Опасная дистанция

Нэйтан

Прошло уже несколько недель с того вечера, когда Кэмерон впервые сам приехал ко мне после тяжёлого дня. Иногда мне казалось, что именно тогда между нами что-то окончательно изменилось. Если посмотреть на нас дома, никто никогда не поверил бы, что ещё совсем недавно мы были готовы перегрызть друг другу глотки из-за любого неосторожного слова. Мы слишком долго привыкали друг к другу, слишком долго проверяли границы, спорили, отталкивали и снова возвращались. А теперь всё происходило так естественно, словно другого варианта никогда и не существовало.

Кэм почти поселился у меня.

Я даже не помнил, в какой момент это стало нормой. Однажды я молча протянул ему запасной комплект ключей, ожидая, что он начнёт спорить или хотя бы отпустит какую-нибудь колкость. Он только посмотрел сначала на ключи, потом на меня, коротко кивнул и убрал их в карман, будто это было самым обычным делом на свете. С тех пор он больше не звонил снизу и не спрашивал, дома ли я. Просто открывал дверь своим ключом, заходил в квартиру и громко объявлял:

— Я пришёл.

Иногда после этого сразу раздавался звук падающего на пол шлема.

Иногда — тяжёлый вздох.

Иногда — раздражённое:

— У тебя вообще есть что-нибудь нормальное поесть?

И я всякий раз ловил себя на том, что улыбаюсь ещё до того, как успеваю ему ответить.

Он приезжал разным.

Бывало, после университета — злой из-за очередного разговора с отцом или неудачного дня. Бывало, уставший после тренировки, когда ему хотелось только принять душ и несколько минут посидеть в тишине. Иногда мы просто проводили вечер вместе, забывая обо всём остальном, а иногда он приезжал без всякой причины, потому что, как однажды признался, ему было спокойнее рядом со мной.

Самое удивительное заключалось в том, что он перестал спрашивать разрешения остаться.

Он просто оставался.

Будто моя квартира незаметно стала и его домом тоже.

Я всё чаще просыпался и видел его куртку, небрежно переброшенную через спинку стула, его кроссовки у двери, кружку с недопитым кофе на кухонной стойке. Всё это выглядело так привычно, что однажды я поймал себя на мысли: если однажды этого не станет, квартира покажется пустой.

Дома Кэмерон был совсем не тем человеком, которого знали в университете.

Он мог уснуть у меня на груди во время фильма, а потом, проснувшись, ворчать, что я специально не разбудил его раньше. Мог неожиданно подойти сзади, пока я варил кофе, молча положить подбородок мне на плечо и стоять так несколько секунд, не говоря ни слова. Иногда сам сокращал расстояние между нами, а потом будто вспоминал, кто он такой, резко отстранялся и начинал спорить со мной из-за какой-нибудь ерунды — из-за музыки, гонок, футбола или того, что я, по его мнению, неправильно готовлю яичницу.

— Это издевательство, а не завтрак, — заявил он однажды, заглянув мне через плечо.

— Попробуй сначала.

— Уже страшно.

— Тогда сиди голодный.

Он взял вилку прежде, чем я успел закончить фразу, попробовал кусок и несколько секунд сосредоточенно жевал.

— Ну? — спросил я.

Кэм тяжело вздохнул.

— Ненавижу, когда ты оказываешься прав.

— То есть вкусно?

— Не зазнавайся.

— Значит, вкусно.

Он закатил глаза, но доел всё до последнего кусочка.

Именно в такие моменты я понимал, насколько сильно он изменился рядом со мной.

Именно такого Кэмерона почти никто не видел.

Но стоило нам выйти за пределы квартиры, как рядом со мной снова появлялся совсем другой человек.

Поначалу я почти не обращал на это внимания.

Мне казалось, что ему просто нужно время.

Мы могли приехать в университет почти одновременно, поставить мотоциклы рядом и ещё несколько минут обсуждать предстоящую гонку. Кэм оживлённо спорил со мной о траектории поворотов, размахивал руками, смеялся, доказывал, что на этот раз обязательно оставит меня позади.

— Готовься смотреть на мой задний фонарь, — заявил он однажды с такой уверенностью, что я невольно рассмеялся.

— Малыш, ты говоришь это перед каждой гонкой.

— Потому что однажды это всё-таки случится.

— Обязательно.

— Не издевайся.

— Даже не думал.

Он уже собирался ответить что-то колкое, когда на парковке появились несколько человек с нашего курса.

Я заметил, как Кэмерон изменился буквально за одно мгновение. Его плечи напряглись. Улыбка исчезла так быстро, словно её никогда и не было. Он сделал небольшой шаг назад, увеличивая расстояние между нами, и тихо, почти не глядя мне в глаза, произнёс:

— Иди первым.

Я посмотрел на него.

— Зачем?

— Просто.

Я не сдвинулся с места.

— Кэм…

Он наконец поднял взгляд, и я увидел в его глазах то чувство, которое уже начинал узнавать слишком хорошо.

Страх.

— Пожалуйста, — сказал он совсем тихо.

И я снова молча кивнул. Потому что видел этот взгляд. Потому что понимал его лучше, чем мне самому хотелось.

Однажды мы вместе выходили из библиотеки. До парковки оставалось пройти всего несколько минут. Мы обсуждали подготовку к большой гонке, спорили о настройке подвески, и Кэм так увлёкся, что даже начал размахивать руками, доказывая свою правоту.

Я ещё договаривал какую-то фразу о гонке, когда впереди показались несколько ребят с нашего курса. Они громко переговаривались между собой, смеялись над чем-то, один нес под мышкой шлем, другой жестикулировал так активно, что едва не задел проходившую мимо девушку. Обычная университетская суета, на которую я бы даже не обратил внимания, если бы в следующую секунду не почувствовал, как рядом со мной что-то изменилось.

Ещё мгновение назад Кэмерон спорил со мной так горячо, словно от этого зависел результат предстоящей гонки. Он размахивал руками, пытался доказать, что именно моя траектория в последнем повороте была ошибкой, закатывал глаза каждый раз, когда я спокойно напоминал ему о счёте наших последних заездов. На его лице жила улыбка — та самая живая, настоящая улыбка, которую он показывал только тогда, когда забывал следить за собой.

— Ты слишком поздно входишь в поворот, — уверенно заявил он, ткнув в меня пальцем. — Именно поэтому теряешь скорость на выходе.

Я тихо рассмеялся.

— Нет, малыш. Именно поэтому я уже несколько месяцев подряд приезжаю к финишу раньше тебя.

Он самодовольно фыркнул и скрестил руки на груди.

— Пока что.

— Уже нравится это слово.

— Потому что в субботу всё изменится.

— Неужели?

— Обязательно.

Я покачал головой, не скрывая улыбки.

— Ты это говорил перед каждой гонкой.

— Потому что однажды окажусь прав.

— Конечно. Когда-нибудь статистика должна сжалиться над тобой.

Он уже собирался ответить что-то колкое, даже сделал вдох, чтобы продолжить спор, но в этот момент его взгляд скользнул мимо меня.

И слова так и не прозвучали.

Я буквально увидел, как за одно короткое мгновение всё его лицо изменилось. Будто кто-то щёлкнул невидимым выключателем. Улыбка исчезла первой. Потом расслабились руки, которые ещё секунду назад так активно двигались. Плечи напряглись. Спина выпрямилась. Даже взгляд стал другим — настороженным, собранным.

Я обернулся.

Навстречу нам действительно шли несколько человек с нашего курса.

И всё сразу стало понятно.

Это происходило уже не впервые.

Кэмерон почти незаметно сделал шаг в сторону, увеличивая расстояние между нами. Потом ещё один. Совсем немного. Ровно настолько, чтобы мы перестали выглядеть людьми, которые только что смеялись и спорили друг с другом. Со стороны это выглядело естественно. Настолько естественно, что никто, кроме меня, наверное, никогда бы не заметил этих изменений.

Но я замечал.

Теперь всегда замечал.

— О, Кэм! — окликнул его один из парней. — Ты сегодня на трек поедешь?

Кэмерон сразу повернулся к нему.

— Да. Нужно ещё кое-что проверить перед субботой.

— Говорят, трассу немного изменили.

— Тем интереснее будет.

Он отвечал спокойно. Уверенно. Тем самым ровным голосом, которым разговаривал почти со всеми вокруг. Будто последние десять минут вообще не существовали. Будто только что не смеялся со мной над очередной глупой шуткой.

Несколько взглядов скользнули в мою сторону.

— Привет, Ривз.

— Привет, — коротко ответил я.

Повисла короткая пауза.

Я ждал.

Наверное, сам не понимал чего именно.

Хотя бы взгляда.

Хотя бы той самой привычной усмешки.

Хоть чего-нибудь, что осталось бы только между нами.

Но Кэмерон даже не посмотрел на меня сразу. Сначала закончил разговор с ребятами, дождался, пока они двинутся дальше, и только потом, словно вспомнив, что я всё ещё стою рядом, повернул голову.

Наши взгляды встретились всего на секунду.

— Ривз, — спокойно произнёс он.

Всего одно слово. Моя фамилия. Я заставил себя ответить тем же спокойным тоном.

— Кэмерон.

Он коротко кивнул. Развернулся. И пошёл дальше вместе с остальными.

Я остался стоять на месте, глядя ему вслед. Вокруг по-прежнему шумел университет. Кто-то смеялся на ступенях корпуса, неподалёку хлопнула дверь, с парковки донёсся звук заведённого двигателя. Для всех вокруг это была самая обычная сцена — двое студентов обменялись приветствием и разошлись по своим делам.

Но для меня она давно перестала быть обычной.

Потому что всего минуту назад этот человек спорил со мной так, словно никого вокруг не существовало. Смотрел мне в глаза. Улыбался. Называл меня «малышом». Планировал, как обгонит меня на следующей гонке.

А потом появились люди. И между нами будто мгновенно выросла стена.

Я не чувствовал злости. Наверное, именно это пугало сильнее всего.

Я слишком хорошо понимал, почему он так поступает. Видел этот страх каждый раз, когда рядом появлялись чужие глаза. Видел, как он будто заранее готовится защищаться от чего-то, что существует только в его собственной голове.

Он не стыдился меня. Он боялся того, что этот мир сделает с ним, если узнает правду. Но от этого не становилось легче.

Потому что каждый раз, когда он делал этот шаг в сторону, мне казалось, что вместе с ним он отталкивает и меня.

Я медленно выдохнул, поправил ремень сумки на плече и один направился к парковке.

И впервые поймал себя на мысли, которую тут же захотел прогнать. Сколько ещё я смогу спокойно смотреть на то, как человек, который ночью засыпает у меня на груди, днём делает вид, будто между нами никогда ничего не было?

Таких моментов становилось всё больше, и сначала я убеждал себя, что просто начинаю обращать внимание на то, чего раньше не замечал. Но это была ложь. Я замечал потому, что это происходило всё чаще. Настолько часто, что постепенно превратилось в привычный сценарий. Я уже заранее понимал, в какой момент Кэмерон изменится. Мы могли идти рядом по университетскому двору, спокойно разговаривать о чём угодно — о новой настройке двигателя, о предстоящей гонке, о каком-нибудь преподавателе, которого оба терпеть не могли. Он смеялся, спорил со мной, иногда даже толкал меня плечом, если я особенно удачно его поддевал. А потом где-нибудь впереди появлялся кто-то из знакомых. И всё заканчивалось.

Я видел, как он буквально за секунду собирается изнутри. Его лицо становилось спокойным, почти равнодушным. Исчезала улыбка, менялся взгляд, движения становились более сдержанными. Он незаметно увеличивал расстояние между нами, словно между нами никогда и не было ничего большего, чем обычное знакомство. Иногда просто проходил мимо в длинном коридоре университета, ограничиваясь коротким кивком, таким же, каким здоровался со всеми остальными. Иногда приходил в аудиторию позже меня и нарочно садился через несколько рядов, хотя ещё утром проснулся, прижавшись ко мне так крепко, что мне пришлось осторожно освобождаться из его объятий, чтобы не разбудить. Он даже не смотрел в мою сторону во время лекции. Будто боялся, что один лишний взгляд сможет выдать его сильнее любых слов.

Бывало и по-другому. Телефон коротко вибрировал ещё до начала занятий, и я, почти не сомневаясь, уже знал, что увижу на экране.

«Не подходи сегодня. Здесь слишком много народа.»

Через несколько секунд неизменно приходило ещё одно сообщение.

«Прости.»

Каждый раз одно и то же.

Каждый раз одно и то же короткое слово.

Я никогда не устраивал сцен. Никогда не пытался спорить или переубеждать его через переписку. Просто печатал привычный ответ.

«Всё нормально.»

И почти сразу убирал телефон в карман.

Потому что понимал: если сейчас начну объяснять, что мне больно, он снова решит, будто сделал что-то непоправимое. А этого мне хотелось меньше всего.

Вот только постепенно я всё чаще ловил себя на мысли, что вру не ему. Себе. Потому что нормально уже не было.

С каждым таким сообщением внутри оставалось ещё немного пустоты. Не обиды — именно пустоты. Словно маленький кусочек наших отношений каждый раз оставался где-то за дверями университета, а вечером мы снова собирали его заново, когда оказывались вдвоём.

И самое странное заключалось в том, что дома существовал совсем другой Кэмерон. Тот, которого никто больше никогда не видел.

Стоило закрыться двери квартиры, как вся его настороженность исчезала без следа. Он снова становился шумным, живым, раздражающе упрямым и удивительно искренним. Мог внезапно обнять меня со спины, пока я готовил ужин, мог лечь головой мне на колени и ворчать, что устал после тренировок, мог без всякой причины подойти ближе и молча коснуться моих губ коротким поцелуем, а через секунду уже спорить со мной из-за какой-нибудь совершенно бессмысленной мелочи.

И ревновал. Блять, как же он ревновал.

Иногда мне казалось, что достаточно кому-нибудь задержаться рядом со мной на лишние полминуты, чтобы Кэм уже начал искать повод вмешаться. Если после тренировки со мной заговаривал кто-нибудь из гонщиков, он обязательно оказывался неподалёку. Если вечером телефон издавал звук нового сообщения, он первым поднимал голову.

— Кто это? — как бы между прочим спрашивал он, хотя слишком хорошо делал вид, что ему совершенно безразличен ответ.

— Друг.

— Какой именно друг?

— Малыш...

— Что?

— Ты сейчас серьёзно устраиваешь мне допрос?

Он тут же отворачивался, будто вопрос вообще ничего не значил.

— Я просто спросил.

— Конечно.

— Не начинай.

Я только тихо усмехался, наблюдая, как он изо всех сил пытается сохранить невозмутимое выражение лица.

Иногда эта ревность прорывалась наружу настолько неожиданно, что даже он сам не успевал остановиться.

Однажды вечером я собирался ответить на сообщение, когда Кэм, даже не отрываясь от фильма, совершенно серьёзно произнёс:

— Не забудь… трахать тебя могу только я.

В комнате повисла тишина.

Я медленно повернул голову и посмотрел на него.

Он, кажется, и сам понял, что только что сказал.

На его лице на мгновение мелькнуло выражение человека, который отчаянно хочет вернуть свои слова обратно.

— Я не это имел в виду, — буркнул он, упрямо уставившись в экран телевизора.

Я вопросительно приподнял бровь.

— Нет?

— Не смотри на меня так.

— Как именно?

— Будто сейчас начнёшь смеяться.

— А ты разве не дал мне отличный повод?

Он раздражённо вздохнул, потёр ладонью лицо и пробормотал что-то себе под нос.

— Забудь.

— Уже не получится.

— Нэйтан...

— Что?

Он наконец посмотрел на меня и недовольно нахмурился.

— Хватит ухмыляться.

Я не выдержал и всё-таки рассмеялся.

Он закатил глаза, пробормотал что-то вроде «ненавижу тебя» и демонстративно отвернулся, хотя я прекрасно видел, что уголки его губ всё равно едва заметно дрогнули.

Именно таким он был дома. Неидеальным. Ревнивым. Упрямым. Иногда совершенно невозможным. Но настоящим.

И, наверное, именно поэтому каждый раз, когда за пределами квартиры он снова превращался в холодного, отстранённого Кэмерона, мне становилось особенно тяжело.

Потому что я слишком хорошо знал человека, которого он так отчаянно прятал от всего мира.

Параллельно со всем этим наша компания жила ожиданием самой крупной нелегальной гонки сезона. О ней говорили буквально везде. В мастерских, на парковках возле университета, в закрытых чатах, где обсуждали последние слухи. Говорили, что в этот раз организаторы соберут лучших гонщиков со всего западного побережья. Что призовой фонд окажется самым большим за последние несколько лет. Что на старт выйдут люди, чьи имена обычно произносили почти с уважением. Даже место проведения держали в секрете практически до последнего дня, и это только сильнее разжигало азарт. Ставки росли с каждым днём, кто-то уже спорил на деньги, кто-то — на машины, а кто-то просто мечтал войти в число тех, кто сможет потом сказать: «Я был там».

Но сильнее всех этой гонкой жил Кэмерон.

Я давно не видел его настолько одержимым чем-то. Казалось, всё остальное временно перестало существовать. После университета он почти сразу исчезал в мастерской. Если звонил отец, он сбрасывал вызов. Если писал Райан, отвечал через несколько часов. Он мог до глубокой ночи лежать под мотоциклом, перебирая двигатель, потом внезапно вскочить, снова всё разобрать, потому что ему не понравился какой-нибудь звук, который, кроме него, никто бы даже не услышал. Он бесконечно спорил с механиками, менял настройки подвески, заказывал какие-то новые детали, пересматривал записи старых гонок, останавливая видео буквально через каждые несколько секунд, чтобы ещё раз внимательно разобрать траекторию прохождения очередного поворота. Иногда мне казалось, что он знает эту трассу лучше, чем люди, которые её строили.

В один из вечеров я приехал в мастерскую почти без предупреждения. Дверь оказалась открыта, внутри пахло горячим металлом, бензином и машинным маслом. Из старых колонок негромко играла музыка, где-то работал компрессор, а под потолком тускло мерцали длинные лампы дневного света. Кэмерон сидел прямо на бетонном полу возле своего мотоцикла. Вокруг него лежали ключи, отвёртки, разобранные детали, ноутбук с открытой телеметрией прошлых заездов и несколько распечатанных схем трассы, исписанных его собственными пометками. Он был настолько сосредоточен, что даже не заметил, как я вошёл.

Я остановился в нескольких шагах и несколько секунд просто наблюдал за ним. Он что-то быстро записывал карандашом на полях схемы, потом снова переводил взгляд на экран ноутбука, хмурился, качал головой и возвращался к мотоциклу.

— Даже не думай меня сейчас отвлекать, — неожиданно произнёс он, не поднимая головы.

Я тихо усмехнулся.

— То есть ты видел, что я вошёл?

— Нет.

— Тогда откуда знаешь, что это я?

Он наконец поднял на меня глаза, и на его губах появилась самодовольная улыбка.

— Кроме тебя сюда никто не заходит так тихо.

— Боюсь разрушить твоё единение с техникой.

— Правильно боишься.

Я рассмеялся, подошёл ближе и опустился рядом прямо на холодный бетон. Несколько секунд мы молчали. Я рассматривал исписанную схему трассы, а он продолжал что-то подкручивать в передней вилке, будто разговор совершенно не мешал ему работать.

— Настолько уверен в себе? — наконец спросил я.

Кэмерон закрутил последний болт, вытер руки тряпкой и повернулся ко мне.

В его глазах горел тот самый огонь, который появлялся только перед серьёзными заездами.

— На этот раз я тебя сделаю.

Я тихо хмыкнул.

— Правда?

— Без вариантов.

— Ты это уже говорил.

— Потому что тогда ты жульничал.

Я посмотрел на него с самым невинным выражением лица.

— Конечно.

— Не смейся.

— Почему?

— Потому что после гонки тебе будет совсем не до смеха.

Я покачал головой.

— Это угроза?

— Обещание.

Он произнёс это настолько уверенно, что я невольно улыбнулся шире. Мне всегда нравилось наблюдать за ним именно таким — азартным, упрямым, полностью уверенным в собственных силах. В такие моменты Кэмерон будто забывал обо всём остальном. О семье. О страхах. О том, что кто-то может увидеть нас вместе. Оставалась только цель, к которой он шёл с невероятным упорством.

— Малыш... — тихо сказал я.

— Что?

— Мне нравится твоя уверенность.

Он довольно усмехнулся и снова взял в руки ключ.

— Запомни её.

— Уже.

— Потому что после финиша именно её ты и будешь вспоминать.

— Думаешь?

— Знаю.

— А если всё-таки проиграешь?

Он даже не задумался.

— Не проиграю.

— Ты слишком категоричен.

— Потому что устал приезжать вторым.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Значит, всё-таки задевает?

Кэмерон фыркнул.

— Конечно задевает. Ты невыносимый.

— Спасибо.

— Не благодари.

— Я ведь всё равно тебя люблю бесить.

— Это взаимно.

Он вдруг ткнул меня пальцем в грудь так неожиданно, что я тихо рассмеялся.

— Не "посмотрим", — сказал он с такой серьёзностью, будто подписывал важный контракт. — Я тебя обгоню.

— Хорошо.

— Выиграю.

— Хорошо.

— А потом ещё целый месяц буду напоминать тебе об этом при каждом удобном случае.

Я не выдержал и улыбнулся ещё шире.

— Вот именно поэтому мне так нравится гоняться с тобой.

Он подозрительно прищурился.

— Потому что проигрывать любишь?

— Нет.

Я сделал короткую паузу, не сводя с него взгляда.

— Потому что в такие моменты ты смотришь на меня так, будто собираешься объявить мне войну.

Кэмерон тихо усмехнулся.

— Так и есть.

Он сказал это совершенно серьёзно, и я неожиданно понял, что именно сейчас люблю его, наверное, сильнее всего.

Не тогда, когда он целовал меня.

Не тогда, когда просыпался рядом.

Не тогда, когда ревновал меня к каждому встречному.

А именно сейчас.

Когда сидел на грязном бетонном полу, перепачканный машинным маслом, с горящими глазами рассказывал, как собирается наконец меня победить. Когда забывал бояться. Когда забывал притворяться. Когда не следил за каждым своим движением и не думал о том, кто может нас увидеть.

В такие моменты существовал только настоящий Кэмерон.

Человек, которого я знал лучше всех.

Человек, которого никто больше почти никогда не видел.

И именно тогда меня впервые по-настоящему испугала одна мысль.

Я был готов ждать.

Готов был терпеливо идти рядом, пока он разбирался в самом себе, пока учился не бояться собственных чувств, пока постепенно ломал стены, которые строил вокруг себя годами.

Но я больше не был уверен, что смогу бесконечно оставаться человеком, существующим только за закрытой дверью нашей квартиры.