома только потому, что в университете начались каникулы. Обычно она живёт в Сан-Диего, и увидеться удаётся не так часто, как хотелось бы. Последний раз мы разговаривали почти месяц назад, и тогда она битых двадцать минут читала мне лекцию о том, что я обязан выполнять все рекомендации врачей, иначе лично приедет и сломает мне вторую ногу «для симметрии».

Она отвечает почти сразу.

— Если ты звонишь сказать, что опять разбился...

Я невольно улыбаюсь.

— Не дождёшься.

— Уже хорошо, — с облегчением отвечает она. — Значит, сегодня никто не собирается доводить меня до инфаркта.

— Пока нет. Ты ещё в Лос-Анджелесе? Каникулы ведь не закончились?

— До воскресенья. Потом обратно в Сан-Диего. А что?

— Приезжай вечером к нам.

На другом конце наступает короткая пауза.

— Это приглашение?

— Нет, — усмехаюсь я. — Приказ.

Она громко смеётся.

— Ну наконец-то. А то я уже начала думать, что вы после того, как съехались, вообще забыли про существование остальных людей.

— Неправда.

— Правда. И предупреждаю сразу: если Кэмерон снова решил, что еды «и так достаточно», я по дороге закажу ещё.

Я бросаю взгляд на Кэма, который в этот момент всё ещё безуспешно воюет с полками холодильника.

— Он тебя уже ненавидит.

— Пока нет.

— Тогда у тебя ещё есть время.

Мы одновременно смеёмся, и, когда разговор заканчивается, я неожиданно замечаю, какой тихой и уютной стала наша квартира. Пока здесь ещё никого нет. Только мы вдвоём, разбросанные по кухне пакеты и приглушённый солнечный свет, льющийся через панорамные окна. Но уже через пару часов здесь станет шумно. Райан будет слишком громко смеяться, Кейтлин наверняка начнёт спорить с Кэмероном из-за какого-нибудь пустяка, музыка заполнит комнаты, а обычный вечер превратится в одно из тех воспоминаний, которые потом почему-то оказываются самыми дорогими. И именно в этот момент я понимаю: это чувство и есть дом. Не квартира. Не стены. Не мебель. Люди, которых ты с нетерпением ждёшь. И человек, который сейчас стоит у холодильника и абсолютно серьёзно пытается доказать упаковке макарон, что она обязана поместиться туда, куда никак не помещается.

Через полчаса квартира перестала напоминать то тихое, почти стерильное пространство, в котором мы с Кэмероном прожили последние несколько месяцев. Повсюду стояли открытые коробки с пиццей, на журнальном столике вперемешку лежали упаковки чипсов, банки с газировкой и чей-то забытый телефон, из колонки негромко играла музыка, которую каждые пять минут кто-нибудь пытался переключить на что-то «нормальное». Райан уже успел объявить себя главным дегустатором пепперони, Кейтлин, едва переступив порог, первым делом переставила декоративные подушки на диване, заявив, что «так хотя бы появляется ощущение, что здесь живут люди, а не каталог IKEA», а Кэмерон только обречённо наблюдал за происходящим, прекрасно понимая, что сопротивляться бесполезно.

— Я ведь говорил, — тихо усмехнулся я, проходя мимо него с двумя банками колы в руках. — Она обязательно начнёт что-нибудь переставлять.

Кэм проводил взглядом Кейтлин, которая уже с абсолютно серьёзным видом поправляла вазу на полке, словно от этого зависела судьба человечества, и тяжело вздохнул.

— Она здесь меньше пяти минут.

— И?

— И уже устроила дизайнерский переворот.

— Зато бесплатно.

— Вот именно это меня и пугает.

Я не выдержал и рассмеялся. Кейтлин услышала нас, обернулась и, ничуть не смутившись, невозмутимо пожала плечами.

— Потом спасибо скажете.

— Не скажем, — одновременно ответили мы с Кэмом.

— Скажете.

— Нет.

— Да.

— Кейт...

— Всё, молчу.

Разумеется, она не молчала даже тридцать секунд.

К тому моменту, когда мы наконец расселись в гостиной, разговор уже перескакивал с одной темы на другую так быстро, что уследить за ним было невозможно. Райан рассказывал какую-то совершенно безумную историю о том, как едва не получил штраф за парковку, потому что пытался доказать инспектору, что «красный бордюр — это всего лишь рекомендация», Кейтлин откровенно издевалась над его логикой, а Кэмерон впервые за долгое время смеялся так свободно, что я невольно ловил себя на мысли: кажется, именно этого мне и не хватало. Простого вечера с людьми, рядом с которыми можно не думать ни о больницах, ни об авариях, ни о чужом мнении.

Но, конечно, спокойствие не могло длиться долго.

Потому что рядом находился Райан.

Он вдруг подозрительно замолчал. Откинулся на спинку дивана, прищурился и очень внимательно посмотрел сначала на меня, потом на Кэмерона, потом снова на меня. Вид у него был такой, будто в голове только что родилась идея, за которую его совершенно точно стоило выгнать из квартиры.

Я тихо простонал.

— Нет...

— Что «нет»? — с абсолютно невинным лицом спросил Райан.

— Я знаю этот взгляд.

— Не знаешь.

— Знаю.

— Не-а.

Он выдержал эффектную паузу, словно ведущий какого-нибудь дурацкого шоу, затем медленно поставил банку на стол и торжественно развёл руками.

— Ладно. У меня остался всего один вопрос.

Кейтлин сразу прикрыла глаза ладонью.

— Господи... Началось.

— Даже не начинай, — предупредил я, уже начиная смеяться.

— Нет, серьёзно, — совершенно искренне возмутился Райан. — Мне правда интересно! Вы столько месяцев вместе, живёте вместе, даже продукты вместе покупаете...

Он снова выдержал паузу.

Слишком длинную.

Слишком подозрительную.

Потом наклонился вперёд и совершенно серьёзно спросил:

— Так кто из вас, чёрт возьми, выигрывает все ваши споры?

Мы с Кэмероном переглянулись.

Молчание длилось ровно секунду.

После чего Кэм схватил первую попавшуюся диванную подушку и с такой точностью запустил её через всю комнату, что она прилетела Райану прямо в лицо.

Тот даже не вздрогнул.

Ловко поймал её одной рукой и театрально прижал к груди.

— Эй! Вообще-то я говорил о характерах!

— Конечно, — абсолютно одновременно ответили мы с Кэмероном.

Райан возмущённо всплеснул руками.

— Да вы охренели! Я впервые за вечер задал приличный вопрос!

— Именно поэтому никто тебе не поверил, — невозмутимо заметил Кэм, делая глоток газировки.

— У тебя репутация, дружище, — добавил я.

— Какая ещё репутация?

Кейтлин сухо посмотрела на него поверх своей банки.

— Репутация человека, который за первые пять минут знакомства может спросить то, чего нормальные люди не спрашивают вообще никогда.

— Ну...

Райан задумался всего на мгновение.

— Зато со мной весело.

— Очень спорное заявление.

— Но ведь ты смеёшься.

— Над тобой.

— Разница не такая уж большая.

Мы снова рассмеялись, а Райан победно поклонился, будто только что выиграл какой-то важный спор.

Разговор покатился дальше сам собой. Кто-то включил другую музыку, Кейтлин уже спорила со мной о том, какая пицца вкуснее, Райан без спроса полез в холодильник искать десерт, которого там, естественно, не оказалось, а Кэмерон сидел рядом настолько близко, что наши колени едва заметно соприкасались.

В какой-то момент я потянулся за банкой колы, но он неожиданно поймал мою ладонь.

Совсем легко.

Так естественно, словно сделал это машинально.

Я вопросительно посмотрел на него.

Он ничего не сказал.

Лишь медленно перевернул мою руку ладонью вниз, большим пальцем едва заметно провёл по костяшкам, а потом, не обращая внимания ни на кого вокруг, наклонился и мягко коснулся их губами.

Поцелуй был коротким.

Почти невесомым.

Но настолько искренним, что у меня внутри всё предательски потеплело.

Я тихо усмехнулся.

— Это что сейчас было?

Кэмерон пожал плечами с самым невозмутимым видом на свете.

— Захотелось.

— Очень веский аргумент.

— Согласен.

Наступила короткая тишина.

Потом раздался протяжный, полный страдания вздох.

— Блядь... — драматично произнёс Райан, прижимая ладонь к сердцу. — Всё. Сейчас реально расплачусь.

Мы одновременно повернулись к нему.

Он смотрел на нас так, словно только что стал свидетелем финала самой романтичной мелодрамы в мире.

— Нет, вы это видели? — возмутился он, обращаясь уже к Кейтлин. — Он ему костяшки пальцев целует! Костяшки! Это вообще законно?

Кейтлин, до этого молча наблюдавшая за происходящим, неожиданно улыбнулась.

Совсем по-доброму.

— Это... очень мило.

Райан театрально уставился на неё.

— Ты серьёзно сейчас сказала «мило»?

— Да.

— Господи...

Он снова схватился за сердце.

— Кажется, меня окружают безнадёжные романтики.

Кейтлин тихо рассмеялась.

— А ты разве нет?

— Я?

Он возмущённо ткнул себя пальцем в грудь.

— Я вообще-то суровый мужик.

Она скептически подняла бровь.

— Суровый?

— Конечно.

— Который пять минут назад чуть не заплакал из-за чужого поцелуя?

Он на секунду завис.

Потом обречённо выдохнул.

— Это был запрещённый приём.

— Ага.

— И вообще... — он хитро улыбнулся, глядя ей прямо в глаза. — Просто рядом с красивыми девушками мне хочется быть эмоционально открытым.

Кейтлин закатила глаза так выразительно, что я был уверен — ещё немного, и они увидят собственный затылок.

— Господи, какое же это дешёвое подкатывание.

— Но ты ведь продолжаешь со мной разговаривать.

— Потому что мне интересно, насколько далеко ты способен зайти.

— О, это почти приглашение.

— Даже не мечтай.

— Уже поздно.

Она открыла рот, явно собираясь придумать очередной язвительный ответ, но неожиданно замолчала. На долю секунды. Совсем короткую. Однако этого оказалось достаточно.

Я первым заметил, как на её щеках появился едва уловимый румянец. Перевёл взгляд на Кэмерона. Он тоже это увидел. Наши глаза встретились, и мы одновременно едва заметно улыбнулись.

Кажется, Райан тоже понял, что произошло. Потому что впервые за весь вечер перестал изображать клоуна. Не отпустил очередную шутку. Не начал кривляться. Он просто смотрел на Кейтлин. Спокойно. И неожиданно очень искренне улыбнулся. Без театра. Без привычной бравады. Без попытки понравиться. И именно эта простая, настоящая улыбка заставила её смутиться ещё сильнее.

Между ними промелькнуло что-то совсем маленькое. Почти незаметное. Но этого оказалось достаточно, чтобы я вдруг подумал: кажется, сегодня в этой квартире началась не только наша новая жизнь.

***

Ночь снова принадлежала нам.

Лос-Анджелес никогда не засыпал по-настоящему, но после полуночи город становился совсем другим. Исчезали бесконечные автомобильные пробки, стихали раздражённые сигналы клаксонов, редкие машины неспешно скользили по широким проспектам, а небоскрёбы отражались в тёмном асфальте тысячами золотых и синих огней. Казалось, огромный мегаполис наконец позволял себе выдохнуть. Ветер свободно гулял между высотками, принося с океана прохладный солёный воздух, а пустая дорога впереди напоминала длинную светящуюся ленту, уходящую куда-то за горизонт. Именно такой была ночь, когда всё только началось. Тогда между нами были недоверие, соревнование и бесконечное желание доказать друг другу, кто быстрее. Сегодня всё выглядело почти так же — те же два мотоцикла, тот же пустой участок дороги, тот же город вокруг. Изменились только мы сами.

Я неторопливо застегнул шлем, проверил перчатки и привычным движением провёл ладонью по баку мотоцикла, словно здороваясь с ним после долгого дня. Рядом Кэмерон возился с застёжкой на подбородке, что-то недовольно бурча себе под нос, потому что ремешок, как назло, никак не хотел защёлкиваться с первого раза. Даже это выглядело до смешного знакомо. Свет фонаря мягко ложился на его чёрную кожаную куртку, ветер трепал светлые волосы, выбившиеся из-под шлема, а в отражении визора мелькали огни ночного города. Я поймал себя на том, что уже несколько секунд просто смотрю на него и улыбаюсь без всякой причины. Не потому, что произошло что-то особенное. А потому, что теперь мог смотреть открыто. Без страха, что через минуту он отойдёт на несколько шагов, оглянется через плечо или снова наденет привычную маску безразличия.

Почувствовав мой взгляд, Кэмерон поднял голову и вопросительно прищурился. Даже сквозь затемнённый визор я почти видел его улыбку.

— Что? — спросил он с лёгкой усмешкой, застёгивая ремешок до конца и прислоняясь бедром к мотоциклу. В его голосе слышалось привычное спокойствие, смешанное с той самой самоуверенностью, которая когда-то раздражала меня до невозможности, а теперь почему-то казалась самой родной вещью на свете.

Я покачал головой, продолжая рассматривать его так внимательно, словно видел впервые.

— Ничего, — ответил я, пожав плечами. — Просто... любуюсь.

Он негромко фыркнул, отвёл взгляд в сторону и сделал вид, будто занят проверкой зеркала заднего вида, хотя я успел заметить, как уголок его губ предательски дрогнул.

— Врёшь, — спокойно бросил он через несколько секунд.

— Возможно.

— Подозрительно добрый ты сегодня.

— Это проблема?

Кэмерон тихо рассмеялся, наконец повернулся ко мне и сделал несколько шагов вперёд, сокращая расстояние между нами. Теперь нас разделяло меньше метра. Когда-то именно этого расстояния хватало, чтобы спрятать всё самое важное. Теперь оно казалось смешным.

— Последний заезд? — спросил я, наклоняя голову набок и наблюдая, как он надевает перчатки.

Кэмерон поднял на меня взгляд и улыбнулся уже открыто — той самой наглой улыбкой, которая всегда означала, что сейчас обязательно прозвучит какая-нибудь колкость.

— Только не придумывай потом оправданий, когда проиграешь, — сказал он с показной серьёзностью, будто действительно не сомневался в собственной победе.

Я тихо рассмеялся, качая головой.

— Смешно.

— Я серьёзно.

— Ты это говоришь перед каждым заездом.

— Потому что каждый раз надеюсь, что однажды окажусь прав.

— Мечтай дальше.

— А ты уже заранее ищешь оправдания.

Я закатил глаза и театрально вздохнул.

— Господи, какой же ты самоуверенный.

— Именно поэтому ты меня и любишь.

На несколько секунд между нами повисла тишина. Совсем короткая. Потом я всё-таки не выдержал и рассмеялся первым, а следом засмеялся и он. Громко. Искренне. Без привычной настороженности. Этот смех разлетелся по пустой дороге, смешавшись с шумом ветра, и почему-то именно в этот момент я особенно ясно понял, насколько далеко мы оба ушли от той точки, с которой когда-то начали.

Мы одновременно сели на мотоциклы. Двигатели ожили почти синхронно, наполняя ночную улицу глубоким рокотом, который эхом прокатился между бетонными стенами и растворился где-то в лабиринте пустых кварталов. Я привычно сжал руль, почувствовал знакомую вибрацию под ладонями и медленно выкатился к стартовой линии. Кэмерон остановился рядом. Наши мотоциклы стояли колесо к колесу, как сотни раз до этого. Только раньше между нами была бесконечная борьба — за первое место, за собственную правоту, за возможность не показать настоящих чувств. Теперь не осталось ничего, кроме дороги.

Красный сигнал впереди лениво отсчитывал последние секунды. Вокруг было удивительно тихо. Ни зрителей, ни шума толпы, ни ставок, ни чужих криков. Только два двигателя, ночной город и мы.

Я нажал кнопку гарнитуры. Несколько секунд молчал, слушая собственное дыхание и ровное урчание мотора, а потом совершенно спокойно произнёс слова, которые когда-то казались невозможными.

— Я люблю тебя, — сказал я тихо, будто сообщал самую обычную вещь на свете.

В наушнике стало совсем тихо. Я повернул голову и увидел, как Кэмерон на мгновение закрыл глаза. Всего на секунду. Будто позволил себе прожить эти слова полностью. Когда он снова посмотрел на меня, я увидел ту самую улыбку, которой не было ни в одной главе этой истории. Не натянутую. Не осторожную. Не виноватую. Свободную. Улыбку человека, который наконец перестал бояться собственного счастья.

— Знаю, — ответил он с тихим смешком, качнув головой.

Я фыркнул.

— Самоуверенный придурок.

Он рассмеялся ещё громче.

— И я тебя люблю, — произнёс Кэмерон уже совсем другим голосом — мягким, спокойным, без единой тени сомнения. — Любил раньше. Люблю сейчас. И, кажется, уже никогда не перестану.

В ту же секунду впереди вспыхнул зелёный сигнал. Мы одновременно открыли газ, и два мотоцикла сорвались с места, мгновенно растворяясь в бесконечных огнях ночного Лос-Анджелеса. Как и в самом начале этой истории, между нами снова началась гонка. Мы входили в повороты почти синхронно, обменивались колкими репликами через гарнитуру, смеялись, пытались поймать друг друга на ошибке и снова ускорялись, позволяя холодному ветру смывать всё лишнее. Но теперь существовало одно единственное отличие, ради которого стоило пройти весь этот путь.

Теперь совершенно не имело значения, кто первым увидит финишную черту.

Потому что настоящая победа давно перестала измеряться секундами.

И какую бы дорогу мы ни выбрали дальше, в конце каждой из них нас ждал один и тот же человек.

Домой мы всё равно поедем вместе.