Одноклассник по адресу

Полночь.

В десять вечера они вышли гулять. Площадь в трёх кварталах от дома Макса уже гудела — люди, фонарики, продавцы с шарами и хлопушками, и где-то вдалеке — музыка, приглушённая снегом.

Саша и Виолетта шли впереди — Виолетта держала его за руку, и её варежка была красная, а его — чёрная, и выглядели они как два разных мира, которые зачем-то переплели пальцы. Аля шла с Максом, и между ними было расстояние в рукав — привычное, тёплое, — и Аля думала: а почему бы нет? Почему бы не взять его за руку? Они ведь уже команда. Они уже «да, давай». Что мешает?

Мешал страх. Маленький, глупый, детский страх, что если она возьмёт его за руку, он почувствует, что у неё потная ладонь, и это будет неловко. И Аля засмеялась над собой — молча, внутри, — потому что бояться потной ладони в шестнадцать лет — это так глупо, что даже трогательно.

Она не взяла. Но Макс — взял. Просто, без слов, как будто это было всегда. Его рука в варежке накрыла её руку — мягко, уверенно, — и Аля почувствовала, как что-то внутри наконец-то встало на место, как деталь пазла, которую долго вертели и не могли вставить, а потом — щёлк — и всё.

Он не посмотрел на неё. Она не посмотрела на него. Они просто шли, держась за руки, и снег падал крупными хлопьями, и Виолетта обернулась, увидела их и сказала — громко, на всю улицу:

— НАКОНЕЦ-ТО!

— Виолетта! — Саша закрыл ей рот ладонью — в который раз, — и она захихикала за его рукой, и глаза у неё сияли.

Они вернулись к Максу в одиннадцать. Включили телевизор — там были уже предновогодние программы, и кто-то пел, и кто-то смеялся, и всё это было фоном, потому что настоящим был этот вечер, этот стол, эти люди. Саша и Макс играли в шашки, которые нашлись у Макса в ящике стола, — Саша проигрывал и говорил, что Макс жульничает, а Макс говорил, что Саша просто не умеет думать на три хода вперёд. Виолетта лежала на диване, закинув ноги на подлокотник, и листала что-то в телефоне, и Аля сидела рядом с Максом на полу, спиной к дивану, и чувствовала его плечо за своей спиной — тёплое, близкое, надёжное.

В двадцать три пятьдесят Виолетта села и сказала:

— Так. Подарки.

— Сейчас?! — Макс посмотрел на часы.

— Сейчас. Раньше — глупо ждать, позже — будет не до того. Давайте.

Она достала из-под дивана — откуда она там прятала, Аля не знала, — четыре свёртка. Маленькие, в разной бумаге: одна в фольге, другая в газете, третья в обрывках упаковочной бумаги, четвёртая — в простой белой, с лентой.

Виолетта раздала. Саша получил первый — в фольге. Развернул: кружка с надписью «Самый смешной». Саша покраснел до ушей.

— Это от меня, — сказала Виолетта. — Потому что ты самый смешной. Не objectively, а для меня.

— Objectively, — поправил Макс.

— Заткнись, это романтический момент.

Макс получил второй — в газете. Развернул: маленький блокнот в чёрной обложке, а на первой странице — почерк Виолетты: «Для твоих шести речей, которые ты не скажешь. Пиши.»

Макс посмотрел на неё долго и сказал:

— Спасибо, Виолетта.

Без иронии. Без привычной брони. Просто — спасибо.

Але достался третий — в упаковочной бумаге. Внутри был шарф. Серый, мягкий, вязаный, не такой огромный, как Виолеттин, но такой же уютный. Аля развернула его, прижала к лицу и почувствовала запах — лаванда, что-то цветочное, не похожее на Виолеттины духи, а на что-то другое, новое.

— От меня, — сказала Виолетта. — Чтобы ты не мёрзла.

— Я не мёрзну, — Аля улыбнулась.

— Будешь. Я видела, как ты дрожишь на улице. Ты не умеешь одеваться, Аля. Это факт.

— Ладно, факт, — Аля обняла её.

Четвёртый свёрток — в белой бумаге с лентой — Виолетта положила перед собой.

— А мне? — спросила Виолетта.

— Тебе, — сказал Саша.

Он достал из кармана маленькую коробочку — не ювелирную, простую, картонную, — и Виолетта открыла её: внутри — брелок. Маленький, серебристый, в виде... Аля не сразу поняла. Потом увидела: волейбольный мяч.

— Потому что мы — волейбольные стратеги, — сказал Саша. — И потому что я не умею дарить подарки, но это... ну, это про нас. Всех.

Виолетта молчала. Потом обняла его — крепко, так что он не успел среагировать, — и Аля видела, как по её щеке скатилась одна слеза, которую Виолетта тут же вытерла рукавом и сказала:

— Я не плачу. Это аллергия. На мандарины.

Никто не поверил. Никто не сказал.

Потом Аля достала свои подарки — из рюкзака, который весь вечер стоял у двери. Виолетте — набор для творчества: краски и блокнот, потому что Виолетта однажды сказала, что хотела бы рисовать, но ей «некогда и нечего». Саше — наушники, потому что его старые сломались, и он слушал музыку в одном, что бесило весь класс. Максу — она положила свёрток отдельно.

Макс развернул. Внутри — закладка для книг. Деревянная, с выжженной надписью: «Команде — быть.»

Он посмотрел на неё, и Аля вдруг испугалась — мало ли, вдруг это глупо, вдруг он ждал что-то другое, — но Макс сказал:

— Это лучший подарок.

И Аля знала, что он не врёт.

В двадцать три пятьдесят пять они включили куранты — тот самый момент, когда все в стране смотрят на одни часы, и время становится общим, и кажется, что ты — не один, а часть чего-то огромного, тёплого, новогоднего. Саша обнял Виолетту. Макс сидел рядом с Алей, и их плечи касались, и гирлянда мигала, и на экране башня била — один, два, три...

— Десять! — кричала Виолетта.

— Девять! — поддакивал Саша.

— Восемь, семь, шесть... — Аля и Макс вместе, и их голоса звучали в унисон, и это было так просто и так правильно, что Аля подумала: вот оно. Вот этот момент. Не одиночный, не случайный — а общий. Их.

— Один!

Куранты пробили. За окном грохнули фейерверки — далеко, близко, со всех сторон, — и небо расцветило красным, золотым, белым, и снег, падающий в этом свете, казался цветным.

Виолетта чокнулась бокалом безалкогольного сидра с Сашей. Аля подняла свой бокал — Макс чокнулся с ней, и их пальцы соприкоснулись через стекло, и было что-то в этом касании такое тихое и такое большое, что Аля не нашла слов, а просто улыбнулась.

— С Новым годом, — сказал Макс.

— С Новым годом, — сказала Аля.

Виолетта, не отпуская Сашу, сказала:

— Я вас всех люблю.

— Мы тебя тоже, — сказал Саша и покраснел.

— И вы двое, — Виолетта показала на Алю и Макса, — тоже любите друг друга. Я вижу. Не спорьте.

Аля не спорила.