Шипы на заре

Салима проснулась не от света. Света в этой комнате не было вообще. Она проснулась от холода. Ледяной, промозглый холод проникал сквозь тонкое шерстяное одеяло, впивался в кости, заставляя её тело дрожать мелкой, непрерывной дрожью.

Она лежала на краю огромной кровати. Амир спал на середине, раскинувшись на продавленном соломенном матрасе, и его тяжелое, ровное дыхание заполняло комнату. Он не повернулся к ней, не натянул на неё одеяло. Он просто лежал, как бревно, отгородившись от неё стеной своего равнодушия.

Салима приподнялась на локтях. Тело ломило. Особенно ныло плечо, которым она вчера ударилась о каменную стену. Она медленно села, свесив ноги с кровати. Пальцы коснулись ледяного каменного пола, и она вздрогнула, но встала.

В комнате было темно, только через узкое окно пробивался мутный, серый свет раннего утра. Лужицы этого света падали на голый пол, но не грели. Салима накинула на голову свой плотный хиджаб, заколола его булавками, как учила мать, чтобы ни один волосок не выбился, и подошла к кувшину с водой, стоявшему на полу.

Вода в кувшине была ледяной. Когда она налила её в таз и опустила руки, её пальцы мгновенно покраснели. Она набрала воды в ладони, умыла лицо. Холод обжёг кожу, прояснил сознание, но в груди всё равно осталась та тяжесть, которую невозможно было смыть.

Она расстелила молитвенный коврик. Это был её собственный коврик, который она привезла из дома отца: тонкий, выцветший, местами порванный, но чистый. Она встала на него и подняла руки, произнося слова молитвы.

— Аллаху акбар.

Её голос прозвучал тихо, хрипло. Она начала кланяться, затем опустилась в земной поклон. Лоб коснулся старого, свалявшегося ворса. И в этот момент, когда она лежала, прижавшись лицом к полу, она почувствовала, как из глаз потекли слезы. Они были горячими, обжигающими. Они падали на коврик, оставляя на нем темные пятна.

Салима не плакала вслух. Она не издала ни звука. Она просто лежала, сжимая пальцы в кулаки, и позволила слезам течь, пока они не иссякли сами. Когда она подняла голову, её глаза были красными, опухшими, но сухими.

Она убрала коврик и тихо вышла из комнаты.

Коридор дома был длинным, узким, с низким потолком. Стены были сложены из грубого, серого камня, покрытого пятнами сырости. Везде пахло плесенью, старым деревом и чем-то кислым, прокисшим. Где-то в глубине дома раздавались глухие шаги.

Салима пошла на звук. Она дошла до кухни.

Кухня была огромной, с большим очагом, сложенным из того же серого камня. В очаге тлели угли, от которых исходил слабый, угарный дым. На широком деревянном столе стояла грязная посуда: засохшие пятна от еды, разлитая вода.

Посреди кухни стояла женщина. Это была мать Амира.

Хаджа — так её звали — была сухой, костлявой женщиной лет шестидесяти. Её лицо было изрезано глубокими морщинами, кожа висела складками. На ней было тёмное, бесформенное платье, закрывающее всё тело до пят, и плотный, черный платок, повязанный так туго, что казалось, он врос в кожу.

Хаджа повернулась к Салиме. Её глаза были маленькими, глубоко посаженными, тёмными. В них не было ни капли тепла или приветствия. Только оценивающий, тяжелый взгляд, который Салима чувствовала кожей.

— Ты проспала, — сказала Хаджа. Её голос был резким, скрипучим, как несмазанная петля. — Амир встал час назад. Ты что, не слышала, как я хожу по дому?

Салима опустила голову, вжимая шею в плечи.

— Простите, — прошептала она. — Я не знала, где кухня…

— Молчи, когда с тобой говорит старшая, — оборвала её Хаджа, шагнув вперёд. Она подошла вплотную к Салиме и посмотрела на неё сверху вниз, как на грязь под своими ногами. — Ты пришла в наш дом, как безродная нищенка. У тебя нет ни богатства, ни красоты, ни ума. Тебя взяли только потому, что мой сын смилостивился над твоим нищим отцом. Ты поняла это?

Салима не поднимала головы. Её плечи дрожали, но не от страха. От унижения, которое впивалось в неё, как нож.

— Да, — прошептала она.

— Что «да»? — рявкнула Хаджа. — Отвечай чётко!

— Да, я поняла, — повторила Салима, чувствуя, как в горле встаёт комок.

— Теперь смотри, — Хаджа махнула рукой на таз с мутной, холодной водой. — Набери воды из колодца. Вымой всю грязную посуду. Потом подмети пол во всём доме. Потом замеси тесто. Потом пойдёшь в сарай, почистишь навоз за овцами. И только потом, если я буду довольна, ты сможешь помолиться. Поняла?

Салима кивнула, но Хаджа схватила её за плечо, тряхнула.

— Отвечай!

— Да, — голос Салимы сорвался. Она почувствовала, как в глазах снова защипало, но сдержалась. Она не могла позволить себе плакать при этой женщине.

Хаджа оттолкнула её, и Салима чуть не упала, удержавшись за край стола. Она посмотрела на таз с водой, стоящий на полу. Вода была покрыта тонкой плёнкой льда. И посуда — жирные сковородки, засохшие казаны, грязные тарелки, — всё это лежало горой.

Салима встала на колени, опустила руки в ледяную воду. Кожа мгновенно покрылась мурашками, пальцы занемели. Она взяла жесткую мочалку и начала тереть засохший жир. Каждое движение давалось с трудом, руки ломило от холода.

Она тёрла, пока её пальцы не покраснели, пока не стали похожи на варёные. Она не поднимала головы, не смотрела на Хаджу, которая стояла за её спиной, скрестив руки, и молча наблюдала.

Где-то через час, когда руки уже почти перестали чувствовать холод, а жир начал отходить от металла, в кухню вошёл Амир.

Он был одет в чистую рубашку, волосы были зачесаны назад. Он посмотрел на Салиму, стоящую на коленях у таза, и его лицо не выразило ничего. Он даже не остановился. Он просто прошёл мимо, взял со стола лепёшку, откусил её и вышел во двор.

Салима смотрела, как его высокая фигура исчезает в дверном проёме. Она ждала. Ждала, что он хотя бы остановится, хотя бы посмотрит на неё с сочувствием, хотя бы скажет матери, чтобы та не была так жестока.

Но он не сказал ни слова. Он даже не оглянулся.

Она снова опустила голову, вцепившись пальцами в край таза. В груди у неё что-то хрустнуло, треснуло, разлетелось на мелкие осколки. Это был не физический хруст кости. Это был хруст её надежды.

Она продолжила тереть. Вода в тазу была мутной, ледяной. Она тёрла, пока слёзы, которые она сдерживала, не потекли сами. Тёплые капли падали в ледяную воду, смешиваясь с ней, исчезая в мыльной пене.

Салима плакала, но не издавала ни звука. Она плакала и тёрла, тёрла и плакала. Её душа, которая ещё вчера была полна смутного страха, сегодня начала превращаться в ту самую мёртвую, увядшую розу.