Одноклассник по адресу

Тридцать первое.

Аля проснулась от запаха мандаринов — папа уже чистил их на кухне, и по квартире плыл сладкий, чуть горьковатый аромат, который означал одно: сегодня тридцать первое декабря.

За окном было минус восемь и солнце — яркое, зимнее, низкое, от которого снег на крышах блестел так, что больно глазам. Аля лежала и смотрела в потолок, и думала о том, что через несколько часов она будет на кухне у Макса — резать, варить, смешивать — и от этой мысли внутри становилось горячо и тесно, будто туда налили тёплый чай.

Папа проводила её у двери:

— Не поздно?

— Пап, нас четверо. Мы готовим, потом гуляем, потом куранты.

— Я знаю, что вас четверо. Я знаю, что двое — мальчик и девочка, а ты и Макс — тоже мальчик и девочка.

— Пап.

— Я просто говорю. Что я знаю.

— Мы позвоним в полночь.

Папа поцеловала её в лоб и подмигнул — подмигнул! — и Аля выскочила за дверь, пока не начался разговор, из которого нет выхода.

Виолетта ждала у подъезда Макса — в огромном сером пальто, в шапке-ушанке, с двумя авоськами, из которых торчали пучки укропа и что-то, завёрнутое в фольгу.

— Я принесла селёдку. Мама сделала. И укроп. Зачем укроп — не знаю, но мама сказала «обязательно».

— А я принесла картошку, яйца, морковь и горошек. Классический набор.

— Мы как хирурги, — Виолетта подмигнула. — Только пациенты — овощи.

Макс открыл дверь — в футболке с логотипом какой-то группы и тапочках, и Аля впервые увидела его дома, и это было странно и приятно одновременно. Квартира была маленькая, аккуратная, с книжной полкой у стены и гирляндой — настоящей, мигающей, — обмотанной вокруг подоконника, потому что ёлки не было, а была высокая напольная лампа, которую Макс обвил гирляндой и назвал «ёлкой-имитацией».

— Это стильно, — сказала Виолетта без тени иронии.

— Это всё, что я нашёл, — сказал Макс.

Саша пришёл через десять минут — с пакетом, в котором были мандарины, конфеты и почему-то один банан.

— Почему банан? — спросил Макс.

— Не знаю, мама положила. Наверное, для витамина.

Виолетта взяла банан, положила на стол и сказала:

— Пусть будет. На счастье.

Кухня у Макса была маленькая, но светлая. Саша был отправлен в комнату — чистить мандарины и резать колбасу, — а Аля и Виолетта заняли кухню, и началось.

Аля варила картошку и морковь — она знала, сколько, потому что делала оливье каждый год с мамой, и руки помнили порядок: картошку в холодную воду, морковь рядом, яйца отдельно, таймер на телефоне. Виолетта чистила селёдку — аккуратно, по косточке, и комментировала каждую:

— Вот эта кость — за бывшего. Вот эта — за контрольную по физике. Вот эта — за Макса, который не купил ёлку.

— Я купил гирлянду! — крикнул Макс из комнаты.

— Гирлянда — это не ёлка! — крикнула Виолетта в ответ.

Аля резала лук и плакала — натурально, от лука, — и Виолетта смотрела на неё и говорила:

— Ты красивая даже когда плачешь от лука. Я бы плакала некрасиво.

— Ты никогда не плачешь некрасиво, Виолетта. Это физически невозможно.

Виолетта засмеялась и обняла её — прямо у плиты, среди кастрюль и разделочных досок, — и Аля подумала: вот оно. Вот это и есть. Не_SMS_и_чат — а стоять на чужой кухне, обниматься, пахнуть луком и укропом, и знать, что всё правильно.

Макс заглянул в кухню:

— Чем пахнет?

— Счастьем, — сказала Виолетта. — И майонезом.

— Это одно и то же, — сказал Макс, и Аля кинула в него полотенцем.

Он поймал его одной рукой, и их взгляды встретились — на секунду, на две, — и Аля увидела в его глазах то самое: тёплое, новое, настоящее. Он стоял в дверях своей кухни, в тапочках и растянутой футболке, и смотрел на неё так, будто она — лучшее, что произошло в его декабре. И Аля знала, что она смотрела на него так же.

— Куда это? — спросил Саша из комнаты, и Виолетта метнулась к нему с криком «Не трогай икру, это на бутерброды!».

Они остались вдвоём на кухне. Картошка булькала в кастрюле. Гирлянда мигала из комнаты — красный, синий, жёлтый. За окном темнело ранним зимним вечером, и фонари загорались один за другим, как огоньки на ёлке, которой не было.

— Нервничаешь? — спросил Макс тихо.

— Нет, — соврала Аля.

— Я тоже нет, — сказал он. — Тоже вру.

Она засмеялась, и он засмеялся, и их смех слился с бульканьем кастрюли и дальним голосом Виолетты, которая объясняла Саше, что икру нельзя мазать ножом, её надо класть ложечкой.

К семи вечера стол был накрыт. Оливье в большой миске, селёдка под шубой слоями — Виолетта выровняла верхний слой майонезом так, что он блестел, как зеркало, — бутерброды с икрой, мандарины в вазе, тот самый банан «на счастье» рядом, и чайник, который не успевал остыть. Гирлянда мигала. Макс включил музыку — что-то тихое, джазовое, что Аля не знала, но которое подходило к тёплому свету и запаху укропа так, будто было написано специально для этого вечера.

Виолетта оглядела стол и сказала:

— Это красиво.

И, что удивительно, не шутила.