Волкодав. Во власти страха

На сегодняшней разгрузке Лестюхин чувствовал себя особенно неприятно — липкое, гнетущее ощущение сковало грудь, будто кто‑то невидимый сдавил её железной хваткой. Мало того что ему опять придётся лицезреть эту уродливую маску, так ещё и из‑за налёта на один из складов он привёз меньше сырья, чем должен был. Воздух вокруг был пропитан запахом химикатов — едким, въедающимся в кожу, а тусклое освещение склада подчёркивало серые, потрескавшиеся стены, на которых плясали неровные тени от движущихся фигур.

— Мы закончили, — отрапортовал один из прихвостней Диониса, вытирая руки о промасленную тряпку и бросая её в сторону контейнера.

— Замечательно, — произнёс Дионис недовольно. — Пойду переговорю с нашим алхимиком.

Фобос, как всегда, стоял поодаль и молча наблюдал за разгрузкой химикатов.

— Мы сегодня закончили, — произнёс Дионис нервозно, стараясь не задерживать взгляд на Фобосе.

— Груза меньше, чем обычно, — заметил Фобос, но в его голосе не было недовольства, лишь холодная констатация факта.

— Ну да, в этот раз поменьше, — Дионис пожал плечами, пытаясь изобразить небрежность.

— Но я вам передал ровно столько наркотиков, сколько должен был, — произнёс человек в маске.

— Можешь дать поменьше в следующий раз, думаю, это будет справедливо, — произнёс Дионис.

— Что случилось?

— Проводка на одном из складов коротнула, — попытался отшутиться Дионис, нервно усмехнувшись, но весело ему не было. Его взгляд метался по помещению, избегая встречи с глазами Фобоса.

— Звучит не очень убедительно, — отозвался тот, слегка наклонив голову.

— Мне всё равно, как это звучит, — произнёс Дионис. — Мои дела тебя не касаются.

— Ошибаетесь, — сказал Фобос, поворачиваясь к собеседнику всем телом. Его движения были плавными, почти гипнотическими. — Мы же с вами партнёры, ваши проблемы сказываются на мне, я получаю меньше сырья.

— Завёлся у нас в городе один деятель, — стараясь не смотреть на маску, сказал Дионис после паузы, — вернее, уже не один.

— Расскажите поподробней, — заинтересовался Фобос.

Лестюхин рассказал ему о человеке в маске, который вот уже полгода мешает предприимчивым людям вести свои дела, кошмаря их каждую ночь: о внезапных нападениях, сорванных сделках, панике среди подчинённых, о том, как этот неуловимый мститель появляется из темноты, словно призрак, и исчезает, оставляя после себя хаос и страх.

— Интересный экземпляр, — задумчиво произнёс Фобос, слегка покачивая головой. — Думаю, я смогу помочь вам с этим неравнодушным гражданином. — В его словах прозвучала странная, пугающая уверенность.

— А ты у нас не только химик, но ещё и киллер? — спросил Дионис.

— У меня много талантов, — улыбаясь под маской, сказал Фобос.

— Не вижу у тебя пистолета или ножа, — бросил Дионис, хмуро разглядывая собеседника.

— Поверьте, есть оружие пострашней ножа или пистолета, и скоро ваш… Как вы его назвали?

— Волкодав, — презрительно бросил Дионис.

— Скоро ваш Волкодав с ним познакомится, — произнёс Фобос медленно. — Вот как мы поступим…

***

Один из информаторов, нервно теребя край потрёпанной кепки, поделился с Щербиным информацией о крупной сделке этой ночью — голос его дрожал, а глаза то и дело метались по сторонам, будто он опасался, что за ним следят. Понимая, что в такие сжатые сроки подготовить и согласовать операцию у него не получится, Илья связался с Волкодавом, коротко обрисовав ситуацию в паре лаконичных фраз, в надежде, что тот сможет сорвать сделку.

Визуальный осмотр территории подтвердил информацию: тускло освещённый склад на окраине города, окружённый ржавым забором с торчащей проволокой, несколько припаркованных фургонов с затемнёнными стёклами, редкие фигуры охранников, мелькающие у ворот, — всё указывало на то, что здесь готовится что-то серьёзное. В воздухе витал запах гари и машинного масла, а вдалеке слышался гул проезжающих поездов. Волкодав, Алабай и Борзов ворвались на склад под грохот выбитой двери — металл с визгом отлетел в сторону, осыпая бетонную площадку осколками стекла. Алабай с рёвом бросился вперёд, его массивная фигура заслонила свет из окон, а тяжёлые ботинки гулко стучали по бетонному полу. Кулак врезался в челюсть одного противника, локоть пришёлся в солнечное сплетение другого. Борзов тем временем обезвреживал одиночек. В какой-то момент юноша допустил ошибку: мужик с татуировками на руках подсечкой сбил его с ног, уронил на грязный бетонный пол, покрытый пятнами масла. Здоровяк с металлической битой, ухмыляясь, замахнулся, готовясь обрушить её на голову Борзова. Тот успел лишь вскинуть руку в отчаянной попытке защититься, как вдруг раздался выстрел — пуля попала нападавшему в плечо, и тот взвыл от боли, выронил биту и отшатнулся, схватившись за рану. Борзов, воспользовавшись моментом, быстро вскочил на ноги и ударил противника сначала по колену, а затем, не давая опомниться, мощным апперкотом по челюсти. Он коротко кивнул прикрывшему его Алабаю — тот в этот момент уже сшиб с ног очередного громилу и двинулся дальше, расчищая путь.

Волкодав двигался хладнокровно и уверенно, не замечал хаоса вокруг. Он использовал окружение — отталкивался от стеллажей, чтобы набрать скорость, перехватывал оружие нападавших и тут же пускал его в ход, парировал удары и контратаковал с такой скоростью, что противники не успевали среагировать. Когда количество противников стремилось к нулю, произошло то, чего троица не ожидала: сзади раздались шаги, и в помещение вошли новые бойцы — не обычные громилы, а явно подготовленные профессионалы. Их движения были выверенными, синхронными, они рассредоточились по залу, беря троицу в полукольцо, держа оружие наготове. Алабай сделал несколько выстрелов, чтобы заставить врагов отступить и дать своим напарникам возможность сблизиться. Волкодав, видя, что Борзов начинает теряться под давлением противников — юноша на секунду замешкался, пропустил удар в бок и едва устоял на ногах, — постарался взять на себя побольше врагов. Кулаки, колени, логти — всё шло в ход. Один противник бросился на него с ножом — Волкодав перехватил его руку, вывернул, заставил выронить оружие, а затем коротким ударом в висок отправил в нокаут. Другой попытался зайти сбоку — Волкодав развернулся, встретил его коленом в живот, а когда тот согнулся, добавил локтем в затылок.

Алабай действовал грубо, но эффективно, не стесняясь пользоваться своей массой и грубой силой. Его кулак, тяжёлый, как кувалда, врезался в челюсть очередного противника, тот отлетел к стене и сполз по ней, потеряв сознание. Борзов держался неплохо, уворачиваясь, парируя, контратакуя, ровно до того момента, как один из противников не достал пистолет. В этот момент юноша застыл на месте, все его мышцы закаменели. Волкодав увидел это краем глаза и мгновенно принял решение. Резким движением он сорвал с пояса подарок от Рындина, поводок, и нажал на спусковой крючок. Трос с острым наконечником пробил насквозь руку боевика, сжимавшую пистолет, и Волкодав резким рывком притянул его к себе, уводя тем самым Борзова с линии выстрела. Но в этот самый момент один из врагов оглушил Волкодава мощным ударом по голове — тяжёлая металлическая труба опустилась на затылок, и тот покачнулся, теряя ориентацию.

Алабай попытался прорваться к нему, но тут раздались выстрелы из автоматов — подоспело подкрепление, и оно явно не собиралось махать кулаками. Пули засвистели вокруг, выбивая щепки из деревянных ящиков, оставляя отметины на стенах. Схватив Борзова за рукав, Алабай буквально оттащил его за массивный стальной контейнер. Быстрым движением он снял с ремня дымовую шашку, выдернул чеку и метнул её в сторону противников. Через мгновение образовалось большое и плотное облако дыма — оно скрыло их от глаз врагов, давая возможность покинуть склад. Борзов, стиснув зубы, рвался в бой, видя, как враги, окружив Волкодава, наносят ему множество ударов с разных сторон: один пинает в живот, другой бьёт прикладом по спине, третий замахивается дубинкой. Но Алабай силой вытащил его со склада, волоча за собой, пока пули свистели над головами. Последнее, что они увидели, было как Волкодав получает удар прикладом по голове и обмякает, оседая на бетонный пол, а вокруг него продолжают кружить враги, готовые добить поверженного противника.

***

Буквально залетев в убежище, Никита стянул с себя капюшон и, срывая маску резким движением, пнул стул так, что тот с металлическим лязгом отлетел к противоположной стене. Он злился на себя за то, что допустил ошибку в бою, злился на Сашу за то, что тот пришёл ему на выручку, открываясь для атаки противника, злился на Добрынина за то, что они бежали. Кровь вскипела в жилах, адреналин ещё пульсировал в висках, а в груди клокотала ярость, смешанная с чувством вины. Не в силах сдержать порыв, юноша с размаху перевернул один из металлических столов.

— Успокойся! — строго, по‑командирски рявкнул Никита, снимая маску.

— Успокоиться?! — метнув молнии из глаз, крикнул юноша. — Мы бросили Сашу! Как тут можно успокоиться.

— Мы его не бросали, — пытаясь выглядеть уверенно, сказал Никита, делая шаг вперёд и пристально глядя Андрею в глаза. — Это была вынужденная мера.

— Бросать друзей — это вынужденная мера? — никак не мог остыть Андрей.

Добрынин промолчал, чувствуя, как внутри всё сжимается от тяжести ситуации. Он бывал в тяжёлых ситуациях во время службы на Ближнем Востоке — в засадах, под обстрелами, в окружении превосходящих сил противника, — но ситуация, которая требовала от него оставить товарища на поле боя, произошла с ним впервые.

— Послушай, — сказал он, понизив голос. — Если бы мы все трое попались врагу, всё бы закончилось, понимаешь? Мы бы проиграли.

— А так мы не проиграли? — с горечью бросил Андрей, отводя взгляд в сторону.

— Ещё нет, — твёрдо ответил Никита. — Мы с тобой ушли целыми, сейчас нам нужно выдохнуть и придумать, как вытащить Сашу. Эмоции нам в этом не помогут.

— И как мы его вытащим? — постепенно успокаиваясь, спросил Андрей. Его плечи опустились, а дыхание стало ровнее.

— Пока не знаю, — честно ответил Никита. — Но мы обязательно что‑то придумаем. Мы не оставим его.

— Может, свяжемся с Брагиным? — предложил юноша, чуть оживляясь. — Возможно, он что‑то придумает.

— Нет, — облокотившись на уцелевший стол, сказал Добрынин, покачав головой. — Нельзя сообщать Брагину, что Саша в плену.

— А какие у нас ещё варианты? — растерянно спросил Андрей.

— Можешь помолчать, мне нужно подумать, — произнёс Никита, закрывая глаза на мгновение и делая глубокий вдох. Он пытался собрать разрозненные мысли в единую картину, отсеять лишнее, выделить главное.

— Мы обратимся к Рындину, — проговорил Никита, выпрямляясь и глядя прямо на Андрея.

— И чем он нам поможет? — недоверчиво спросил юноша, хмуря брови.

— Он отследит Сашу по его телефону, — пояснил Добрынин.

— И как я сам не додумался, — вспоминая о наличии устройства связи, сказал Андрей. — Тогда не будем терять времени.

Андрей так и не понял, каким образом Добрынину удалось узнать домашний адрес Рындина, но сейчас это было не важно — тревога, словно электрический ток, пробегала по всему телу, подгоняя вперёд. Юноша настойчиво постучал в чёрную металлическую дверь, затем ещё раз, чуть громче.

— Что вам нужно? — раздался женский голос из-за двери, приглушённый металлом.

— Откройте дверь, — грубо сказал Андрей, чеканя слова, и тут же почувствовал, как его одёргивает Добрынин.

— Пожалуйста, откройте дверь, — произнёс Никита. — Нам срочно нужно переговорить с Кириллом Степановичем.

— Кто вы? — спросила женщина.

— Я работаю охранником в «Петрополис групп». Кое-что произошло, — ответил Добрынин, подбирая слова так, чтобы не вызвать панику.

Пустив незваных гостей внутрь, женщина прошла в спальню — её шаги, приглушённые ковровым покрытием, затихли за дверью. Рындин вышел к ним в домашнем халате, небрежно запахнутом на груди, с взъерошенными волосами и полуоткрытыми глазами, ещё не до конца вырванный из объятий сна. В воздухе витал слабый аромат травяного чая и домашней тишины, резко контрастирующий с напряжением, которое принесли с собой гости.

— Что случилось? — пробормотал он полусонным голосом, потирая лоб и пытаясь сфокусировать взгляд.

— Кое-что произошло, мы можем поговорить? — стараясь не нагнетать атмосферу, сказал Добрынин.

— Что случилось? — повторил Рындин.

— Это касается нашего внерабочего проекта, — произнёс Андрей нетерпеливо, и эти слова подействовали на Рындина как холодный душ. Услышав это, глаза мужчины быстро раскрылись, сон сняло как рукой — он мгновенно преобразился.

Все трое прошли в небольшую комнату, которая использовалась как кабинет: захламлённый стол с разбросанными бумагами, полки с техническими справочниками, мигающий индикатор сервера в углу.

— Что стряслось? — спросил Рындин, усаживаясь на кресло.

Добрынин быстро обозначил, в какой ситуации они находятся. Выслушав, Рындин включил компьютер — экран загорелся синим светом, отразившись в его сосредоточенных глазах, — и принялся за работу: пальцы забегали по клавиатуре, на мониторе замелькали строки кода, схемы, карты.

— У вас получится его отследить? — тревожно спросил Андрей.

— При желании отследить можно практически что угодно, — не отрываясь от монитора, сказал мужчина.

— Сколько это займёт времени? — спросил Добрынин.

— Терпение, молодые люди, терпение, — отозвался Рындин с лёгкой усмешкой.

Через минуту Рындин установил координаты Саши, и он аккуратно записал их на бумажке.

— Старое заброшенное здание в безлюдном месте, — сказал он, передавая бумажку Добрынину. — Судя по сигналу, он там.

— Спасибо, — произнёс Андрей, уже готовясь покинуть кабинет, мысленно уже мчавшись к цели.

— Если вы подождёте ещё минуты две, я смогу найти точный план здания, — остановил его Рындин, не отрываясь от экрана. — Тут есть архивные чертежи — будет легче сориентироваться внутри.

— Нет у нас двух минут, — нетерпеливо выпалил юноша.

— Он прав, — согласился Никита. — Мы немедленно выезжаем туда.

— Ладно, тогда я пришлю план на ваши устройства, сможете ознакомиться с ним уже на месте, — не препираясь, сказал Рындин, быстро вбивая команды.

— Спасибо за помощь, и извините, что побеспокоили, — сказал Добрынин, направляясь к выходу.

Снаряжение они взяли с собой, поэтому смогли сразу же направиться в нужное место. Прохладный ночной воздух обдавал их лица, охлаждая горячие головы и немного проясняя мысли. Ветер шевелил волосы, а фары редких машин вдалеке мигали, как далёкие звёзды. Каждый из них думал только об одном: лишь бы успеть, лишь бы Саша был ещё жив — эта мысль, словно маятник, билась в сознании, подгоняя их вперёд, к тёмному силуэту заброшенного здания, маячащему на горизонте.

***

Очнулся Саша в полумрачном захламлённом помещении без окон — воздух здесь был пропитан затхлостью и едва уловимым запахом сырости. Он попытался встать, но не смог: руки и ноги были туго стянуты толстой верёвкой. Пояс с его снаряжением валялся в стороне, небрежно брошенный, словно ненужная вещь. Но, пожалуй, самым пугающим было то, что рядом с ним лежала маска. Осознание того, что кто‑то узнал его личность, разливалось по всему телу ледяными волнами, проникая вглубь.

— Уже очнулись? — раздался мужской голос из‑за спины, низкий и ровный, лишённый каких‑либо эмоций. — Чудно.

Саша попытался повернуться, превозмогая тяжесть в теле, но резкая головная боль тут же сковала его, вспыхнув яркой вспышкой перед глазами и заставив на мгновение потерять ориентацию в пространстве.

— Кто ты? — спросил он, с трудом фокусируя взгляд и видя перед собой смутную фигуру в маске и балахоне.

— Кто ты? — презрительно повторил Фобос, и в его голосе прозвучала насмешка, смешанная с каким‑то почти научным любопытством. — Это один из самых важных вопросов для человека. Я учитель.

— Не похоже, — хрипло бросил Саша.

— Пусть мой облик вас не вводит в заблуждение, — невозмутимо продолжил Фобос. — Я учу людей смотреть в глаза правде, и, столкнувшись с ней, они становятся лучше.

— Так ты называешь продажу наркотиков, от которых люди сходят с ума?

— К сожалению, не все могут совладать с тем, что сидит глубоко в них, — отозвался Фобос, обдавая Кулишера липким, холодным взглядом, который, казалось, проникал под кожу, изучая самые потаённые уголки души. — Таков отбор. Слабые гибнут, сильные выживают — естественный порядок вещей. Я ответил на ваш вопрос, теперь ответь на мой. Кто ты? — фигура в маске чуть склонила голову, наслаждаясь моментом.

Саша не намеревался играть в эти игры — он рванулся вперёд, превозмогая боль, пытаясь разорвать верёвки, но те лишь врезались глубже.

— Александр Фёдорович, — произнёс Фобос с какой‑то странной, едва уловимой ноткой уважения в голосе, — ваша физическая форма впечатляет, но разорвать эти канаты вы не сможете.

— Я всё знаю, — произнёс Саша со злобой, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

— И что же вы знаете? — В голосе Фобоса прозвучало лёгкое любопытство.

— О твоём плане, о событиях в Китае.

— И кто же вам всё это поведал?

— Старая знакомая, — произнёс Саша и тут же осёкся, удивлённый собственной оплошностью.

— Кажется, вы сказали лишнее, — довольно произнёс Фобос, указывая рукой на флакон с мутноватой жидкостью и шприц, лежащие на старом деревянном ящике неподалёку. — Не вините себя.

— Что ты мне вколол? — Вновь попытавшись освободиться, произнёс Саша, чувствуя, как по телу разливается странное ощущение — не то лёгкости, не то отстранённости, будто мир вокруг начал терять чёткие очертания.

— Не буду наскучивать вам сложными названиями, — спокойно ответил Фобос. — В массовой культуре подобные препараты называют сывороткой правды. Вы второй пациент, на котором я испытываю эту формулу.

— Тогда я лучше помолчу, — процедил Саша сквозь зубы, стараясь взять себя в руки и не поддаваться действию препарата.

Фобос взял в руку маску Волкодав и всмотрелся в неё, словно пытаясь прочесть в её чертах какие‑то скрытые знаки. Затем, неожиданно, он разразился коротким, сухим смешком, который эхом отразился от стен помещения.

— Почему вы её носите? — спросил он, роняя маску на землю, где она осталась лежать, словно убитое существо.

— А почему ты носишь свою? — бросил Саша, стараясь, чтобы вопрос прозвучал вызывающе, а не как отчаянная попытка перехватить инициативу.

— Обычно на своих сеансах я задаю вопросы, — недовольно сказал Фобос, чуть нахмурившись, но затем вдруг его настроение неожиданно сменилось. — Впрочем, почему бы не сделать исключение, — произнёс он, и в его голосе зазвучали игривые нотки.

Саша, стиснув челюсти, пытался придумать, как ему выйти из этого положения, сканируя пространство вокруг себя острым, цепким взглядом, анализируя каждую деталь: расстояние до пояса, расположение ящиков, угол падения тусклого света, пробивающегося откуда‑то сверху. Если добраться до пояса, то с помощью клыка он мог бы разрезать верёвку. Он должен был найти способ сделать это.

— Видите ли, Александр Фёдорович, — Фобос произнёс имя особенно чётко, получая буквально физическое удовольствие от знания личности собеседника, — дело не в самой маске, а в лицах, из которых она сделана. Когда‑то эти лица преподали мне отличный урок, стали своего рода катализатором той трансформации, что превратила меня в того, кто я есть сейчас.

Саша всмотрелся в эту маску — жуткое творение, сшитое из мужского и женского лица, застывших в выражении неподдельного ужаса. Швы, толстые и неровные, проступали тёмными линиями, подчёркивая противоестественность этого союза, а пустые глаза будто продолжали смотреть сквозь время, храня в себе невысказанные крики и мольбы.

— И чему же они тебя научили? — спросил Саша.

— Что помощи ждать неоткуда, — признался Фобос, и в его голосе на мгновение проступила какая‑то почти исповедальная откровенность, будто он делился самым сокровенным. — Что никто не придёт и не выручит тебя, что единственный человек, который способен тебе помочь, — это ты сам. И что со страхом можно работать, превращать его в инструмент, в оружие, в топливо для воли.

— Чьи это лица? — Пытаясь собрать как можно больше информации, задал вопрос Саша, не отрывая взгляда от маски.

— У любого любопытства должны быть границы, — давая понять, что ответа не будет, произнёс Фобос. Кулишеру показалось, что ему действительно не хочется вспоминать, кому принадлежат эти лица, что воспоминание вызывает в нём что‑то вроде болезненного спазма, заставляет на мгновение сжаться изнутри. — Итак, почему вы носите свою маску?

Вопрос прозвучал неожиданно весомо, будто исходил не от фигуры в маске, а из самого нутра Саши, из тех глубин его сознания, куда он сам боялся заглядывать.

— Я… я… — начал бормотать он, но тут же прикусил язык, чувствуя, как резкая боль отрезвляет, возвращает к реальности.

— Отдам вам должное, вы неплохо справляетесь, — произнёс Фобос с едва уловимой ноткой восхищения. — Но вы сломаетесь, просто чуть позже. А пока я сделаю предположение. Возможно, маска — это своеобразная психологическая перегородка. Вы совершаете жёсткие, я бы даже сказал, жестокие вещи по отношению к преступникам, некоторые из них навсегда останутся калеками. Маска позволяет вам не брать за это ответственность. Ведь людям ломает кости не Александр Кулишер, нет. Александр занимается благотворительностью, возглавляет фонд, призванный помогать людям. Волкодав — вот кто причиняет людям боль. Я прав?

Саша продолжал молчать, прикусывая щёки изнутри так сильно, что почувствовал металлический привкус крови, ощутил, как тонкие струйки стекают по внутренней стороне рта.

— Вы думаете, что маска поможет сдержать вашу Тень, того монстра, который сидит в вас, — голос Фобоса стал тише. — Но откуда он взялся?

Саша держался из последних сил, стискивая челюсти, пытаясь удержать внутри бурю эмоций, не дать ей вырваться наружу.

— Может быть, я ошибся? — Задал вопрос Фобос, не ожидая ответа, — возможно, что‑то другое заставляет вас облачаться в этот наряд, что‑то более личное, глубокое. Почему вы носите маску? От чего бежите? — фигура в маске подошла ближе, нависнув над Кулишером, её силуэт заполнил всё пространство перед глазами, отбрасывая длинную тень, будто сама тьма сгустилась вокруг.

Последний вопрос ударил по Саше особенно отчётливо, вонзился в сознание, как раскалённый гвоздь. Он почувствовал, что дошёл до своего предела, что больше не может молчать, что слова вот‑вот вырвутся наружу, обнажая то, что он так тщательно прятал. Но тут раздались звуки драки: глухие удары, звон металла, сдавленные вскрики. Это Алабай и Борзов вошли внутрь, сметая каждого, кто встаёт у них на пути.

— Похоже, наш разговор закончен, — произнёс Фобос, в его голосе прозвучала досада, почти раздражение от того, что игра прервалась в самый интересный момент. — Позвольте перед уходом сделать вам подарок.

Он достал инъектор. Волкодав почувствовал укол в районе шеи — короткий, почти незаметный, но мгновенно отдавшийся во всём теле волной странного оцепенения. Через минуту в помещение вошёл Алабай и разрезал верёвки, к этому моменту Фобос уже исчез, растворившись в полумраке, будто его и не было. Но вопросы, которые он задавал, никуда не делись — они продолжали звучать в голове Саши, эхом отдаваясь в сознании.

***

Саша сидел на мотоцикле спереди, вцепившись в руль, а Добрынин придерживал его сзади, обхватив за туловище, — благо его железный конь был массивным, с удлинённым сиденьем, и места вполне хватало двоим. Укол Фобоса давал о себе знать. Во время поездки на высокой скорости размытые очертания города проносились мимо, создавая не очень приятную, болезненную картину: свет фонарей давил на глаза, заставляя щуриться, здания словно неестественно нависали над улицей, громоздкие и угловатые, давили своей тяжестью, отбрасывая уродливые тени, которые напоминали скрученные пальцы, тянущиеся из асфальта, будто пытаясь схватить мотоцикл за колёса.

Холодный душ немного отрезвил состояние Саши — капли воды стекали по лицу, смывая пот, грязь и кровь, возвращая к реальности. Никита и Андрей кружились вокруг, оказывая помощь.

— Тебе нужно сделать МРТ, — сосредоточенно произнёс Добрынин, накладывая шов на висок Саши.

— Обязательно, — ответил Саша, принимая от Борзова пакет со льдом, который тут же приложил к шее, ощущая, как холод пробирает до костей, снимая спазм.

— Тебе неслабо досталось, — с тревогой сказал юноша, осторожно осматривая синяки и ушибы на теле наставника.

— Бывало и хуже, — хрипло отозвался Саша. — Как вы меня нашли?

— Рындин помог, — пробормотал Добрынин, затягивая последний шов с особой тщательностью.

— Шрам останется? — бодро спросил Саша, стараясь скрыть усталость за нарочитой лёгкостью тона.

— Посмотрим, — тяжело ответил Добрынин, отводя взгляд; в его голосе прозвучала сдержанная озабоченность, а между бровей залегла глубокая складка. — Думаю, нам нужно кое-что обсудить.

— Что? — спросил Кулишер, внимательно глядя на друга.

— Я обнаружил тебя без маски, — Добрынин сделал паузу, подбирая слова, — означает ли это…

— Да, кое-кто раскрыл мою личность, — признал этот неприятный факт Саша.

— Кто? — резко спросил Никита.

— Он не представился, но он тоже носит маску, — рассказал Саша, вспоминая ту встречу.

— Что ты о нём знаешь? — аккуратно спросил Никита, вцепившись взглядом в друга.

— С чего ты решил, что я что-то о нём знаю? — Саша слегка нахмурился.

— Можешь называть это интуицией, — усмехнулся Никита.

— Ладно, — проведя рукой по лицу, произнёс Саша, чувствуя, как усталость накатывает новой волной. — Некоторое время назад этот человек устроил атаку в одном из китайских городов.

— Атаку? Как? — Никита подался вперёд.

— Использовав какое-то психотропное вещество, — пояснил Саша. — Оно вызывает мощный психоз, люди теряют контроль над собой, могут навредить себе или окружающим.

— Погоди, — остановил его Андрей. В его глазах мелькнуло озарение. — Я слышал о похожих симптомах. Недавно на улицах Петрополя появился новый наркотик в виде ингалятора. Тут есть какая-то связь?

— Есть, — подтвердил Саша. — Это дело рук одного и того же человека.

— С чего ты решил? — спросил Никита.

— Моя старая знакомая поделилась со мной сведениями, — ответил Саша.

— Что за знакомая?

— Она входит в состав китайской делегации, которая ведёт переговоры с «Петрополис групп».

— Значит, твоя старая знакомая, которая крутится в бизнес-среде, рассказала тебе историю о мужчине в маске, который отравил китайский город, а теперь приехал в Петрополь, чтобы что? — попытался собрать все кусочки воедино Никита.

— Я думаю, чтобы повторить то же в Петрополе, — ответил Саша. — И она крутится не только в бизнес-среде. Она является сотрудницей китайских спецслужб. И она уже сталкивалась с человеком в маске.

— Интересные у тебя знакомые, — сказал Никита, слегка покачав головой. — И как вы познакомились?

— Долгая история, — сказал Саша, отводя взгляд.

— А ты расскажи вкратце, — настоял парень.

— Пару лет назад я помог ей уничтожить одну крупную китайскую триаду, — произнёс Саша.

— Что? — удивился Андрей. — Как?

— Обойдёмся без подробностей, — отрезал Саша, его голос стал жёстче. — Скажем так, я оказался не в то время, не в том месте.

— Да уж, а я думал, сюрпризы закончились, — проговорил Никита недовольно. — Почему мы узнаем об этом только сейчас?

— Потому что… — начал Саша, но не смог договорить — не потому что не смог подобрать слова, а потому что они бы не понравились Борзову и Добрынину. В горле встал ком, а в груди заныло от чувства вины.

— Ты нам не доверяешь, — озвучил Никита, и в его голосе прозвучала горькая обида.

— Доверяю, — попытался уверить его Саша, глядя прямо в глаза. — Просто… Просто я не привык к этому. Обсуждать с кем-то планы, делиться информацией. Много лет я жил по-другому.

— Вот именно, жил, — строго отчитал Добрынин. — Сейчас нужно жить по-другому. Мы одна команда, а это значит, что если кто-то один что-то знает, значит, это должна знать вся команда. Я не хочу, чтобы со мной делились информацией, когда это нужно или удобно, мне хватило этого в армии.

— Давайте перенесём наш разговор о важности доверия внутри коллектива, — съязвил Андрей, стараясь разрядить обстановку. — И сфокусируемся на человеке в маске, который собирается отравить наш город.

— Ты прав, — согласился Никита, выпрямляясь и делая глубокий вдох, чтобы успокоиться. — Идеи?

— Нам нужно уровнять положение, — сказал Саша. — Он раскрыл меня, значит, нам нужно раскрыть его. Тогда мы сможем понять его мотивы, найти слабые точки.

— Легко сказать, но как мы это сделаем?

Саша попытался вспомнить события этой ночи, его встречу с Фобосом: каждую деталь, каждое слово, каждый жест. Он мысленно прокручивал сцену снова и снова, пытаясь достать из глубин памяти любые подсказки, которые могли бы помочь.

— Мужской взрослый голос звучал чисто, без акцента, — начал перечислять Саша. — Он производит наркотики и другие вещества — у него глубокие познания в органической химии или фармакологии.

— Этого будет маловато, — шутливо сказал Андрей.

— Он назвал меня пациентом, — продолжил Саша. — Это не просто случайное слово — в нём был оттенок… властности, что ли. Будто он привык считать окружающих подопытными кроликами.

— Не знаю, стоит ли так цепляться к словам, — высказал Никита. — Это могла быть фигура речи, и всё.

— Его вещество воздействует на психику, пробуждая страх, панику и тревогу, — размышлял Саша, медленно проговаривая каждое слово. — Необычный выбор, правда? Не просто оглушающее или парализующее средство — нет, он целенаправленно атакует сознание.

— Думаешь, он как‑то связан с психологией? — переспросил Андрей, потирая подбородок.

— Ну не знаю, звучит натянуто, — считал Никита.

— У нас мало зацепок, нужно хвататься за любую, разве нет? — спросил Андрей, его голос прозвучал чуть резче.

— Ладно, — кивнул Никита. — Я тоже кое-что вспомнил. Узлы на канате были специфичными — такие используют у нас на флоте.

— Он носил прозрачный комбез поверх дорогого костюма, — припомнил Саша.

— Значит, нам надо искать взрослого мужика, химика, моряка, врача, возможно, психолога, у которого есть деньги на дорогие шмотки, — перечислил Андрей, загибая пальцы.

— Ван Чжаоцзюнь также сказала, что человек в маске знает иностранные языки, — добавил Саша, — и что похожие события в Китае происходили в некоторых европейских странах, но в гораздо меньших масштабах. Он тестировал своё вещество, оттачивал формулу, искал оптимальную дозировку.

— Ещё и ко всему прочему путешественник-полиглот.

— Есть ещё один вариант, — сказал Саша, и его голос стал твёрже. — Я уверен, что Дионис с ним связан. Можно попытаться найти нашего отравителя через него.

— Так он тебе и расскажет, — сказал Добрынин, всё ещё задетый недосказанностью Кулишера. Его губы сжались в тонкую линию.

— А я очень настойчиво попрошу, — ответил Саша, в его глазах мелькнуло что‑то жёсткое, хищное.

— А как насчёт переодеться и разъехаться по домам? — предложил Андрей, устало потягиваясь и пытаясь стряхнуть с себя тяжесть последних часов. — У нас у всех была сложная ночка. Что делать дальше, решим завтра, на свежую голову.

— Отличная идея, — согласился Добрынин, собирая медицинские принадлежности в небольшую сумку.

— А может быть… — хотел было запротестовать Саша, вскинув голову, но, увидев недовольный, почти укоризненный взгляд напарников, передумал. — Домой, так домой, — вздохнул он, смиряясь.

— Вот и славно, — сказал Добрынин, направляясь к шкафчику с одеждой.

— Мне нужно кое‑что сказать, — произнёс Саша, медленно вставая со стула и опираясь на подлокотник, чтобы не потерять равновесие. Он сделал глубокий вдох, словно набираясь сил. — Спасибо, что пришли за мной, — сказал он, обдавая мягким, непривычно тёплым взглядом Борзова и Добрынина, в котором читалась искренняя благодарность, обычно скрытая за привычной суровостью.

— А разве могло быть иначе? — спросил Андрей.

— Вы были не обязаны рисковать своей…

— Да не обязаны, — перебил Никита своего школьного друга, делая шаг вперёд. — Но именно так поступают боевые товарищи. В этом и есть суть — не бросать своих, что бы ни случилось.

— Я ценю, что могу на вас положиться, — тихо произнёс Саша.

— Обмен любезностями закончен или мы ещё будем плакать и обниматься? — нарочито грубовато сказал Андрей.

Никита и Саша обменялись взглядами — долгим, многозначительным взглядом, в котором не было нужды в словах.

Переодеваясь, Кулишер нащупал на шее едва заметный след от инъектора — крошечную точку, окружённую лёгким покраснением. По‑хорошему, нужно было провести анализ крови, выяснить, какой коктейль из веществ ему ввёл Фобос, какие молекулы теперь блуждают по венам, влияя на сознание и тело. Но усталость и нежелание делать это под пристальными взглядами Добрынина и Борзова взяли верх. Он принял решение провести все медицинские процедуры завтра днём, когда будет один в убежище. Поэтому, облачившись в обычную одежду, которая казалась непривычно лёгкой после брони и снаряжения, он направился вместе с Андреем домой, где рассчитывал хорошенько отоспаться, надеясь, что сон хотя бы на время заглушит вопросы, терзающие разум.

***

Кулишер переворачивался с боку на бок, то закутываясь в одеяло с головой, то отбрасывая его в сторону с судорожным движением, будто оно обжигало его кожу. Мягкое шёлковое постельное бельё казалось жёстче наждачной бумаги, неприятно царапало кожу, а кровать больших размеров сдавливала со всех сторон, словно тесный гроб. Вдруг он почувствовал, как чья‑то рука касается его головы — лёгкое, едва ощутимое прикосновение. Раскрыв глаза, он увидел девушку, сидевшую полубоком у кровати. В полутьме спальни её лицо было размытым пятном, контуры расплывались в сумраке, но Кулишер всё же смог в ней рассмотреть Ксюшу.

— Небольшой шрам всё же останется, — сказала девушка, осторожно проводя пальцами по свежим швам на его виске.

От увиденного у Саши сперло дыхание.

— Вечно ты лезешь на рожон, — продолжала причитать Ксюша, покачивая головой с привычной для неё смесью упрёка и заботы.

— Это ты? — робко спросил Кулишер, пытаясь сфокусировать взгляд.

— Я? — удивилась девушка, слегка наклонив голову, и в этом жесте было что‑то до боли знакомое. — Похоже, тебя сильно приложили, уже друзей не узнаёшь.

— Это не может быть.

— Чего не может быть? — поинтересовалась Ксюша, и в её голосе прозвучала лёгкая насмешка, которую он когда‑то так любил.

— Тебя, — прошептал Саша, опуская глаза.

— Но я здесь, — ласково сказала девушка и провела рукой по его щеке.

Прикосновение было таким реальным, таким тёплым, что на мгновение он поверил — она действительно рядом. Кулишер почувствовал, как внутри него расцветает бутон приятных чувств — робкая радость, надежда, что всё ещё можно исправить, что прошлое не так необратимо, как казалось всё это время.

— Знаешь, я очень ждала нашей встречи, представляла, кем ты стал за эти десять лет, как сильно изменился, — голос Ксюши звучал мягко, почти мечтательно. — Ты даже не можешь представить моё разочарование, когда я узнала, что ты совсем не изменился, — внезапно её настроение переменилось, и вместе с ним изменилась и её внешность: волосы начали седеть на глазах, кожа приобретала неестественный, восковой оттенок, а черты лица заострились, теряя былую мягкость.

— Я… — Саша хотел что‑то сказать, но острая боль в горле сковала его, перехватила дыхание, лишив голоса.

— Говорят, большие путешествия меняют людей, — продолжила Ксюша с презрением, и один из её глаз вдруг наполнился кровью. — Твоё длилось десять лет, видимо, этого слишком мало, чтобы исправить такого труса, как ты.

Кулишер почувствовал, как его кожа покрывается мурашками, воздух наполнился ледяным дыханием прошлого. Тёплое чувство, которое ещё недавно исходило от этой девушки, сменилось тревогой и стыдом, острыми иглами вонзившимися в сознание.

— Скажи, каково это — отворачиваться от близких людей? — голос Ксюши стал ниже, жёстче. — Тогда в кафе мне нужна была помощь, а ты вместо того, чтобы подставить плечо, выбил у меня стул из‑под ног.

— Я просто хотел уберечь тебя, думал, что… — робко попытался оправдаться Саша.

— Так вот как ты оправдываешь свой поступок, — перебила его девушка, которая теперь уже совсем отдалённо напоминала живого человека. — Ты снова сбежал от меня. И вот к чему это привело, — она убрала прядь волос, оголяя левую сторону лица, и вместо глаза у неё зияла дыра от пули — чёрная, бездонная.

Саша попытался отвести взгляд, резко отвернув голову, но тут же почувствовал, как холодные, костяные пальцы вцепились в его шею, сжимая с нечеловеческой силой.

— Снова хочешь убежать? — прошипела Ксюша, и её дыхание обожгло ухо ледяным шёпотом. — Ну уж нет, посмотри, что ты натворил.

— Мне жаль, — со слезами произнёс Саша, всматриваясь в изуродованное мертвецкое лицо. — Если бы я мог вернуться назад…

— То ничего бы не изменилось, — разжимая пальцы, сказала Ксюша, вставая с кровати и медленно подходя к окну.

— Нет, я бы помог тебе, — вскакивая на ноги, сказал Саша, делая шаг вперёд.

— Ты можешь обмануть себя, своих друзей, семью, но не меня, — произнесла Ксюша, поворачиваясь к нему, держа в руках маску Волкодава. — Ты правда веришь, что сможешь скрыть своё истинное нутро? Сможешь спрятать свой стыд и позор? Думаешь, эта маска правда сможет исправить труса, который в своей жизни привык только убегать?

— Я не знаю… — рассеянно проговорил Саша, чувствуя, как земля уходит из‑под ног, а мир вокруг теряет чёткость.

— Я знаю! — вскрикнула Ксюша, швырнув маску в стену с такой силой, что та разлетелась на мелкие куски, осыпавшись осколками, похожими на острые зубы. — Посмотри на свои руки.

Кулишер поднял свои руки, которые были по локоть в крови — густой, тёмной, липко стекающей по запястьям.

— Ни эта, ни любая другая маска не смоет с них мою кровь, — голос Ксюши звучал глухо, отдаваясь эхом в сознании Саши. — Ты навсегда останешься тем, кто убежал, отвернулся от своей близкой подруги. И поверь, я не последняя, кто пострадает из‑за тебя.

Саша проснулся в холодном поту, чувствуя, как его сердце бьётся с бешеной скоростью — удары отдавались в висках глухим набатом, а в ушах стоял шум крови, похожий на рёв далёкого водопада. Комната была пуста — ни тени движения, ни намёка на кого-то постороннего. Вдруг с кухни донёсся грохот — что-то тяжёлое упало на пол, заставив Кулишера вздрогнуть и инстинктивно прикрыться рукой, словно пытаясь защититься. Он сделал несколько глубоких вдохов, стараясь унять внутреннюю дрожь, вышел из спальни, твёрдо поставив ногу на прохладный паркет. На кухне в это время бодрствовал Андрей. Мягкий свет подвесного светильника подчёркивал резкие черты его лица, отбрасывая глубокие тени под скулами.

— Что ты тут делаешь? — ещё не до конца оправившись от сновидения, спросил Саша.

— Что-то не спится на голодный желудок, — ответил юноша, оборачиваясь. — У тебя всё нормально? Выглядишь, будто увидел призрака.

— Так и есть, — пробубнил Саша, подходя к раковине и умываясь холодной водой. Капли стекали по его лицу, немного приводя в чувство после кошмара. — Сейчас что-нибудь приготовим, — открыв холодильник, парень обнаружил полупустые полки.

— Так бывает, если не ходить в магазин, — пошутил Андрей, но улыбка вышла натянутой, не затронув глаз.

— Ну, у нас есть яйца, молоко, лук и помидорина, — не унывая, парировал Саша, доставая продукты и раскладывая их на столешнице. — Как насчёт омлета?

— Не откажусь, давай помогу, — кивнул Андрей, беря нож и доску.

Пока Кулишер взбивал яйца, разбавляя их молоком, Борзов аккуратно нарезал лук и помидор. Сковорода уже разогревалась на плите, тихонько шипя.

— Не расскажешь, что тебя беспокоит? — спросил Саша, отправляя кубики лука на сковороду.

— Я же сказал, не смог уснуть на пустой желудок, — сказал Андрей, уводя взгляд к окну, за которым чернела ночь.

— А если серьёзно? — мягко настоял Саша.

— Вспомнил забытое чувство, — произнёс юноша, тяжело вздыхая.

Саша молча посмотрел на него, слегка склонив голову, выражая готовность выслушать и поддержать.

— Чувство беспомощности, — медленно сказал Андрей, слова давались с усилием, будто прорывались сквозь толщу льда. — Впервые я почувствовал её, когда развелись родители. Мама и папа перестали жить вместе, общаться, и я никак не мог на это повлиять. Когда мать начала употреблять, я почувствовал себя так же. Я смотрел на то, как она губит себя, но, несмотря на все мои попытки, помешать этому не смог.

— Избиение мелких торговцев помогало тебе заглушить это чувство? — поддерживая беседу, спросил Саша, отправляя помидоры к уже золотистому луку.

— Да, — коротко ответил Андрей, его пальцы на мгновение сжались вокруг ножа.

— Почему это чувство всплыло вновь?

— Из-за тебя! — прошептал голос Ксюши, или это был внутренний голос самого Кулишера, звучавший так отчётливо, будто она стояла за спиной.

— Я допустил ошибку, из-за которой тебя схватили, и ничего не мог сделать, кроме как сбежать, ну или, как говорит Никита, отступить, — признался юноша, и в его голосе прозвучала неприкрытая боль самообвинения.

— Ты не был беспомощным, — посмотрев на молодого парня, сказал Саша, заливая смесь яйца, молока и специй в сковородку. — Ты вместе с Никитой вытащил меня — не знаю, смог бы я выбраться без вас.

— Но ты оказался в таком положении из-за меня, — бичевал себя Андрей.

— Это не так. В бою есть десятки, если не больше, неконтролируемых нами моментов. За короткое время происходит слишком много, и учесть всё никто не может.

— Иногда складывается впечатление, что ты можешь, — произнёс Андрей, поднимая глаза.

— Я прошёл длинный, тяжёлый путь, чтобы научиться всему, что знаю. Но даже я не могу видеть всё — у меня два глаза, два уха, у меня нет экстрасенсорного чувства, которое предупреждало бы меня об угрозе. Единственное, что я могу делать, это много и упорно тренироваться, чтобы быть готовым к неожиданным событиям и принимать решения за доли секунды.

— Если честно, я сомневаюсь, что заслуживаю свой костюм. Ты говорил, что твоя миссия опасна, и я это понимал. Но только сегодня я прочувствовал это — не как теорию, а как реальность.

— Андрей, ты проделал отличную работу. Мне потребовалась гораздо больше времени, чтобы достичь твоих результатов. Да, ты не идеален, как и все мы. Но это не значит, что при первых трудностях надо опускать руки и… убегать, — последнее слово Саше было трудно выговорить, по телу пробежали мурашки, будто кто-то провёл ледяными пальцами вдоль позвоночника.

— Ободряющие речи становятся лучше, — чуть успокоившись, произнёс Андрей, и на его лице мелькнула тень улыбки.

— Ну, мы оба чему-то учимся, — сказал Саша, аккуратно распределяя омлет по двум тарелкам и вдыхая аппетитный аромат готового блюда. — Приятного аппетита.

— Знаешь, я думал, будет хуже, — сказал он, отправляя очередной кусочек в рот.

— Почему?

— Не знаю, не производишь ты впечатление человека, умеющего готовить, — усмехнулся Андрей.

— За последние десять лет я многому научился.

— Надеюсь, я смогу этому научиться быстрей.

— Надеюсь, тебе не придётся учиться всему, — шёпотом сказал Саша, и в этом шёпоте прозвучала тревога за юношу, которую он не решился выразить вслух.

— Кстати, я придумал себе прозвище — доберман, — театрально выпячивая грудь, сказал Андрей, и в его глазах мелькнуло что‑то мальчишеское, почти детское.

— Почему именно такое? — улыбнулся Саша, чувствуя, как напряжение от ночного кошмара постепенно покидает его, растворяясь в уютной атмосфере кухни.

— Ну, я так понял, мы называем себя в честь сторожевых псов, — оживлённо пояснил Андрей. — Кстати, «сторожевые псы» — неплохое название для нашей команды, что скажешь?

— Сторожевые псы, — повторил Саша, как бы примеряя это название на себя. — Звучит неплохо. Но почему именно доберман?

— Когда я жил с мамой, у нас во дворе жил мужичок, у него был доберман. У пса были явные проблемы с характером — он кошмарил всех знатно: лаял на прохожих, рычал на других собак, скалился, если кто‑то подходил слишком близко. Люди даже старались лишний раз не гулять со своими питомцами, когда гулял он. Многие боялись этого пса, но не я.

— Почему?

— Однажды, — откладывая вилку, начал Андрей, — я играл с другими детьми рядом с домом, а тот мужичок гулял со своим псом неподалёку. Вдруг собака что‑то увидела или услышала, не знаю, сорвала поводок и побежала прямо на площадку. Ну, все мамочки испугались, сразу же похватали своих детей на руки, боясь, что пёс их покусает. Моей матери со мной не было, поэтому меня никто не подхватил, — с ноткой грусти сказал он. — Доберман остановился в двух шагах от меня, просто застыл на месте и смотрел на меня. Я хорошо помню его тёмные глаза — они были такими человеческими и такими грустными, будто псу было обидно, что все на него так реагируют. Через мгновение подбежал хозяин и, извиняясь, увёл его. А через два дня пёс был отравлен — весь двор слышал, как он выл, умирая.

— Кто это сделал?

— Не знаю, — ответил юноша, его голос чуть дрогнул. — Полиция не смогла выяснить это, но я слышал, как в школе один мальчишка хвастался, как его папа отравил большого страшного монстра, который напугал их с мамой на площадке. Этот пёс снился мне целый месяц — я не знаю почему.

Саша ничего не сказал, лишь посмотрел на юношу ободряющим и понимающим взглядом. Его тронуло то, что Андрей поделился историей с ним, открыл часть своей души, которую обычно прятал за бравадой и шутками.

— Можешь передать кетчуп? — попросил Борзов, возвращаясь к ужину, будто пытаясь стряхнуть с себя тяжесть воспоминаний.

— Конечно.

Когда Саша развернулся к холодильнику, прямо перед ним материализовался тот самый образ из его кошмара. Мертвецкий образ Ксюши стоял к нему настолько близко, что он мог почувствовать её холодное дыхание, отдающее запахом сырости и тления.

— Я никуда не делась! — прошипела девушка, и её голос прозвучал одновременно в ушах и внутри головы.

Глаза Кулишера расширились от ужаса, по телу пробежала дрожь, он отступил назад, запутался в ногах и упал, вскрикивая, чувствуя, как страх сковывает мышцы. Андрей тут же подбежал к нему, не понимая, что происходит и кого именно просит уйти его наставник — в его взгляде читалась растерянность и тревога. В памяти юноши сразу же всплыли воспоминания, связанные с матерью. В один из вечеров, на фоне длительного употребления, у неё начались галлюцинации — она кричала, что видит тени, которые хотят её забрать. Вызвав скорую, Андрей сидел рядом с ней, держа её за руку, чтобы она чувствовала себя в безопасности, шептал успокаивающие слова, хотя сам едва сдерживал слёзы. Борзов сделал то же самое и взял руку Кулишера в свою — твёрдо, уверенно, давая понять, что он здесь, рядом. Почувствовав рядом с собой опору в юного напарника, Саша осмотрелся: никого, кроме них двоих, здесь не было — лишь пустые стены, тусклый свет и запах омлета. Сделав несколько глубоких вдохов, он поднялся на ноги, сжал кулаки, пытаясь вернуть контроль над собой, и понял, что ему нужно разобраться с тем, что конкретно ему ввёл Фобос, — и до завтра этот вопрос ждать не будет.

***

Человек, который мог помочь Саше, мирно спал в своём гостиничном номере, укрывшись бархатным одеялом. Стук в дверь болезненно отзывался в голове у Кулишера, отдаваясь пульсацией в висках. Борзов постучал вновь, но чуть тише, осознавая, что шум может только усугубить состояние наставника.

— Кто это? — подойдя бесшумно к двери, спросила Ван Чжаоцзюнь настороженно.

— Это я, — отозвался Саша, стараясь всеми силами удерживать реальность вокруг себя.

Ван Чжаоцзюнь осторожно приоткрыла дверь — лишь на ширину ладони, достаточно, чтобы рассмотреть гостей, но не впуская их сразу.

— Что тебе нужно, ты знаешь, который час?

— Мне нужна помощь… Меня отравили… Человек в маске, — пробормотал Саша, держась за Борзова. Его лоб был покрыт испариной, капли скатывались по виску, оставляя холодные следы. Дыхание было прерывистым, а взгляд — расфокусированным.

Услышав это, китаянка раскрыла дверь шире, впуская ночных гостей в полумрак номера. В левой руке она держала нож для колки льда — блестящее лезвие тускло отсвечивало в свете ночника, — а одета она была в красный халат чуть выше колена, с вышитым драконом на спине.

— Надеюсь, ты не собираешься закалывать нас? — попытался пошутить Саша, но тут же зажмурился, будто услышал или увидел что-то неприятное.

— Привычка, — коротко сказала Ван Чжаоцзюнь, откладывая нож на столик. Она помогла Саше сесть на диван, поддерживая его под локоть. — Что случилось?

— Прививка оказалась слишком сильной, — съязвил Андрей, его голос дрогнул на последнем слове, выдавая тревогу, которую он пытался скрыть за иронией.

— Он ввёл мне вещество, — с трудом произнёс Кулишер, сжимая подлокотники дивана. — Ты же сталкивалась с ним в Китае, у тебя должен быть антидот.

Ван Чжаоцзюнь быстро прошла в спальню, а Андрей остался рядом с Сашей, готовый в любой момент подскочить к нему. Мир вокруг Кулишера трещал по швам: звуки смешивались в непонятную какофонию, голоса отдавались эхом, а свет неестественно преломлял пространство, создавая иллюзию движущихся стен и искажённых теней.

— Мой мальчик, — раздался нежный женский голос в правом ухе.

Саша медленно повернул голову и ахнул от удивления. Рядом с ним сидела его родная мама — она выглядела ровно так, как он запомнил её, будучи маленьким мальчиком: те же добрые глаза, та же лёгкая улыбка, то же платье в мелкий цветочек, которое она любила надевать по выходным.

— Не мучай себя, хватит, — ласково говорила женщина, проводя рукой по коротким волосам Кулишера. — Закончи свои мучения, — её пальцы указали на нож для колки льда, лежащий на столике.

— Нет, тебя здесь нет! — взвыл Саша, переворачивая диван в порыве отчаяния. Подушки разлетелись по комнате, а сам диван с грохотом опрокинулся набок.

— Саша, — взял его за плечо Андрей, сжимая руку чуть сильнее, чтобы вернуть друга в реальность. — Успокойся, всё хорошо.

Кулишер посмотрел на него мутным взглядом, будто не понимая, перед ним стоит реальный человек или очередная галлюцинация. В этот момент из полутьмы спальни вышла Ван Чжаоцзюнь и передала Борзову записку.

— И где я всё это достану? — пробежавшись глазами по строчкам, произнёс юноша с недоумением.

— Не знаю, — сказала китаянка, её голос звучал твёрдо. — Но если хочешь, чтобы твой друг выжил, действовать надо быстро.

— Присмотри за ним, — взяв себя в руки, произнёс Борзов, посмотрев на Кулишера, которому становилось всё хуже.

Ван Чжаоцзюнь закрыла за ним дверь, а затем принялась наводить чай. Комнату наполнил древесный запах. Раз в несколько секунд она бросала взгляд на забившегося в угол Сашу.

— Сынок, хватит мучиться, — говорил женский голос, который принадлежал второй матери Кулишера.

— Замолчи, замолчи, — закрыв глаза и заткнув руками уши, шептал Кулишер, пытаясь отгородиться от голоса, от воспоминаний, от боли.

— Ты так долго страдал, — продолжал звучать голос Черновой, мягкий, но настойчивый. — Сначала потерял родных родителей, потом нас с Владимиром Семёновичем. А твои десять лет путешествия? Было ли в них что‑то кроме боли и мучений?

— Тебя здесь нет, — продолжал шептать Саша, цепляясь за остатки сознания, как за тонкую нить над пропастью.

— Думаешь, твоя беготня по ночам что‑то значит? — спросил суровый мужской голос, холодный и беспощадный, — ты просто зря тратишь своё время и ресурсы.

— Я пытаюсь помочь людям, — тихо протестовал Саша, его губы едва шевелились.

— Ты даже себе помочь не можешь! — разразился мужчина, и в этом крике прозвучало столько презрения, что Саша содрогнулся. — Мне стыдно иметь такого сына.

— Саша, всё будет хорошо, — сев на колени рядом с ним, сказала Ван Чжаоцзюнь. — Твой друг скоро вернётся, и всё закончится. А пока выпей, — она протянула ему кружку, от которой поднимался тонкий завиток пара.

— Что это? — сомневаясь в реальности происходящего, спросил Саша.

— Пей, тебе полегчает, — повторила Ван Чжаоцзюнь, слегка сжимая его запястье.

Саша робко протянул руки, всё ещё решая, стоит ли поверить в происходящее — в то, что этот момент не окажется очередной галлюцинацией, очередным трюком отравленного сознания. Вкус жидкости был настолько горький, что у него свело скулы. Через некоторое время Саша почувствовал, как давление падает, как его сердце успокаивается, размеренно отбивая ритм, а тревога понемногу отступает.

— Спасибо, — произнёс он, и в его голосе прозвучала нотка облегчения.

— Пока ещё рано для благодарности, я лишь выиграла для твоего друга немного времени, — ответила Ван Чжаоцзюнь, её губы тронула едва заметная улыбка, а взгляд скользнул к двери, за которой скрылась фигура Андрея.

— Не знаю, смогу ли я выдержать всё это ещё раз, — засомневался Саша, его плечи поникли, а глаза потухли, выдавая глубину усталости, накопившейся в борьбе с своим разумом.

— Будем надеяться, до этого не дойдёт, — старалась приободрить его Ван Чжаоцзюнь, мягко касаясь его плеча. — Пойдём со мной.

Китаянка помогла Кулишеру встать — её хватка была бережной, словно она держала не взрослого мужчину, а хрупкое дитя — и, взяв его за руку, подвела к кровати.

— Ложись.

Кулишер послушался — его ноги подкашивались, а тело казалось чужим и непослушным. Он опустился на кровать, и китаянка села рядом, её ладонь легла на его лоб, прохладная и успокаивающая. Она начала тихо напевать какую‑то китайскую песенку — мелодия лилась плавно, словно горный ручей, с мягкими переливами и едва уловимыми интонациями, знакомыми ей с детства.

— Что ты делаешь? — спросил Саша, его голос звучал тише, слабее, но в нём уже не было прежней тревоги.

— Когда меня мучили кошмары, мама всегда пела эту песенку, — тихо ответила Ван Чжаоцзюнь, продолжая поглаживать его по голове, её пальцы двигались ритмично, убаюкивающе.

— Про что она?

— Про маленького мальчика, которому пришлось пройти через тёмный лес и столкнуться с чудовищами, чтобы вернуться домой, — ответила Ван Чжаоцзюнь.

Китаянка продолжала гладить голову Кулишера и напевать песенку, создавая вокруг него кокон спокойствия — хрупкий, почти прозрачный барьер между ним и хаосом, терзавшим его разум. Но яд Фобоса так просто не отступит. Ван Чжаоцзюнь своим отваром смогла выторговать лишь временное перемирие, краткий миг передышки перед новой атакой. Девушка ощущала, как подрагивают веки Саши, как его дыхание на мгновение сбивалось, а затем вновь приходило в норму. Ван Чжаоцзюнь крепче сжала пальцы на его виске, усиливая едва уловимый ритм, и запела чуть громче, вкладывая в мелодию всю свою волю, всю веру в то, что этот мальчик — пусть уже взрослый, израненный, уставший — сможет выйти из тёмного леса и вернуться домой.

Утром Саша обнаружил себя на полу — он лежал на жёстком ковролине в неудобной позе, с затекшей рукой и сухими губами. Встав и слегка покачнувшись, Кулишер прислушался к себе: никаких галлюцинаций, навязчивой тревоги, страха и других неприятных чувств, терзавших его накануне. В голове царила привычная ясность, а тело, хоть и ныло в нескольких местах, казалось удивительно лёгким. Было уже за полдень — косые лучи солнца пробивались сквозь плотные шторы, рисуя на полу золотистые полосы. Ван Чжаоцзюнь вошла в номер неслышно, как всегда, на её лице читались следы неприятного разговора — лёгкая напряжённость вокруг глаз, едва заметная складка между бровей, но вид Кулишера на ногах её явно обрадовал. Губы дрогнули в сдержанной улыбке, а взгляд потеплел.

— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовалась китаянка, останавливаясь в двух шагах от него и внимательно вглядываясь в его лицо, проверяя, действительно ли кризис миновал.

— Нормально, — ответил Саша, делая глубокий вдох. — Случилось чего?

— Разговаривала с администрацией отеля. Ты не очень хотел принимать лекарство и хорошенечко так пошумел, — с лёгкой иронией произнесла Ван Чжаоцзюнь, но в её голосе не было упрёка. — Другие гости были недовольны. А ещё ты сломал диван.

Саша повернулся и увидел, что ножки дивана были отломаны — одна валялась в углу комнаты, две другие торчали под неестественным углом, а само сиденье покосилось, напоминая раненое животное. Обивка была местами порвана.

— Я всё оплачу, — сказал он виновато. — Спасибо, что выручила меня.

— Благодари не только меня, но и своего юного друга, — перебила его Ван Чжаоцзюнь, слегка кивнув в сторону двери, за которой, видимо, недавно находился Андрей. — Он почти не отходил от тебя всю ночь, следил, чтобы ты не навредил себе.

— Извини, что ворвался к тебе посреди ночи. Я недооценил опасность. Думал, что смогу разобраться со всем утром.

— Считай, мы квиты, — мягко сказала китаянка, и в её глазах мелькнули воспоминания. — Пару лет назад вот так же к тебе ворвалась, и ты тоже мне помог, не задавая лишних вопросов. Помнишь?

— Помню, — кивнул Саша, на мгновение переносясь в тот дождливый вечер.

— Кстати, как ты узнал, что я в Петрополе? — спросила Ван Чжаоцзюнь, чуть склонив голову набок.

— У меня есть доступ к системам «Петрополис групп», — пояснил Саша. — Прочитал их внутреннюю переписку — там упоминалось, что китайская делегация вновь прибывает для переговоров. Не надоело мотаться туда-сюда?

— Надоело, — призналась Ван Чжаоцзюнь с усталым вздохом, опускаясь в уцелевшее кресло. — Но работа есть работа. Впрочем, ты можешь сделать моё пребывание в Петрополе менее скучным. Мы вроде договаривались работать вместе, но ты решил пойти один. Как ты вообще вышел на него?

— У меня свои источники, — увернулся от ответа Саша.

— Я надеюсь, в следующий раз ты возьмёшь меня с собой, — настойчиво сказала китаянка, её голос стал серьёзнее. — Этот… человек в маске должен ответить за содеянное в Китае. И желательно сделать это побыстрей. Переговоры подходят к завершению, а вместе с ними и мои командировки в Петрополь.

— Тогда не буду тратить время, — сказал Саша, решительно двигаясь к выходу. — Ещё раз спасибо за помощь. Если что‑то выясню, сразу сообщу тебе.

— Буду ждать, — произнесла Ван Чжаоцзюнь.

Кулишер вышел на улицу, где царил прохладный весенний день: воздух был свеж и пах молодой листвой, солнце грело спину, а ветер слегка ерошил волосы. Он глубоко вдохнул, наполняя лёгкие этим ощущением обновления, и почувствовал, как в груди разгорается твёрдая решимость. Он найдёт человека в маске как можно быстрей и помешает ему реализовать свой дьявольский план.

***

Вечером Добрынин собрал всех в убежище. Пока Саша приходил в себя после недавнего приступа, а Андрей отсыпался, Добрынин сопоставлял известные им данные с базами данных правоохранительных органов — методично, строчка за строчкой, в попытке найти человека, который мог бы подойти им. Работа была скучной и монотонной: бесконечные списки, размытые фотографии, сухие формулировки дел многолетней давности. Но, кажется, она дала результат.

— Леонтьев Сергей Леонидович, — начал свой доклад Добрынин, открывая фотографию мужчины на компьютере. — Родился в Петрополе, но уже много лет живёт за границей. Отец Леонтьева был химиком-фармакологом, а мать — известным в городе психиатром.

— Что на него есть? — спросил Саша, чувствуя, что они взяли верный след.

— Ничего, — ответил Добрынин, проводя рукой по экрану и сворачивая окно с фотографией. — Как я и сказал, он уже много лет жил за границей, а когда жил в Петрополе, компьютерные базы данных не были так распространены. Если мы хотим узнать о нём побольше, нужно копаться в архивах.

— Сдается, что нас туда не пустят, — хмуро заметил Борзов, потирая переносицу и глядя на экран с недоверием.

— Я могу попросить кое-кого сделать это за нас, — решил проблему Саша, его голос прозвучал уверенно, почти небрежно.

— Кого? — резко спросил Добрынин.

— Один полицейский, — пояснил Саша. — Он уже доставал для меня кое-какую информацию по Дионису.

— Вау, мы работаем с полицией? — удивился Андрей, приподнимаясь на локтях и широко раскрывая глаза.

— Сюрпризы всё множатся, — усмехнулся Никита, скрещивая руки на груди.

— Мы работаем не с полицией, а с конкретным человеком, — твёрдо сказал Саша, обводя взглядом присутствующих. — Мы делаем одно дело, пытаемся сделать наш город безопасней, просто методы у нас разные. Какие-то проблемы?

— Нет, проблем нет, — отозвался Никита, слегка наклонив голову. — Что будем делать в это время мы?

— У нас две задачи. Не дать Леонтьеву отравить город. И отправить Диониса на скамью подсудимых, разрушив его подпольный бизнес.

— По Дионису у нас куча информации, её нужно лишь обработать и разложить по полочкам.

— Звучит очень скучно, — с гримасой предвкушения долгой и муторной работы сказал Андрей.

— Так и будет, но без этого никуда, — улыбнувшись, сказал Никита. — Но вот что делать с Леонтьевым?

— Ну, мы знаем, кто он, можем узнать, где он живёт. Можем ворваться к нему ночью, и всё, победа, — предложил Борзов.

— Не думаю, что такой подход даст нам нужный результат, — мягко произнёс Никита. — Леонтьев умён. Он также знает, что Волкодав попытается его остановить.

— И он знает, кто скрывается под маской Волкодава, — сказал Саша, и в его голосе прозвучала едкая досада.

— Ну, раз я оказался в комнате с двумя стратегами, предлагайте свой вариант, — в голосе юноши сквозила ирония.

— В одном моменте ты был прав, — сказал Саша. — Мы и правда можем узнать, где живёт Леонтьев. Нам нужно обыскать его жилище. Возможно, мы сможем найти какие-то подсказки.

— И я даже знаю, когда нам лучше это сделать, — бодро сказал Никита, открывая какой-то сайт на компьютере. —В пятницу Леонтьев читает лекцию в большом актовом зале Петропольского университета.

— И правда, хорошая возможность, — уцепился за предложенный вариант Саша.

— Значит, решено! Завтра побудем в роли домушников, — вкушая новые приключения, сказал Андрей.

— Вы побудете, — сказал Саша, обводя взглядом напарников. — А я пойду на лекцию. Возможно, мне удастся пообщаться с Леонтьевым, выманить какие-то сведения.

— Не думаю, что он откроет тебе душу, — скептически отреагировал Добрынин.

— Всякое может. Нужно использовать любую возможность, — настаивал Саша.

— Ладно, — уступил Добрынин. — Только вход на лекцию по спискам.

— Это не проблема, — уверенно ответил Саша. — Мой брат — выпускник и по совместительству один из спонсоров университета. Думаю, он сможет достать для меня пригласительное.

— Ну наконец-то мы берёмся за плохих парней, — сказал Андрей.

Перед тем как засесть за кропотливую работу по перелопачиванию накопившейся информации по Дионису, Саша связался с Щербиным. Телефон отозвался короткими гудками, а затем в трубке раздался голос полицейского — резкий, раздражённый. Прошло достаточно времени, а никаких шагов для ареста главного городского наркоторговца предпринято не было, и это терзало Щербина. Волкодав заверил его, что всё скоро изменится и в ближайшее время у него на руках будет достаточно информации, чтобы начать против Лестюхина уголовное дело. Щербин ещё раз подтвердил, что готов оказать любую посильную ему помощь. Волкодав поблагодарил за доверие и попросил полицейского собрать для него информацию о Леонтьеве.

***

Случайно встретившись с Быковым, Илья зацепился с ним языками — разговор поначалу касался будничных дел, но постепенно, увлекаемый течением беседы, капитан сам и не заметил, как рассказал о просьбе Волкодава. Услышав знакомую фамилию, майор решил помочь молодому коллеге — отчасти из профессионального интереса, отчасти из личного любопытства, ведь ему и самому было интересно разузнать про этого психиатра, чья репутация казалась безупречной, а тень — чересчур длинной. Они быстро выяснили, что после смерти родителей Леонтьева воспитывали сестра матери и её муж, и, не теряя времени, Щербин и Быков отправились по последнему известному адресу их проживания.

Галина и Анатолий жили в типовом доме, который в народе прозвали хрущёвкой — серой, приземистой постройкой, будто вросшей в землю под тяжестью десятилетий. Фасад покрывали пятна сырости, кое‑где осыпалась штукатурка, а окна смотрели на улицу тускло, словно устав от бесконечного созерцания городской суеты. Около входа в парадную сидел мужчина почтенного возраста — его волосы были полностью белыми, будто припорошёнными инеем, на лице виднелась небрежная щетина, а в полуулыбке проглядывали позолоченные импланты, странно контрастировавшие с его потрёпанной, но опрятной одеждой. Мужчина относился к вымирающему типу старичков, которые сидели у себя во дворе, играли сами с собой в шашки и читали свежий выпуск газеты, будто черпая в этом ритуале ощущение порядка посреди хаоса мира.

— Здравствуйте, вы проживаете в этом доме? — подойдя к старику, спросил Быков с присущей ему строгостью в голосе, в которойне было враждебности — лишь холодная собранность человека, привыкшего задавать вопросы и ждать на них ответы.

— А с какой целью интересуетесь? — насторожился мужичок, приподнимая брови.

— Вы не пугайтесь, — вмешался в разговор Щербин и предъявил удостоверение. — Мы из органов.

— А‑а‑а, — протянул старик, и его настороженность слегка растаяла, уступая место привычной ворчливой снисходительности. — Так бы и сказали. А то рожа у этого, — он кивнул в сторону Быкова, — бандитская.

— Скажите, вы давно живёте в этом доме? — спросил Щербин, присаживаясь рядом на край скамейки.

— С семидесятых годов, — припомнил мужчина.

— Вы хорошо знаете жильцов?

— Много их было, всех не упомнить, — ответил старик, пожимая плечами. — Люди приходят и уходят.

— Галина и Анатолий Рубцовы, таких помните? — спросил Быков, стоя рядом.

— Гальку и мужика её? — активизировался старик, и в его глазах мелькнуло что‑то похожее на смесь раздражения и горькой памяти. — Конечно, помню. Паразитов этих весь двор помнит.

— Вы не могли бы нам про них рассказать, пожалуйста, — попросил Щербин.

— Да что рассказывать, — вздохнул мужчина, проводя ладонью по доске. — Галька работала кассиром в магазине. А Толик охранником на мясокомбинате, пока его не поперли.

— А за что поперли?

— Налакался он в зюзю на работе. Ну кто‑то и воспользовался таким подарком судьбы и вынес с комбината несколько десятков килограммов продукции.

— Ясно, — сказал Илья, делая мысленную пометку, хотя понимал, что эта деталь вряд ли поможет в их деле. — А как в целом вы можете их характеризовать?

— Ну, Галька была властной женщиной, настоящая бой‑баба. Толик из‑под её каблука не вылазил, без её одобрения даже дышать боялся, — дал характеристику своим бывшим соседям старичок. — Были они большими любителями выпить, и не просто так, по праздникам, а всерьёз, с размахом. Весь двор слышал их пьянки, ор стоял на всю улицу.

— У них был племянник, которого они воспитывали, — встрял Быков. — Что вы знаете о нём?

— Племянник? — призадумался мужик, нахмурив лоб. — Был у них мальчик, да. У него родители были какими‑то учёными людьми, жили в трёшке хорошей, ездили по заграницам на конференции. Ну вот с одной не вернулись, попали в аварию вроде как. Ну и Галя на правах сестры взяла мальчика к себе.

— И какими они были родителями? — продолжал Быков.

— Родителями, — недовольно пробубнил старик, и его голос вдруг стал жёстким. — Не заслужили они такое высокое звание.

— А что так? — тут же подхватил Щербин.

— Галя сразу невзлюбила мальчика. Орала на него постоянно, била, морила голодом. Толик был не лучше, как выпивал, так в нём просыпался «настоящий мужик». У него был ремень со здоровенной металлической бляхой, оставшийся после службы на флоте, так он стегал этим ремнём мальчишку до кровавого месива, — рассказывал мужчина, и теперь в его тоне сквозила справедливая ярость, смешанная с жалостью к ни в чём не виноватому ребёнку. — Когда Галя и Толик совсем зверели, они забивали мальчика и запирали его в шкаф на амбарный замок, где он сидел без еды и воды несколько часов.

— Соседи не возмущались таким методам воспитания? — с укором спросил Быков.

— Возмущались, — ответил мужчина, и его плечи слегка опустились под тяжестью воспоминаний. — Я лично несколько раз вызывал полицию, вернее, тогда она называлась милицией. А толку? Приезжали, пальцем грозили и уезжали. Вот так работала ваша братия в те года, — теперь уже в голосе старика слышался не просто укор, а горькая обида на систему, которая предпочла закрыть глаза на чужую боль.

— Что вы можете рассказать о смерти Рубцовых? — сменил тему Щербин.

— Собаке собачья смерть, вот что я могу сказать, — быстро проговорил мужчина, будто хотел поскорее стряхнуть с себя эти воспоминания. — Купили какой‑то палёной водки, в те года это была не редкость, ей же и упились до смерти.

— Можете рассказать чуть подробней, пожалуйста, — аккуратно настоял Щербин.

— Горячку они словили, — произнёс старичок. — Орали на всю улицу, чертей видели, мебель крушили, будто весь мир на них ополчился.

— Чертей? — не поверил полицейский.

— Я же говорил, горячку словили, — повторил мужчина, глядя на него твёрдо. — Под этим делом не только чертей увидишь, поверь мне.

— Соседи вызывали полицию? — спросил Быков.

— Вызвали, — кивнул старик. — Но и тут братцы ваши подкачали. К утру всё стихло. Три дня было тихо. Ну мы все думали, что они отлеживаются после попойки. Когда из их квартиры пошёл гнилой запах, мы с Мишкой, соседом, вскрыли дверь. Ну и обнаружили их. С застывшими перекосившимися лицами. — От воспоминаний старичок вздрогнул.

— Что вы можете рассказать про их племянника?

— Да нечего особо, — сказал мужчина, и его голос стал мягче, словно воспоминания о мальчике согревали его среди холода остальных историй. — Мальчишка умненький был, сразу видно, из интеллигентной семьи. Книжки читал. Жил у нас в те года Генка, работал на химзаводе, так малец с ним какие‑то эксперименты проводили — колбы, пробирки, всё это тихонько, чтобы никто не заметил. Все знали, как к нему дома относятся, поэтому старались его поддержать. Помню, мы с ним в шашки играли вот на этой самой скамейке.

— Когда вы видели их племянника в последний раз? — спросил Быков.

— Давно, очень давно, — вспомнил мужчина. — Он поступил в университет и сбежал в общежитие. Лучше жить с тараканами, чем с тиранами‑алкоголиками. Незадолго до их кончины он приезжал, спрашивал о каких‑то родительских вещах, не помню уже.

— Он был на похоронах? — уточнил Быков.

— Нет, на их похоронах вообще никого не было, — ответил мужчина, и в этой фразе прозвучала вся пустота и ненужность тех людей, которые при жизни так громко заявляли о себе.

— Спасибо, что ответили на наши вопросы, — вставая, сказал Щербин, видя, что старший коллега едва заметно кивает в сторону машины, давая понять, что пора уходить. — Вы нам очень помогли.

— Не за что, — сказал мужчина, и на секунду показалось, что он хотел сказать что‑то ещё, может быть, поделиться ещё одной деталью, которая могла бы завершить мозаику, но то ли не решился, то ли не захотел тревожить старые раны. Он снова уставился на доску для шашек, будто ища в пустых клетках ответы на вопросы, которые никто не задавал.

Следующей остановкой был районный отдел полиции. В архиве, куда их без особого энтузиазма проводил вялый сотрудник, царила особая атмосфера забытья: тесное, плохо проветриваемое помещение с затхлым запахом старой бумаги и плесени, куда, судя по слою пыли на полках и столах, никто лишний раз старался не заходить. Найдя нужную папку, Быков и Щербин принялись ознакамливаться с материалами — их было немного, всего несколько пожелтевших листов, скреплённых скобой.

Причиной смерти стала остановка сердца, причём у обоих супругов. По мнению эксперта, который занимался в тот день вскрытием, сердце остановилось на фоне высокого изнеможения организма из-за многодневного употребления крепких спиртных напитков. Никаких следов на телах погибших, которые могли бы говорить о криминальном характере происшествия, обнаружено не было — ни синяков, ни порезов, ни признаков борьбы, лишь следы запущенной болезни, въевшейся в тела годами беспробудного пьянства. Закрыв папку, Щербин вновь похоронил её среди других давно забытых дел — задвинул в дальний угол стеллажа. Быков, не насытившийся сухими формулировками, узнал у дежурного адрес сотрудника, который отрабатывал смерть Рубцовых, и отправился вместе с Ильёй навестить его.

— Если хочешь по‑настоящему узнать, что произошло, никогда не довольствуйся отчётами, — сказал майор Щербину, замечая, что молодой коллега не совсем разделяет его убеждённость в необходимости навещать уже вышедшего на пенсию сотрудника. — Официальные формулировки никогда не расскажут тебе всей правды, не для этого они существуют. Всегда общайся с участниками событий, если есть возможность, — он говорил спокойно, без пафоса, не желая возвысить себя за счёт богатого опыта, наоборот, хотел поделиться им с молодым сотрудником, передать ему то, что нельзя вписать в протокол.

Когда на пороге квартиры появились сотрудники правоохранительных органов, бывший полицейский удивился. Впервые в жизни пришли к нему, обычно приходил он, стучал в чужие двери, задавал вопросы, ловил чужие взгляды, искал в них ложь. Проходя на кухню, Быков внимательно сканировал квартиру, отмечая каждую деталь: скромное жилище не могло впечатлить ни размерами, ни красотой интерьера — обшарпанные шкафы, выцветшие занавески, старый холодильник с магнитами.

— Чай, кофе, боевые сто грамм? — предложил владелец квартиры вежливо.

— Нет, спасибо, — отказался Быков, и Щербин последовал его примеру, слегка покачав головой.

— Ну рассказывайте, коллеги, по какому вопросу пришли.

— Нас интересует один инцидент, который вы отрабатывали, — бегло осмотрев кухню и остановив взгляд на фотографии в рамке, сказал Быков. — Галина и Анатолий Рубцовы, жили в этом районе, умерли от…

— Остановки сердца, помню я, помню, — сказал бывший сотрудник, слегка наклоняя голову. — Этих я хорошо помню. Что вас интересует?

— Их смерть не вызвала у вас вопросов? — спросил Быков, вглядываясь в лицо собеседника, пытаясь уловить малейшее колебание, тень сомнения.

— Нет, — ответил мужчина, потупив взгляд, — врагов у них не было, какими‑то накоплениями они не обладали, их просто не за что убивать.

— Уверены? — надавил майор, его голос стал чуть жёстче.

— Не могли бы вы показать удостоверение? — сказал мужчина, всматриваясь в его лицо, будто пытаясь сопоставить его с каким-то воспоминанием.

Юрий Артёмович молча достал удостоверение и раскрыл его.

— Быков, Быков, — шептал мужчина, водя взглядом по строчкам, а затем вдруг громко воскликнул: — Быков! Точно! Вы тот самый следак, который взял Державина и его банду. Это вы же?

— Он, он, — сказал Щербин с лёгкой улыбкой на лице.

— А с чего бы такой крупной рыбе, как вы, — бывший полицейский смотрел на Быкова с неподдельным интересом, — интересоваться таким мелким делом, как смерть Рубцовых?

— Есть причины, — уклончиво ответил Быков. — Ну так что?

Некоторое время мужчина молчал, переводя взгляд то на майора, то на Щербина, словно взвешивая, стоит ли делиться тем, что он так долго держал при себе. Затем на его лице появилась едва заметная ухмылка — горькая, усталая.

— Это их племянник отравил их, — сказал он после тяжёлого вздоха.

— Леонтьев Сергей Леонидович? — уточнил Быков.

— Да.

— Почему вы решили, что он отравил их? — спросил Щербин.

— Парень ненавидел их, — произнёс мужчина, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие к тому мальчику, которым когда-то был Леонтьев. — Видели бы вы его глаза, когда я расспрашивал о тётке с дядей. В них была такая смесь страха и ярости, что становилось не по себе.

— Ненависть — это мотив, но одного его мало, — высказался Щербин, стараясь говорить мягко, не желая задеть профессиональное чутьё собеседника. — Были ли у вас другие доказательства?

— Не было у меня на него ничего, — расстроенно произнёс мужчина. — Ни следов, ни улик, ни показаний.

— Делали анализ крови? — поинтересовался Быков, цепляясь за малейшую возможность найти зацепку.

— Обычный, если только, — вздохнул бывший полицейский. — Там кроме запредельного количества спирта ничего не было.

— Биохимию не делали?

— Рубцовы умерли чуть больше тридцати лет назад, — сказал мужчина с горечью. — В стране была разруха, снабжение в лабораториях оставляло желать лучшего, никто бы не стал тратить дорогие реактивы из-за смерти двух алкоголиков-грубиянов.

— Понятно, — тихо сказал Быков, понимая, что этот источник информации выжат до суха. — Спасибо, что уделили нам время.

— Подождите, — вдруг остановил его мужчина. — Было ещё кое-что. В морг, где лежали тела Рубцовых, за день до похорон кто-то пробрался и изуродовал их тела.

— В каком смысле? — переспросил Щербин.

— Отрезал половину лица у Галины и Анатолия, — рассказал бывший полицейский, и его голос стал тише, будто он боялся, что стены услышат эти слова. — Работал явно человек со знанием дела: судя по характеру порезов, скорее всего, медицинским скальпелем.

— Разумеется, найти преступника не удалось? — предположил Быков, уже заранее зная ответ.

— Не удалось, — подтвердил собеседник. — Только вот на следующее же утро племянничек их уехал из города, даже на похороны не приехал. Квартиру, принадлежавшую тётке, продал через местного нотариуса, деньги получил на зарубежный счёт. Он вроде в Германии тогда уже жил.

— Ещё раз спасибо, — протягивая руку, сказал Быков, и его пальцы крепко сжали ладонь бывшего коллеги.

— Да не за что.

Выйдя на улицу, майор анализировал полученную информацию, пропуская её через призму своего опыта и интуиции. Мог ли Леонтьев убить родную тётку и дядю? Учитывая то, как они к нему относились, парень наверняка испытывал к ним ненависть, но это ещё не делало его убийцей. Впрочем, мотив есть мотив — он открывает двери, которые иначе остались бы закрытыми. Быков вспомнил лицо Леонтьева, когда общался с ним в его квартире, вспомнил его взгляд — холодный, расчётливый, нечеловеческий, будто за ним скрывалась пустота, способная поглотить всё живое. Внутренняя чаша весов следователя склонялась к тому, что именно племянник отравил своих опекунов. У него были необходимые знания: во время учёбы в университете Петрополя Сергей проходил практику в медицинских учреждениях и чисто теоретически имел доступ к различным препаратам. Но всё это были бездоказательные предположения, на основе которых нельзя инициировать проверку. Однако Быков знал, кто может раскрыть все секреты Леонтьева без необходимости получать разрешение, кто способен проникнуть туда, куда официальным путём не пройти.

***

Поставив свою отраву на варку — колбы и реторты тихонько булькали на газовой горелке, испуская тонкие струйки едкого пара. Леонтьев поднялся в кабинет главного врача и принялся изучать чертежи какого‑то здания. Бумага была потёртая, местами порванная по сгибам. В левом углу отчётливо виднелась надпись «Петропольский Водоканал» — чёрными чернилами, с небольшим подтёком. Особый интерес у него вызвало устройство водосточных труб, разветвлённой сети, которая снабжала весь город водой. Тусклый свет от настольной лампы отражался в глазах Леонтьева, придавая им неестественный блеск, на лице блуждала дьявольская улыбка. Мужчина чувствовал, как по всему телу распространялось предвкушение от реализации задуманного им. Он представлял, как скоро его творение проникнет в каждый дом, в каждую квартиру, в лёгкие каждого жителя Петрополя. Уже очень скоро он подарит этому городу, который принёс ему столько мучений, но и при этом многому научил, закалил волю, заложил фундамент его нынешней личности, свой «подарок». В этом подарке будет и благодарность, и проклятие, и приговор. Леонтьев закрыл глаза, глубоко вдохнул запах заброшенной психбольницы — затхлость старых стен, плесень в углах, слабый след медикаментов, сохранившийся спустя годы. Он знал, что обратного пути нет. План должен быть воплощён. И он будет воплощён.

***

Спустя несколько суток практически беспрерывной работы команда смогла достичь хорошего результата. Когда ему позвонил Щербин и попросил о встрече, Кулишер был рад, что придёт к нему не с пустыми руками: на флешку уже лежали расшифровки переговоров, странные маршруты, списки подозрительных транзакций — всё, что могло стать зацепкой. Он поблагодарил Никиту и Андрея за помощь, глядя на их усталые, но полные решимости лица, и сказал им ехать домой, чтобы хорошенько отдохнуть, ведь впереди у них будет ещё больше работы и силы им понадобятся.

Илья стоял на краю высокого недостроенного здания. Компания, занимавшаяся стройкой, приостановила свою деятельность из-за ареста владельца, и теперь здесь царили тишина и запустение: арматура торчала из стен, как сломанные кости, а ветер гулял по пустым этажам. С высоты открывался замечательный вид на ночной город. Огни улиц и витрин сплетались в причудливый узор, свет от фонарей отражался в тёмной воде реки, а вдали, на горизонте, виднелись силуэты промышленных зон и спальных районов.

— Красиво, — сказал Илья, тихо вдохнув прохладный воздух.

— Очень, — отозвался Волкодав, выходя из тьмы так бесшумно.

Полицейский вздрогнул от неожиданности, но тут же попытался замаскировать это — он нарочито показательно укутался в свою куртку, поправляя воротник и делая вид, будто просто замёрз на открытой площадке под порывами ночного бриза.

— Смогли разузнать о Леонтьеве? — сразу переходя к делу, спросил Волкодав, в его голосе чувствовалась напряжённая сосредоточенность.

— Да, но нам нужно кое-кого подождать, — ответил Щербин, поглядывая на лестничный пролёт.

— Кого? — насторожился Волкодав, делая шаг назад и опуская руку к поясу.

— Ты его знаешь.

Через минуту к ним поднялся Быков — его шаги гулко отдавались в пустоте недостроенного здания.

— Почему нельзя было встретиться на пару пролётов ниже? — с небольшой отдышкой обратился он к Щербину, не обводя взглядом стоящую рядом фигуру.

— Что вы здесь делаете? — резко спросил Волкодав, переводя взгляд с одного собеседника на другого.

— Я его позвал, — сказал Щербин, поправляя рукав куртки. — Мы с Артёмом Юрьевичем пересеклись случайно, я ему рассказал о вашей просьбе и…

— Почему тебя интересует Леонтьев? — перебил Быков, посмотрев на ещё недавнего союзника в борьбе с ночным губернатором города.

— А вас? — поняв, что не ему одному интересен этот психолог, произнёс Волкодав.

— Он был назначен независимым экспертом в деле Державина, — начал Быков, отводя взгляд к огням города. — После их последней встречи Державин был помещён в медицинский отсек с мощным психозом.

— Что с ним сейчас? — Волкодава интересовало отнюдь не здоровье арестованного им человека, а не сможет ли он воспользоваться своим состоянием, чтобы избежать наказания, ускользнуть от правосудия.

— Его состояние стабилизировалось, — ответил Быков, слегка хмурясь. — Врачи сказали, что это произошло на фоне стресса, но…

— Но вы не согласны, — закончил за него Волкодав.

— Только идиот не поймёт, что срыв Державина и его встречи с Леонтьевым связаны, — твёрдо сказал Быков.

— У вас есть доказательства?

— Нет, — разочарованно сказал Быков. — На теле Державина нет никаких следов, анализ крови ничего не показал. Осмотр жилья Леонтьева тоже ничего не дал. Но я нутром чувствую, что он не тот, за кого себя выдаёт. Именно поэтому я спрошу у тебя ещё раз. Почему ты им интересуешься?

— Он связан с Дионисом, — рассказал Волкодав и остановился, раздумывая, как много он готов рассказать. — Также он готовится отравить Петрополь психотропным веществом.

— Вот гаденыш, — прошипел Быков. — Я так и знал, что он волк в овечьей шкуре.

— Мы должны остановить его, — вклинился Илья.

— Именно этим я и занимаюсь, — сказал Волкодав, — но мне нужно больше информации.

— И она у тебя теперь есть, — Быков передал ему флешку.

Волкодав коротко кивнул, принимая носитель.

— А чем ты поделишься с нами? — поинтересовался Щербин, наклоняясь чуть вперёд.

Волкодав достал из небольшого отсека на поясе флешку и передал её Щербину. Металл холодно блеснул в тусклом свете луны.

— Надеюсь, ты сможешь реализовать эту информацию, — сказал он, глядя прямо в глаза полицейскому.

— Доказательства весомые? — как бы невзначай спросил Быков, но в его тоне сквозила неподдельная заинтересованность.

— Поработать придётся, — сказал Волкодав. — Главная задача — увязать самого Лестюхина с тем, что на флешке. Это работа для правоохранительных органов. Как быстро ты сможешь заняться этим вопросом? — обратился он к Щербину.

— Мне нужно согласовать всё с начальством, — замялся Илья. — Калибр у меня мелковат для таких дел, поэтому может понадобиться дни, может быть, больше.

— У меня калибр подходящий, — понимая, что не может остаться в стороне, произнёс Быков. — Я смогу быстро всё согласовать.

— Нам нужно легализовать информацию, — сказал Щербин, задумчиво постукивая пальцами по ограждению.

— Провернём тот же трюк, что и с Державиным, — поразмыслил Быков. — Я встречусь с человеком из прокуратуры, он подпишет задним числом кое-какие бумаги.

— Ваш человек точно согласится? — переживая, что бюрократия может сыграть против них, спросил Волкодав.

— Точно, — заверил его Быков. — Я с этим человеком в хороших отношениях.

На лице Щербина появилась улыбка.

— Что будем делать с Леонтьевым? — спросил Быков, не желая замечать ужимки молодого коллеги и возвращаясь к сути дела.

— Предъявить ему нечего, — сказал Волкодав. — Я узнаю у Диониса, где его найти, и помешаю ему отравить город.

— А потом? — уточнил Быков, пристально глядя на него.

— Передам его правоохранительным органам, — ответил Волкодав, глядя в глаза майора твёрдо и уверенно.

— Отличный план, коллеги, — попытался развеять шуткой напряжение Щербин, но его голос прозвучал чуть натянуто.

— Мы не коллеги, — поправил его Быков строго, и в его тоне не было ни капли юмора.

— Будем поддерживать связь, — сказал Волкодав, разворачиваясь и направляясь к лестнице. Его силуэт на мгновение замер на фоне ночного неба, а затем растворился в тени пролёта.

Быков и Щербин спустились вниз и прошли к своим автомобилям. Холодный ветер шевелил полы их курток, доносил запахи сырости и далёкого дыма, а над головой раскинулось бескрайнее ночное небо, усыпанное редкими звёздами.

— Артём Юрьевич, — окликнул коллегу Илья, останавливаясь у своей машины и слегка касаясь рукой её прохладного капота. В его голосе звучала нерешительность, смешанная с искренним любопытством. — Разрешите вопрос?

— Ну давай, только побыстрей, — бросил Быков, доставая ключи от автомобиля и бросая взгляд на часы.

— Почему вы так относитесь к Волкодаву? — спросил Илья, подходя ближе. — Вы ведь уже работали вместе, смогли посадить Державина. Вместе вы могли бы много достичь.

— Хочешь максимально честный ответ? — сказал Быков. Его пальцы на мгновение замерли, сжимая металлический брелок.

Илья коротко кивнул, подходя ближе и ловя отблеск фонаря в глазах Быкова.

— Существование Волкодава говорит о том, что мы недорабатываем и не справляемся с возложенными на нас обязанностями, — признался Быков. — Это меня удручает. Он закрывает прорехи в нашей системе, ловит тех, кого мы не смогли поймать вовремя. И это удручает меня ещё больше.

Правоохранители не стали развивать эту тему. Договорившись поддерживать связь для координации дальнейших действий, они обменялись прощальным рукопожатием. Быков сел в свой автомобиль, завёл двигатель, и тот заурчал, пробуждаясь к жизни, а Щербин, проводив его взглядом, направился к своей машине. Фары вспыхнули, прорезая темноту, и две машины разъехались в противоположных направлениях, оставляя за собой лишь затихающий гул моторов и едва заметные следы шин на влажном асфальте. Ночной Петрополь спал, не догадываясь, что вскоре станет местом битвы страха против бесстрашия — где на одной чаше весов окажутся преступные замыслы и ядовитые планы, а на другой — решимость тех, кто готов бросить им вызов, рискуя всем ради безопасности горожан.

***

В актовом зале царил настоящий аншлаг. Будущие психологи, психиатры и аналитики с энтузиазмом внимали каждому слову приглашённого лектора, надеясь, что он поможет им подобрать ключи к разгадке человеческой души. Основной темой сегодняшнего выступления были страхи и тревоги, а также то, как их интерпретация субъектом влияет на его жизнь, формируя не только отдельные поступки, но и саму траекторию судьбы. Впрочем, лектор то и дело позволял себе отступать от заданной темы, словно размывая границы между планом и импровизацией. В ходе лекции Леонтьев рассказал несколько историй из своей практики. Студенты, не отрывая взглядов от лектора, делали пометки в своих блокнотах, старательно фиксируя каждую деталь, желая перенять опыт человека, который сумел достичь в их сфере больших высот.

После лекции все переместились в большой зал, где на длинных столах уже ждали лёгкие закуски и напитки. Атмосфера мгновенно стала менее формальной. Комнату наполнили десятки коротких диалогов, оживлённые споры у кофейных стоек, восторженные перешёптывания. Леонтьев принимал такое внимание к своей персоне с достоинством, не выставляя напоказ ни самодовольства, ни показной скромности. Он охотно вступал в беседы, отвечал на вопросы с терпеливой улыбкой, делился мыслями, желая передать часть своего опыта тем, кто только начинал свой путь. Со стороны казалось, что он искренне стремится пообщаться с российскими коллегами, с преподавателями и студентами, поделиться с ними знаниями. И только два человека в зале знали истинное нутро этого человека — знали ту тёмную изнанку, которую Леонтьев так старательно прятал за обаятельной улыбкой и безупречными формулировками.

Саша пришёл не один, а в сопровождении Ван Чжаоцзюнь, прекрасно понимая, что дополнительная пара глаз и ушей в такой обстановке лишними не бывают.

— Наконец‑то я познакомлюсь с вами, — сказал незнакомый мужчина, обращаясь к Саше. Его голос звучал мягко.

Этот мужчина, которому шёл седьмой десяток, выглядел как воплощение академической респектабельности: синий костюм сидел на нём безупречно, тёмно‑фиолетовый галстук добавлял образу контраста, а аккуратные очки придавали взгляду проницательность. Он был ректором университета.

— Меня зовут Михаил Николаевич, приятно познакомиться, — сказал он, протягивая руку.

— Меня зовут Александр Фёдорович, — пожимая руку, ответил Кулишер, стараясь удержать в голосе нейтральную интонацию.

— Знаю, знаю. Я был знаком с вашим отцом. Мы были одногруппниками и вместе изучали закон, — произнёс ректор с лёгкой ностальгической улыбкой.

— Мне кажется, мы уже встречались, — смутно припоминая обрывки детских впечатлений, сказал Саша.

— Было дело. Я как‑то заходил к Феде в контору, а он нянчился с вами в кабинете, — кивнул Михаил Николаевич. — Представите свою спутницу?

— Её зовут… — начал было Саша, но девушка опередила его, вступая в разговор.

— Чжан Хоуцан, — представилась она, слегка наклонив голову. — Рада знакомству.

— Взаимно. Чем вы занимаетесь?

— Я психолог.

— Что ж, тогда вам наверняка было интересно послушать нашего сегодняшнего лектора, — заметил Михаил Николаевич.

— Да, он рассказал много интересного, — коротко ответила китаянка.

— Что вы можете о нём рассказать? — серьёзно спросил Саша, и в этом вопросе прозвучала скрытое напряжение человека, ищущего зацепки. — Хотелось бы узнать побольше о таком интересном человеке, — добавил он, несколько смягчив тон, чтобы не выдать своей настойчивости.

— Если честно, — сказал ректор полушёпотом, — я мало что о нём знаю. Но вот наши заведующие кафедрой по психологии высокого о нём мнения. Он преподавал в европейских вузах, имеет несколько научных работ.

— Надо будет нам с ним пообщаться, — сказала китаянка.

— Обязательно, — проговорил ректор. — У вас, Александр, несколько напряжённый вид. Всё хорошо?

— Да‑да. Просто в последнее время много работы, — быстро ответил Саша.

— Наслышан о вашей деятельности, — тихо произнёс Михаил Николаевич. — Рад, что вы пошли по стопам отца, пусть и не выбрав юриспруденцию в качестве инструмента. Федя тоже не был равнодушен к чужому горю, всегда старался помочь там, где мог, — с ноткой грустной ностальгии добавил он, будто возвращаясь на мгновение в те времена, когда будущее казалось чуть менее беспощадным.

— Спасибо за тёплые слова в адрес моего отца… и меня, — ответил Саша.

— Ну, не буду вам мешать, — сказал Михаил Николаевич, ещё раз слегка кивнув, и отошёл, растворяясь в толпе.

Когда Леонтьев заметил Кулишера, на его лице появилась лукавая улыбка. Извинившись перед собеседниками, он направился к Саше, и каждое его движение казалось выверенным.

— Александр Фёдорович, не ожидал вас здесь увидеть, — произнёс Леонтьев с показным радушием. — Приятно, когда лучшие сыны Петрополя приходят на твои лекции.

— Здравствуйте, — произнёс Кулишер с нажимом в голосе.

— Где же мои манеры, — сказал Леонтьев, переводя взгляд на китаянку. — Меня зовут Сергей Леонидович.

— Чжан Хоуцан, — коротко представилась девушка.

— Приятно видеть иностранные лица, — продолжил Леонтьев. — Откуда вы? Чем занимаетесь?

— Я родом из Китая, — сказала китаянка, играя роль приветливой иностранки с непринуждённой лёгкостью. — Занимаюсь психологией.

— Так мы с вами коллеги, — улыбнувшись, произнёс Леонтьев. — Значит, Александр Фёдорович — ваш пациент?

— Можно сказать и так, — опережая Кулишера, ответила Чжан.

— Не стоит смущаться этого, — обращаясь к Саше, сказал Леонтьев. — Наоборот, вы большой молодец, что обратились к специалисту. Учитывая трагические события, пережитые вами в детстве и подростковом возрасте. Да и во взрослой жизни наверняка всё было не радужно. Признание собственной уязвимости — первый шаг к силе.

— Ну, думаю, вы не понаслышке знаете о травмирующем опыте, — с вызовом произнёс Саша.

— Вы бывали в Китае? — спросила китаянка, меняя вектор беседы.

— Да, бывал, — ответил Леонтьев безучастно, будто сам факт поездки не стоил ни воспоминаний, ни эмоций, и тут же, без паузы, вернул всё своё внимание Кулишеру — его взгляд стал плотнее, тяжелее.

— Пойду возьму попить, — сказала девушка, оставляя мужчин наедине.

Леонтьев и Кулишер стояли некоторое время молча, смотря друг другу в глаза. Маски были сброшены. Они оба знали, кем является их собеседник на самом деле.

— Значит, вы покопались в моём прошлом, — процедил Леонтьев.

— Пришлось, — коротко бросил Саша.

— Ну, как говорится: «Если знаешь противника и знаешь себя, сражайся хоть сто раз, опасности не будет. Если знаешь себя, а его не знаешь, один раз победишь, другой раз потерпишь поражение. Если не знаешь ни себя, ни его, каждый раз, когда будешь сражаться, будешь терпеть поражение», — Леонтьев произнёс эти слова с нарочитой неспешностью, превращая цитату в угрозу. — Меня вы узнали, но что насчёт себя? — спросил он, слегка наклонив голову, и в этом движении сквозила почти издевательская вежливость, будто он предлагал Саше самому оценить свои шансы.

— За это можешь не переживать, — ответил Саша.

— Надеюсь, моё лекарство помогло вам в этом, — усмехнулся Леонтьев. — Скоро весь город получит свою дозу.

— Ну уж нет, — резко произнёс Саша, делая шаг вперёд и хватая психолога за предплечья.

— И что вы сделаете? — наклонившись к уху собеседника, тихо спросил Леонтьев. — Скрутите меня у всех на глазах?

Саша медленно разжал хват. Сейчас он не мог ничего сделать, не мог позволить себе действовать при дневном свете, под взглядами десятков случайных свидетелей, для которых он оставался лишь очередным взволнованным слушателем, а Леонтьев — безупречным лектором. С ним нужно было разбираться в качестве Волкодава, под покровом ночи.

— Мы не закончили, — проговорил Саша.

— Конечно, нет, — согласился Леонтьев. — С нетерпением буду ждать нашей следующей встречи, — сказал он, разворачиваясь.

— Ты хочешь использовать страх как оружие, — вдруг произнёс Кулишер, заставляя собеседника остановиться и обратить на себя внимание. — Я не боюсь тебя. Ты всего лишь мальчишка, которого злая тётка запирала в шкафу, который так и не смог найти в себе силы пережить это. Ты не преодолел свой страх — ты поддался ему.

— В этом мы с вами похожи, правда? — сказал Леонтьев, оборачиваясь. В его взгляде мелькнуло нечто, что на долю секунды разрушило маску самообладания — тень старой боли, быстро упрятанная обратно. — О вас не было вестей десять лет, только последние полгода люди узнали о вашем существовании. В каком же шкафу вы сидели всё это время?

Саша посмотрел на него с растерянным взглядом. Леонтьев остался доволен тем, что смог найти брешь в психологической «броне» противника. В этот момент Сергея Леонидовича окликнул какой-то солидный седоватый мужчина. Леонтьев ушёл, растворяясь в потоке людей, оставляя после себя лишь шлейф недоговорённости и горькое послевкусие слов.

***

Вечером все собрались в убежище, чтобы обменяться информацией. Лампы отбрасывали неровный свет, выхватывая из полумрака усталые лица, в которых читалась не столько физическая усталость, сколько изматывающее чувство бессилия перед лицом угрозы. Правда, обмениваться было нечем. Борзов и Добрынин досконально проверили квартиру Леонтьева, залезли в каждый угол, изучили каждую мелочь. Но они не нашли даже намёка на его тайную деятельность: ни тайников, ни подозрительных записей, ни следов, способных вывести на подпольные схемы. Квартира была идеально подготовленной — будто проживающий в ней человек репетировал этот момент, заранее зная, что однажды к нему придут.

Саше тоже нечем было похвастаться: до окончания мероприятия он и Леонтьев больше не контактировали, держась друг от друга на расстоянии, словно два хищника, замершие на противоположных сторонах поляны. Кулишер внимательно следил за каждым движением психолога, ловил малейшие изменения в мимике, в интонациях, в траектории перемещений, но так и не заметил ничего подозрительного — лишь безупречную маску респектабельного лектора, за которой невозможно было разглядеть истинные намерения.

У команды не было ни малейшего понимания, где, когда и как Леонтьев нанесёт удар. Эта неопределённость действовала на нервы, разъедая уверенность, словно кислота, и от этого всем было не по себе.

— Ну, вообще, у меня есть одна мысль, — неожиданно произнёс Борзов.

Взгляды старших товарищей сразу устремились на него.

— Когда мы осматривали квартиру этого хмыря, я увидел его фотографию с отцом в каком‑то кабинете, — продолжил Андрей.

— Да, я её тоже видел, — кивнул Добрынин, и в его голосе прозвучало не просто подтверждение, а внезапное осознание: возможно, в этой детали и скрывалась та самая ниточка, за которую стоило потянуть. — Думаешь, он мог что‑то припрятать в отцовском кабинете?

— Ему нужно место, где он может планировать свои действия, производить наркотики и отравляющие вещества.

— Может быть, ты прав. Его отец был психологом.....

— И довольно известным, — подхватил Никита. — Мы без труда найдём место его работы.

— Отлично! — воодушевлённо произнёс Саша. Он почувствовал, как внутри разгорается холодное пламя решимости. У них вновь был след, который можно взять.

***

Переступив порог квартиры, Леонтьев тут же почувствовал недавнее присутствие чужаков. Он просканировал квартиру с насторожённостью хищника, привыкшего замечать малейшие отклонения от привычного порядка, подмечая малейшие изменения в расстановке и положении вещей. Было очевидно, что здесь кто-то был. Мужчина даже догадывался кто. Конечно, он был готов к такому развитию ситуации — в его расчётах всегда имелись запасные варианты, лазейки, пути отхода. И всё же внутри что-то ёкнуло: короткий, неприятный укол тревоги, пробившийся сквозь броню самообладания. Когда он выстраивал свой план, в его уравнении не было одной переменной, которая появилась сейчас и могла изменить весь результат. Этой переменной был Волкодав и его команда. Им была известна его тайная личность. Они будут совать свои морды в его дела. Леонтьев остановился посреди комнаты, позволяя тишине сомкнуться вокруг него, и в этой тишине отчётливо прозвучала необходимость действовать. Он решил, что нужно перестраховаться. Холодный рассудок подсказывал, что даже малейшая небрежность может обернуться катастрофой.

Наёмники загружали безымянные канистры в фургон. Гвоздём программы был матовый металлический ящик, отливавший тусклым блеском, словно впитавшим в себя сумрак подпольных складов. Наёмники двигались быстро, чётко и слаженно. Каждый знал своё место, каждый выполнял свою функцию, превращая погрузку в почти ритуальное действо, где эффективность была высшей добродетелью.

Когда погрузка подходила к завершению, главарь поднялся на второй этаж, где его ожидал заказчик. Старый кабинет встретил его полумраком и запахом гари. Войдя в кабинет, ему удалось застать Леонтьева без маски, но тот быстро отвернулся.

— Чего тебе? — раздражённо спросил он.

— Мы заканчиваем, — сказал мужчина.

— Вы знаете, что делать дальше, — бросил Леонтьев, не оборачиваясь.

— Мы-то знаем, — ухмыльнулся мужик. — Только вот хотелось бы получить последнюю часть от оговорённой суммы.

— Вы получите её завтра, — сухо ответил Леонтьев.

— И надо будет накинуть немного за срочный вызов.

— Хорошо, — произнёс Фобос. — Завтра будет много дел. Надеюсь, твои люди будут готовы.

Наёмник покинул старый кабинет, не желая даже задумываться, частью чего он стал. Для него это была просто работа, очередной контракт, где вопросы только усложняли жизнь, а ответы могли оказаться слишком тяжёлыми, чтобы их выносить.

***

Фары мотоциклов выхватили из мрака здание, которое вот уже два десятилетия было брошено на произвол судьбы. Именно здесь Волкодав и его команда рассчитывали найти ответы на все свои вопросы. Когда-то это была психиатрическая больница — мрачный комплекс из серого бетона и потускневшего кирпича, вокруг которого ходило множество нехороших, а порой ужасающих историй: они передавались шёпотом, обрастая новыми деталями с каждым пересказом. Кто-то говорил, что спецслужбы использовали эту больницу, чтобы устранять людей, попавших в немилость. Другие же рассказывали, что местных пациентов разбирали по частям и продавали их органы на чёрном рынке. Третьи уверяли, что больница служила прикрытием для экспериментов над людьми — тайных, жестоких, выходящих за пределы всякой морали. Впрочем, никаких доказательств, подтверждающих какую-либо из этих историй, не существовало. По всем официальным бумагам это была самая обычная психиатрическая лечебница, ничем не отличавшаяся от десятков других, разве что более удалённая, более изолированная. Закрыли её в начале нулевых, когда во время ремонтных работ при невыясненных обстоятельствах погибло несколько работников — их тела нашли в подвале, искажённые и изувеченные, в позах, говоривших о мучительной смерти. Единственный выживший не смог рассказать ничего внятного. Он лишь лепетал что-то про призраков загубленных людей, блуждающих по коридорам, про голоса, зовущие из темноты, про тени, скользящие по стенам и шепчущие проклятия. Его слова сочли бредом, последствием шока, но с тех пор даже самые бесстрашные искатели приключений обходили это место стороной.

Сторожевые псы вошли в здание осторожно, каждый шаг отдавался глухим эхом в пустых коридорах. Входящих сразу встретил мощный запах химикатов, доносившийся из подвала, расползаясь по коридорам. Волкодав отправил напарников проверить подвал, а сам поднялся на второй этаж, двигаясь бесшумно, словно тень, сливаясь с полумраком. Он прошёл по коридору, где облупившаяся краска и ржавые таблички напоминали о давно ушедшей эпохе, и остановился у комнаты, которая когда‑то была кабинетом главного врача. Дверь едва держалась на петлях, скрипя при каждом порыве ветра. Внутри царил беспорядок, будто кто‑то собирался в спешке, хватая самое важное. На полу в хаотичном порядке лежали записки с какими‑то формулами, испещрёнными мелкими пометками, записями о растущей эффективности «лекарства», информацией о запасах химикатов, приходах и расходах. У рабочего стола стояло ведро, рядом с которым стояла канистра, источавшая резкий запах бензина. Пепел в ведре был тёплым и ещё тлел, отбрасывая тусклое красноватое сияние. И в этом сиянии догорали последние следы плана Леонтьева.

— В подвале нечего, — сказал Алабай, проходя в кабинет. — Но, судя по следам от покрышек и беспорядку, ещё недавно здесь кто‑то был.

— Мы опоздали, — резко, почти сквозь зубы, резюмировал Волкодав.

— Ничего, найдём другой след, — произнёс Алабай, не давая другу провалиться в пучину уныния.

Но Волкодав его не слушал: его голова была забита лишь очередной неудачей. Леонтьев оказался на шаг впереди. Им по‑прежнему было неизвестно, что конкретно он задумал, какие шестерёнки уже пришли в движение и какой механизм вот‑вот должен был сработать, обрушив на город нечто чудовищное. Впрочем, скоро это и так станет известно, и тогда у них уже не будет времени на поиски улик и осторожные шаги.

***

С раннего утра жернова правосудия начали перемалывать Лестюхина — с холодным, неумолимым скрипом. В офисе его компании и на принадлежавших ей объектах произвели обыски на основании ордеров, подписанных Вороновой. Оперативники вскрывали сейфы, снимали жёсткие диски, изымали папки с документами, в которых могли таиться нити преступной схемы, а на складах методично фиксировали каждый ящик, каждую коробку, каждую подозрительную ёмкость. Самого же Лестюхина Быков вызвал в свой кабинет днём для дачи показаний. Разумеется, предприниматель пришёл на беседу не один, а в сопровождении низкорослого пухловатого адвоката.

— Опаздываете, Даниил Михайлович, — спокойно произнёс Быков, едва вошедшие переступили порог.

— Видите ли, кто‑то решил перевернуть мои склады вверх дном, — съязвил Лестюхин, присаживаясь без приглашения на стул и небрежно откидываясь на спинку, словно демонстрируя, что ни стены, ни атмосфера кабинета не способны его подавить. — Я разбирался с последствиями.

— Мой клиент хочет узнать, на каком основании производились обыски, — тут же вклинился адвокат, подаваясь вперёд и сцепляя пальцы в замок.

— В отношении бизнеса Даниила Михайловича проводится проверка, — размеренно проговорил Быков, чей стол был завален бумагами: распечатками транзакций, схемами связей, фотографиями изъятых предметов, — у ФСР есть основания предполагать, что ваш клиент ведёт нелегальную деятельность.

— О какой деятельности идёт речь? — тут же спросил адвокат, желая понять, с какой именно угрозой он столкнулся.

— Статья 228.3 и 228.1 Уголовного кодекса, — без тени скрытности произнёс Быков, глядя прямо на Лестюхина.

— И как, нашли чего? — вызывающе спросил Лестюхин, привыкший чувствовать безнаказанность.

— Кое-что нашли, — ответил Быков— В ближайшее время будет проведено ещё несколько обысков, в том числе в ваших клубах.

— Вы сказали, что у ФСР есть основания, — не сдавался адвокат. — Можно узнать, какие именно и откуда они взялись?

— Оперативная информация, подробностей пока раскрыть не могу, — разводя руками, ответил Быков.

— И в каком статусе находится мой подзащитный? — спросил адвокат, не сводя взгляда с майора.

— В статусе подозреваемого, — чётко произнёс Быков.

— Что за бред? — возмутился Лестюхин, резко подаваясь вперёд.

— Это, Данила Михайлович, не бред, — спокойно ответил Быков. — На ваших складах нашли прекурсоры. Также было найдено химическое оборудование — колбы, реторты, системы фильтрации.

— Следствию ещё нужно доказать, что прекурсоры и оборудование предназначались для производства запрещённых веществ, — заявил адвокат, снова принимая на себя роль щита, прикрывающего клиента от ударов реальности.

— Разумеется, — кивнул Быков. — Сейчас я задам пару вопросов и отпущу вас, — сказал он, раскрывая свой блокнот.

— Не ломай комедию, — бросил Лестюхин, и в его голосе прозвучало раздражение, смешанное с тревогой, которую он отчаянно пытался замаскировать.

— Не понял вас? — спокойно произнёс Быков, чувствуя внутреннее наслаждение от этой нервной реакции.

— Державина тебе мало, да? — процедил Лестюхин. — Решил за меня взяться. Так сильно надоело в майорах сидеть?

— Я лишь отрабатываю оперативную информацию, ничего личного, — ровно ответил Быков.

— Ну конечно. Слушай, а может, тебе бабки нужны? — внезапно сменил тактику Лестюхин, в его взгляде мелькнуло что-то расчётливое. — Так давай я тебе дам. Сколько? Двести тысяч долларов, пятьсот? А хочешь, миллион тебе привезут наличкой?

— Господин адвокат, ознакомьте потом своего подзащитного с 291-й статьёй, — едва заметно улыбаясь глазами, сказал Быков.

Беседа длилась полчаса. Майор задавал обычные при таких делах вопросы — сухие, точные, выстроенные так, чтобы каждое слово либо подтверждало версию следствия, либо выдавало ложь. Лестюхин отвечал неохотно, короткими фразами, в основном за него говорил адвокат, обходясь общими формулировками, стараясь не дать ни одной зацепки, которая могла бы обернуться против клиента. В конце беседы Быков попросил не покидать Лестюхина город до окончания всех процедур и выдал им талон на выход. 

Уже находясь в машине, Лестюхин рвал и метал — его ярость была почти осязаемой, она витала в салоне, заставляя адвоката нервно поглядывать на него, опасаясь, что эмоции перерастут в нечто разрушительное. Ощущение, что за него взялись и взялись серьёзно, пугало его, проникая под кожу, разъедая привычную уверенность. Он уже оказывался в подобной ситуации пять лет назад, но тогда ему помог Державин, который, использовав своё влияние, развалил дело. Но сейчас Державин сам находился в СИЗО, отрезанный от рычагов власти, от старых связей, от возможности выручить кого-либо. Дионис требовал от адвоката всеми правдами и неправдами добиться того, чтобы выйти сухим из воды и в этот раз, обещая баснословный гонорар. Он ещё не знал, что это было только началом его проблем.

***

Уничтожив один склад, сторожевые псы сразу же атаковали другой. Один из самых крупных, что был в использовании у Диониса. Склад тонул в полумраке, прорезанном редкими полосами света из окон, воздух был густ от запаха машинного масла, пыли и металла, а каждый шаг отдавался глухим эхом по бетонному полу. Противников было не меньше дюжины. У некоторых — ножи и заточки, у других — пистолеты и обрезы.

В проёме парадного входа возник Алабай. Он не прятался, не искал укрытия — наоборот, нарочно сделал себя мишенью. Грубая, тяжёлая поступь, расправленные плечи, взгляд, в котором не было ни страха, ни сомнений. Он выстрелил из револьвера — короткий, резкий хлопок, и один из бандитов, схватившись за плечо, повалился на колено, оглушённый ударом резиновой пули. Остальные рванули к нему, забыв про фланги. Когда двое с ножами бросились на Алабая с разных сторон, он не стал уходить в сторону: вместо этого шагнул прямо на ближнего, перехватил его руку с ножом жёстким захватом, вывернул кисть, а затем мощным движением швырнул его в другого противника. Его манера боя была лишена изящества — в ней была грубая сила, инерция, умение превратить собственный вес в оружие. Он снова выстрелил, целясь не на поражение, а на контроль пространства, и тут же, не дожидаясь результата, рванулся вперёд, врезаясь в группу противников, как таран, разбрасывая их, ломая строй, заставляя терять ориентацию.

Тем временем Доберман заходил с левого тыла — быстро, порывисто, с горящими глазами, в которых читалось и напряжение, и азарт. Он сжимал телескопические дубинки, и, когда выдвинул их с резким металлическим щелчком, в его движениях мелькнула неуверенность: он сделал лишний шаг, чуть раньше, чем нужно — один из противников, стоявший за ящиком, вскинул обрез, но Доберман успел уйти в перекат, хотя и не так чисто, как следовало бы. Вскочив на ноги, он ударил дубинкой по руке стрелка — удар вышел сильным, но немного смазанным, и всё же оружие выпало. Доберман тут же бросился на второго, но в спешке пропустил короткий выпад ножом — лезвие чиркнуло по рукаву. Он стиснул зубы, заставил себя дышать ровнее, и следующие удары пошли точнее: дубинка хлестнула по колену, заставив противника осесть, второй удар пришёлся по предплечью, выбивая нож.

Волкодав двигался справа, почти бесшумно, будто растворяясь в тенях между контейнерами. Его шаги были рассчитаны до миллиметра, каждое движение вытекало из предыдущего. Он не спешил вступать в бой — сначала оценил расстановку, нашёл слабые места, дождался, когда противник сам подставится. Первый метательный клык полетел почти незаметно — короткий взмах, свист рассекаемого воздуха, и лезвие вошло в предплечье стрелка, державшего пистолет. Второй клык Волкодав метнул не в человека, а в ящик рядом с ним — резкий удар металла о металл отвлек внимание, и в этот момент он уже был рядом, двигаясь стремительно и плавно. Он встретил нападавшего с ножом прямым ударом — коротко, жёстко, без размаха, противник согнулся, теряя дыхание. Не давая ему опомниться, Волкодав завершил схватку броском через бедро — противник тяжело рухнул на бетон, оглушённый падением. Дальше Волкодав работал в точном ритме: уклонялся от выстрелов, используя контейнеры как прикрытие, выныривал в просветах, наносил удары, которые не оставляли шансов на ответ, и снова исчезал в тени.

На верхнем ярусе один из бандитов попытался прицелиться в Алабая, но Доберман, заметив это, рванулся вверх по металлической лестнице — ступени гулко звенели под его шагами. Доберман прыгнул, выбрасывая вперёд дубинку, и удар пришёлся по запястью, выбивая пистолет. Бандит попятился, споткнулся о ящик и рухнул вниз, но сумел сгруппироваться и подняться, выхватывая нож. Доберман спрыгнул следом, приземлившись не слишком удачно, но тут же ушёл в нырок, избегая удара, и контратаковал серией быстрых ударов дубинками, загоняя противника в угол. На этот раз он не торопился — действовал расчётливее. Алабай тем временем сдерживал основную группу, работая как живой щит и одновременно как молот. Он снова использовал револьвер, целясь в ноги и плечи. Один из них попытался обойти его сбоку, но Алабай резко развернулся, схватил противника за куртку, рванул на себя и швырнул в стеллаж — металл загремел, полки обрушились, накрывая ещё двоих. Он не давал им времени на перегруппировку, давил массой, подавлял волю к сопротивлению.

Волкодав тем временем добрался до автоматной точки, которую пытались развернуть в центре зала. Стрелок уже готовился открыть огонь, но не успел — Волкодав метнул клык, целясь не в тело, а в механизм оружия. Лезвие вонзилось в корпус, заклинив затвор. В тот же миг Волкодав оказался рядом, ударил кулаком в висок, отключая стрелка одним точным движением, и тут же развернулся, встречая следующего противника, который выскочил из-за контейнера с топором. Блок предплечьем, короткий удар в горло, подсечка — и противник рухнул. Постепенно натиск слабел: одни были обезврежены, другие отступали, третьи просто бросали оружие, понимая, что ситуация вышла из-под контроля. Алабай, тяжело дыша, но не теряя собранности, контролировал центр, не давая никому прорваться. Доберман, всё ещё взвинченный, помогал зачищать фланги, действуя теперь не в одиночку, а в связке с Волкодавом, который указывал ему цели короткими кивками и жестами. Когда последний противник был нейтрализован, в складе повисла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием бойцов и редким позвякиванием остывающего металла. Пыль медленно оседала, и в этом спокойствии, наступившем после бури, чувствовалась не усталость, а удовлетворение от хорошо выполненной работы.

***

За последние сорок восемь часов Дионис потерял химикатов и оборудования на кругленькую сумму. Земля горела у него под ногами. Днём правоохранители методично проводили обыски, пополняя обвинительную базу, а ночью по его наркоинфраструктуре наносил точечные, безжалостные удары Волкодав со своей командой. Встревоженный адвокат сообщил, что помещение Диониса в СИЗО — это вопрос лишь времени, но Лестюхин продолжал держать уверенную мину при плохой игре, демонстрируя окружающим ледяное спокойствие, будто всё происходящее было не более чем досадным недоразумением. Он собирался устроить на этих выходных масштабные вечеринки по всему городу — грандиозные, вызывающие, дерзкие. Разумеется, прокуратура пыталась помешать этому, отозвав необходимые для работы лицензии и аргументируя это тем, что ночные заведения могут быть использованы для продажи запрещённых веществ. Однако золотая молодёжь подключила все свои, а вернее, родительские связи, чтобы этого не произошло.

Заправившись алкоголем и наркотиками, Дионис отправился принимать крупную партию ингаляторов — крупнейшую за всю историю их взаимодействия с Фобосом. В полутёмном помещении, пропахшем озоном и металлом, сотни матовых ингаляторов с выгравированным золотым глазом ждали своего часа, словно молчаливые воины грядущей бури. Один из сатиров, с лицом, застывшим в вечной полуулыбке, поднёс две большие сумки, забитые пятитысячными купюрами. После утвердительного кивка Диониса он отдал их Фобосу.

— Для чего тебе столько налички? — спросил Дионис, сметая ещё одну дорожку, ведущую в небытие.

— Сегодня я реализую свой план, — ответил Фобос, и в его голосе слышалось неподдельное нетерпение.

— План? — удивился Дионис. — И что за план?

— Не буду нагружать вас подробностями, у вас и так проблем хватает, — сдержанно произнёс Фобос, слегка склонив голову, будто оценивая, насколько глубоко Дионис уже увяз в болоте.

— У меня? — бравировал Дионис, демонстративно разводя руками, и этот жест должен был выглядеть непринуждённо, но вышел слишком резким, почти нервным. — Я похож на человека, у которого проблемы?

— Отрицание реальности — глупое и вредное занятие, — спокойно заметил Фобос.

— А ты у нас не только химик, но и психолог? — отшутился Дионис. — Кстати, я оказался в этой ситуации в том числе из-за тебя, — сказал он серьёзно. — Но я не в обиде.

— Из-за меня? — переспросил Фобос.

— Ты сказал, что решишь проблему с Волкодавом, — продолжил Дионис. — В итоге он ушёл от тебя, а теперь сжигает мои склады и лаборатории.

— Стоит признать, он оказался крепким орешком.

— Просто стоило ему пустить пулю в лоб, пока была такая возможность, — процедил Дионис.

— А как же обыски — это тоже дело рук Волкодава? — спросил Фобос.

— Конечно.

— Интересные союзы заключаются у вас в Петрополе, — усмехнулся Фобос.

— Мы закончили, — прервал их беседу сатир.

— Приятно было повидаться, — весело, нарочито беззаботно сказал Дионис, стараясь вернуть себе привычную маску. — Но мне пора, меня ждёт мощнейшая вакханалия с реками алкоголя, горами наркотиков и табунами голых красивых девиц — всё, как я люблю.

— Постойте, — остановил его Фобос.

— Что?

— Вы должны помочь мне в реализации моего плана, — произнёс Фобос.

— Слушай, я тебе уже один раз помог, давай-ка в этот раз сам, — пытаясь пройти к выходу, сказал Дионис.

— Это не займёт много времени, — схватив его за предплечье, произнёс Фобос.

— Я сказал нет! — вырывая руку, крикнул Дионис. — Не беси меня!

— Я могу заставить тебя, — отбрасывая маску приличия, сказал Фобос другим, зловещим голосом — низким, густым, словно пропитанным самой тьмой.

— Хочешь меня заставить?! А ну попробуй! — выкрикнул Дионис, и в этот миг он казался не всесильным воротилой, а загнанным в угол зверем, который ещё пытается рычать, хотя уже чувствует, как сжимается ловушка.

Фобос, сохраняя ледяное спокойствие, схватил его за горло, парализуя связки. Затем ловким движением опытного врача он достал инъектор и воткнул его в плоть Диониса — резкий укол, едва ощутимый среди вихря эмоций.

— Что ты мне ввёл? — хрипло, с надрывом провопил Лестюхин.

— Поверь, это самая забористая вещь, которую ты пробовал, — спокойно произнёс Фобос.

Мир вокруг начал сгущаться, словно кто-то медленно опускал на него тяжёлый бархатный занавес. Свет стал тусклым, звуки приглушились, а все чувства ушли вглубь. Галлюцинации — как слуховые, так и визуальные — начались очень быстро, этому способствовало то, что он уже находился в изменённом сознании. Реальность и вымысел сплелись в единый, пугающий узор. Дионис стоял как вкопанный, чувствуя, как наружу выходит всё то, от чего он так хотел убежать. Строгие родители, которые гиперопекали сына, контролируя каждое его движение, теперь словно нависли над ним призраками прошлого. Голоса напомнили ему, как он был лишён радости прогулок после школы, игры в футбол с друзьями, вечеринок, школьных отношений — всего того, что делало детство живым и настоящим. Перед глазами вспыхивали обрывки воспоминаний: холодный взгляд отца, резкие слова матери, запертая дверь, за которой слышался смех сверстников, уходивших без него. Всё это обрушилось на него лавиной.

— Не стоит пугаться, — спокойно говорил Фобос, наблюдая с любопытством агонию чужой психики.

— Прекрати это, прекрати, — шептал Дионис, отступая, оглушённый гулом голосов в голове, которые сливались в единый, давящий хор, выцарапывающий из памяти самые болезненные воспоминания.

— Прекратить? — иронизировал Фобос. — Вы хотите, чтобы я прекратил это?

— Да, да, заткни их, сделай так, чтобы я не видел их, — указывая на пустоту, молил Дионис.

— Это я могу, — сказал Фобос, демонстрируя антидот — небольшую ампулу с прозрачной жидкостью. — Но мне нужно кое-что взамен.

— Что? — выдохнул Дионис.

— Вы скажете своим людям, что эту партию ингаляторов нужно распространить бесплатно, — произнёс Фобос.

— Ты там своей химией надышался, — воспротивился Дионис. — Что значит бесплатно? Кайф бесплатным не бывает.

— На нет и суда нет, — открывая колбу и готовясь вылить антидот, сказал Фобос. Его движение было нарочито медленным. Капля жидкости зависла на краю стекла.

В этот момент по Дионису ударила новая галлюцинация. Перед ним возникла девушка, с которой он познакомился на первом курсе университета, — её образ был пугающе чётким, словно она стояла прямо здесь, в этой комнате. Она смотрела на него с той самой смесью презрения и скуки, которая когда-то ранила его сильнее любых побоев, и снова называла его зашуганным зверьком, чьи робкие попытки понравиться выглядели нелепо и жалко. Лестюхин вспомнил, как они познакомились: неловкое столкновение в коридоре, его неуклюжие попытки поддержать разговор, слова, застревавшие в горле. Он вспомнил, как неумело ухаживал за ней, как стеснялся даже взять её за руку. Один из одногруппников, заметив эту робость, предложил ему «отличное», по его мнению, средство — порошок в маленьком зип‑пакете, который должен был снять оковы стеснения. Тогда Лестюхин впервые впустил в свой организм наркотик, и мир мгновенно перекрасился в другие тона. С того момента ему открылся новый, неизученный мир — мир шумных тусовок, бесконечного веселья, иллюзорной раскованности и беспорядочных связей. Домашний мальчик, привыкший к строгим правилам и тихим вечерам, превратился в завсегдатая тусовщика, который решил наверстать всё, чего был лишён в подростковом возрасте, и эта гонка за ощущениями стала его новой религией. Он видел себя со стороны — этого неловкого, уязвимого парня, который пытался купить уверенность ценой собственной души, и от этого зрелища становилось невыносимо стыдно.

— Ладно, — произнёс он, не желая погружаться дальше в болото своих мыслей. — Я всё сделаю. Слова дались ему тяжело, будто каждое из них было выковано из свинца, и в них не осталось ни бравады, ни вызова — только горькое признание поражения.

***

Парочка, искавшая укромное место для плотских утех на свежем воздухе, заметила подозрительных мужчин, которые грузили не менее подозрительные коробки в фургон. Холодок предчувствия пробежал по коже девушки, заставив ее крепче прижаться к спутнику. Решив выполнить свой гражданский долг, они достали телефон и дрожащими пальцами набрали номер полиции, перекрикивая шум ветра и собственные сомнения. Как только эта информация оказалась у Щербина, он тут же передал ее Волкодаву, прекрасно понимая, что патрульные службы в вечер пятницы и так перегружены до предела и что никто не поедет проверять какой-то заброшенный склад где-то на пустыре, затерянном среди ржавых остовов гаражей и высохших сорняков.

Когда сторожевые псы вошли в помещение, в нем уже царила пустота. О том, что еще недавно здесь кто-то был, свидетельствовали бычки от сигарет, разбросанные у входа, и глубокий след протекторов колес. Прислушавшись, Доберман уловил неразборчивый шёпот, доносившийся из глубины склада, — тихий, прерывистый. Алабай бесшумно подготовил револьвер к эксплуатации, а Волкодав стал более собран, готовя себя к любому развитию событий. В комнате, откуда доносился голос, они обнаружили Диониса. Он сидел, свернувшись комочком в углу, словно пытался стать меньше, незаметнее, раствориться в тени.

— Он меня обманул, он меня обманул, — причитал он.

Волкодав аккуратно подошел к мужчине, стараясь не делать резких движений, чтобы не спровоцировать внезапный всплеск паники.

— Так вот как ты выглядишь, — вздрогнув, сказал Дионис, осознав, что это уже не игра его искаженного воображения, не очередной призрак, сотканный из страха и токсинов, а реальный человек, стоящий перед ним в плотном полумраке.

— Где человек в маске? — спросил Волкодав, подойдя еще ближе, и его голос прозвучал не как вопрос, а как требование, которое нельзя игнорировать.

— Фобос, — произнес Дионис, и это имя сорвалось с его губ почти шёпотом, будто само его звучание могло призвать владельца обратно. — Перед тем как уйти, он назвал себя Фобосом.

— Мне наплевать, как он себя называет, — жестко оборвал его Волкодав. — Где мне его найти?

— Волкодав, — тихо, но настойчиво произнес Алабай, указывая взглядом на окровавленные кусочки битого стекла, разбросанные рядом с Дионисом.

Волкодав тут же бросился к Лестюхину — в полутьме помещения заметить вскрытые вены сразу не удалось, но теперь, когда он оказался рядом, картина проявилась: порезы были неглубокими, но многочисленными, Дионис наносил их в состоянии аффекта, не столько желая умереть, сколько пытаясь заглушить голоса, терзавшие его изнутри.

— Дай бинты, — коротко бросил он Алабаю, не отрывая взгляда от пострадавшего. — Зачем ты это сделал? — обратился он к уже побледневшему Дионису, в чьих глазах читалась смесь облегчения и стыда, будто он сам не мог поверить в то, что совершил.

— Я не мог больше видеть и слышать их, — слабо отозвался он.

— Фобос отравил его, — сказал Доберман.

Волкодав быстро оказал первую помощь пострадавшему, а Алабай вызвал полицию и скорую. Доберман же изучал помещение в поисках подсказок, куда мог направиться Фобос, надеясь найти хоть что-то — забытую вещь, небрежно оброненную записку.

— Снова ты, — сказал Дионис, смотря куда-то в пустоту, в которой, видимо, увидел очередного призрака.

— Ты должен сказать мне, где найти Фобоса, — настойчиво обратился к нему Волкодав, но Лестюхин его не слушал, его взгляд скользил мимо, цепляясь за несуществующие образы.

— Что ты делаешь? — спросил Алабай, видя, как Волкодав достает флакон с антидотом против вещества Фобоса со своего пояса.

— В таком состоянии он нам ничего не расскажет, — произнес Волкодав, и в его голосе не было ни оправданий, ни сомнений — только холодная уверенность в правильности принятого решения. — Нужно вернуть его в норму.

— Уверен, что это хорошая идея? — с легкой настороженностью переспросил Алабай.

— Я сделаю себе еще в убежище, — вводя антидот Дионису, заверил Волкодав.

Через некоторое время Лестюхин начал приходить в норму, но он все еще был слаб от потери крови, а взгляд оставался тусклым.

— Они исчезли? — не веря, спросил он, и в этом вопросе звучала не просто надежда, а отчаянная мольба о том, чтобы кошмар наконец закончился.

— Да, — подтвердил Волкодав, глядя ему прямо в глаза. — Они больше не придут.

Во взгляде Диониса промелькнуло что-то похожее на благодарность — мимолётное, едва уловимое чувство, которое тут же потонуло в привычном цинизме.

— Теперь расскажи нам, где найти Фобоса и что он задумал? — сурово произнес Алабай.

— Я ничего не знаю, — тихо отозвался Дионис, опуская голову.

— Мы спасли твою жизнь, я избавил тебя от галлюцинаций, — сказал Волкодав, пытаясь достучаться до той части Диониса, которая еще была способна отплатить добром на добро.

— Ну да, взывать к совести злодея — хорошая идея, — пробубнил подошедший Доберман, разочарованный отсутствием улик.

— Послушай, — не сдавался Волкодав, — ты испытал на себе его средство, прочувствовал на собственной шкуре, что оно делает с психикой. Он планирует отравить весь город — и если ты хоть что-то знаешь, сейчас самое время это сказать.

— Теперь мы взываем к доблести злодея, — продолжал язвить Доберман.

— Я не злодей, — возмущенно запротестовал Дионис, поднимая голову.

— Ой, я что, задел твои чувства? — подходя ближе и закипая, сказал Доберман, сжимая кулак. — Расскажешь это людям, чьи близкие умерли из-за твоих наркотиков.

Алабай аккуратно положил ему на плечо свою руку, перестраховываясь от того, чтобы юноша не наломал дров на эмоциях, не позволил гневу затмить рассудок.

— Я не единственный торговец в городе, — оправдывался Дионис. — Самый крупный, да, но не единственный. Человеческая жизнь слишком серая, скучная, тяжелая. У людей есть спрос на то, чтобы добавить в свои дни краски. Я им эти краски продаю.

— Нас не интересует твоя философия, — прервал поток его мыслей Алабай. — Где нам найти Фобоса?

— Я ничего не знаю, — тяжело сглотнув, сказал Дионис. — Он сказал, что скоро его всё начнется.

— Что все? — злобно спросил Доберман.

Дионис ничего не ответил, лишь опустил голову.

Волкодав вышел на свежий воздух. Холодный ветер ударил в лицо, принося с собой запах ржавчины, пыли и далеких огней города, который продолжал жить своей обычной жизнью. Ощущение, что Фобос снова от него ускользает, неприятно жгло изнутри. Возможно, стоит изменить подход. Всё это время он пытался взять его след, выследить его, но это ни к чему не привело. Но ведь можно действовать и по-другому — не искать, а следовать за ним. Он припомнил всё, что ему было известно. Леонтьев подготовил большое количество отравляющего вещества, теперь ему оставалось только его распространить. Он использовал Диониса для распространения наркотика, но сейчас необходимо отравить целый город, а не только любителей дурмана. В памяти всплыли слова Рындина об украденных устройствах, одно из которых могло менять агрегатное состояние воды. Вот как Фобос планирует распространить свое «лекарство». И в городе было лишь одно место, отлично подходившее для этой задачи, — место, через которое проходили тысячи кубометров воды, питая каждый дом, каждую улицу, каждый уголок города. Осознание ударило Волкодава с силой физического удара, и на мгновение мир вокруг словно замер, сжавшись до одной точки, где сходились все нити, все угрозы, все возможные последствия. Теперь он знал, куда идти. Оставалось только успеть.

***

Город уже начал сходить с ума — словно тонкая грань между порядком и хаосом стёрлась. Сатиры, выполняя указ Диониса, приказали клубным торговцам распространять ингаляторы бесплатно, и это сработало как спусковой крючок. Желающих изменить сознание даром было хоть отбавляй, и толпы людей, движимых жаждой мгновенного забвения, стекались к точкам раздачи, будто мотыльки на свет. Именно такого развития событий ожидал Фобос. Он намеренно сделал эту партию жёстче, приблизив состав к чистому отравляющему веществу. Он стремился не подарить людям иллюзию свободы, а жаждал обрушить на них всех их внутренних призраков. Каждый любитель кайфа, вдохнувший вещество из ингалятора, в считанные минуты погружался в психоз, теряя связь с реальностью и превращаясь в угрозу для себя и окружающих. Толпы отравленных людей создали хаос, который неминуемо вылился на улицы города.

Внутреннее чутьё Ван Чжаоцзюнь подсказало, кто и зачем ей позвонил, — этот едва уловимый импульс, сродни холодному ветру, пробежавшему по коже, заставил её мгновенно собраться, отсекая всё лишнее. Саша быстро ввёл её в курс дела. Китаянка коротко бросила, что незамедлительно отправляется к водоканалу. Войдя в спальню, она достала небольшой кейс на электронном замке — его гладкая поверхность едва заметно мерцала в полумраке комнаты, отзываясь на отпечаток её пальца тихим щелчком разблокировки. Раскрыв кейс, она увидела своё тактическое снаряжение для нестандартных миссий. Она облачилась в костюм, стилизованный под ламеллярный доспех династии Тан. Он был изготовлен из сверхлёгкого кевлара и графеновых пластин, и каждая чешуйка идеально повторяла анатомию тела, не сковывая движений. Лицо она скрыла за матовой белой маской, обычно используемой в пекинской опере. В набедренные ножны она убрала два небольших эмейских кинжала.

Полиция работала на пределе возможного. В дежурные части поступали десятки вызовов, и все они были как под копирку — одинаковые по сути, пугающие по содержанию, сливающиеся в единый, нарастающий гул паники. Количество задержанных и пострадавших уже исчислялось десятками, и было ясно, что в ближайшее время их станет уже сотни. Щербин связался с Волкодавом и рассказал ему о том, что происходит на улицах города. Он надеялся получить хоть какое‑то объяснение — понять, что происходит и что со всем этим делать, когда привычные методы уже не работали, а каждый новый отчёт лишь добавлял поводов для тревоги.

Быков же получил информацию из своего надёжного оперативного источника: группа наёмников была нанята с одной‑единственной целью — пробиться на территорию городского водоканала. Не дожидаясь, пока ему дадут отряд спецназа в помощники, майор прыгнул в свой автомобиль и направил его в сторону водоканала, на ходу проверяя своё табельное оружие — щёлчок предохранителя прозвучал в салоне как короткая, сухая команда самому себе. Он мчался сквозь город, который уже начал терять человеческий облик, и понимал, что сейчас каждая секунда могла стать решающей.

***

Охрана водоканала не могла оказать хоть сколько-нибудь серьёзного отпора вооружённым наёмникам. Часть охранников была убита на месте, их тела остались лежать в неестественных позах, застывшие в последней попытке защититься. Другим же удалось спрятаться в охранной рубке — они забаррикадировались внутри, навалив на дверь всё, что попалось под руку: ящики, стулья, даже тяжёлый металлический шкаф. Теперь они сидели в темноте, прислушиваясь к каждому звуку, доносящемуся снаружи, понимая, что теперь они не защитники, а заложники, чья судьба зависела от чужой воли. Погасив сопротивление, наёмники начали разгружать фургоны и катить тяжёлые бочки к системе городского водоснабжения. Металл глухо грохотал по полу, и каждый удар отзывался в воздухе, словно отсчёт до катастрофы. Фобос наблюдал за всем этим молча, стоя в стороне, будто дирижёр, управляющий зловещим оркестром разрушения.

Сторожевые псы осматривали здание водоканала, подыскивая точку для входа. Благорындин прислал им подробные чертежи — они знали расположение коридоров, вентиляционных шахт, скрытых переходов. Когда позади них раздался едва уловимый шорох, Алабай среагировал мгновенно. Он развернулся, одновременно с этим взводя курок револьвера. Но Кулишер остановил его коротким жестом — ладонью, выставленной вперёд.

— Саша, — делая короткий кивок, произнесла китаянка, и в её голосе прозвучала не просто узнаваемость, а молчаливое подтверждение того, что перед ней свой, человек, которому можно доверить спину в самом жестоком бою.

— Ван Чжаоцзюнь, — кивнув в ответ, сказал Саша.

— Я так понял, вы сдружились на фоне любви к маскараду, — разбавил юмором обстановку Андрей.

— В нашу прошлую встречу Саша обходился балаклавой, вижу, времена изменились, — добавила Ван Чжаоцзюнь с лёгкой полуулыбкой, которая тут же исчезла, уступая место сосредоточенности.

— Может, не будем упоминать наши имена на миссии? — подметил Борзов, и в его тоне слышалось не раздражение, а забота о безопасности всей группы. — У нас для этого есть прозвища. Я — Доберман.

— Алабай, — произнёс Добрынин, убирая револьвер в кобуру.

— Можете называть меня Цикадой, — грациозно поклонившись, сказала китаянка.

— Раз мы все познакомились, можно начинать, — серьёзно произнёс Саша, и в этих словах прозвучала окончательность, означавшая, что время разговоров закончилось, настало время действий.

— Наконец-то, — желая поскорее вступить в бой, произнёс Борзов.

Они разделились на две группы: Алабай работал в паре с Цикадой, а Волкодав с Доберманом. Первая группа устремилась к боковому входу, а вторая пошла напрямик через главный коридор.

Как только Алабай ворвался в помещение, он сразу же взял на себя самую плотную группу противников, превращая свою массивность в оружие. Один из наёмников вскинул пистолет, целясь в грудь, но Алабай выстрелил первым — резиновая пуля ударила в нерв, и стрелок повалился на колено, теряя ориентацию и способность продолжать бой. В тот же миг Алабай перехватил руку второго противника, сжимавшего нож, жёстким захватом, вывернул кисть, а затем мощным движением швырнул его в оглушённого наёмника, сбивая обоих с ног и создавая хаос в рядах врага. Цикада двигалась рядом с ним, но её стиль был полной противоположностью: она скользила между противниками, как тень, её движения были настолько быстрыми, что глаз едва успевал их фиксировать. Кинжалы Эмэй были словно живые — центральные кольца позволяли оружию свободно кружиться, а острые концы, выступающие с обоих концов, наносили удары с непредсказуемых углов. Она отклоняла клинки, парировала выпады, а затем сама переходила в атаку: короткий удар в локтевой сгиб лишал противника возможности держать оружие, укол в бедро заставлял осесть, теряя равновесие и контроль над ситуацией. Она знала анатомию и использовала эти знания безжалостно и точно.

Тем временем Волкодав и Доберман столкнулись с другой группой наёмников в главном коридоре. Пространство здесь было уже, и это играло против численного превосходства противников. Доберман действовал агрессивно, он бросался вперёд, не дожидаясь идеальной позиции. Он наносил удары, которые, несмотря на недостаток точности, обладали сокрушительной силой. Алабай продолжал давить массой, сбивая противников с ног, швыряя их в стены и стеллажи. Цикада кружилась вокруг врагов, её кинжалы мелькали в полумраке, как молнии. В какой-то момент их прижали автоматной очередью — свистящий поток свинца заставил всех броситься за укрытия. Волкодав, оценив ситуацию, откинул светошумовую гранату — яркая вспышка и оглушающий хлопок разорвали пространство. Оглушённые противники потеряли контроль над полем боя, в это время Алабай, Доберман и Цикада воспользовались моментом и обезвредили стрелков.

Волкодав столкнулся сразу с тремя противниками — они наступали на него, пытаясь задавить числом. Он выбил у одного из них оружие благодаря меткому броску клыка, лезвие которого вонзилось в запястье, заставляя пальцы разжаться и выпустить автомат. Затем он разобрался с ними в рукопашную — его удары были короткими, выверенными, каждый из них находил свою цель, не оставляя противникам шанса на ответ. В какой-то момент Доберман допустил ошибку, ослабив хват из-за спешки, и потерял одну из дубинок — она выскользнула из руки и покатилась по полу. Попытавшись поднять её, он оказался в уязвимом положении, и враг воспользовался этим. Его сбили с ног, насев сверху и нанося множество ударов. В этот момент раздался выстрел — резкий, одиночный, разорвавший какофонию боя. Это подоспел Быков. На его лице виднелось искреннее удивление и недоумение. Пуля нашла свою цель, и один нападавших на Добермана повалился в сторону.

Команда разобралась с оставшимися врагами — каждый из них действовал в своей манере, но вместе они превратились в единый механизм, способный сокрушить любую преграду. Алабай добивал последних противников мощными, сокрушительными ударами, Цикада обезвреживала тех, кто пытался сбежать или перегруппироваться, Волкодав контролировал пространство, не давая никому занять выгодную позицию, а Доберман, придя в себя, снова вступил в бой, на этот раз действуя осторожнее. Когда последний противник был нейтрализован, в коридоре повисла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием бойцов, звоном остывающего металла и капаньем воды из повреждённых труб.

— Подыскал друзей? — сказал Быков, переводя дыхание и осматривая людей в масках.

— Что вы здесь делаете? — спросил Волкодав.

— Работаю, — коротко бросил Быков.

— Итак, что дальше? — задался вопросом Алабай, оглядываясь по сторонам.

— Лентьев всё ещё где‑то здесь, необходимо его обезвредить, — твёрдо сказал Волкодав.

— Полностью поддерживаю, — боевито произнёс Доберман, но вдруг пошатнулся, словно пол под ним на мгновение потерял твёрдость, а пространство качнулось.

— Что с тобой? — взяв его под уздцы, спросил Волкодав.

— Голова кружится, — выдохнул Доберман.

— Его зацепило, — обнаружив пулевое ранение, тихо, но отчётливо произнёс Алабай, оценивая серьёзность раны.

Вдруг раздался мощный свист в трубах — пронзительный, нарастающий, похожий на предсмертный крик металла, не выдерживающего напряжения. Одновременно система безопасности, мигая тревожными огнями, предупредила о резком поднятии давления.

— Фобос активировал устройство, — догадался Волкодав.

— Не знаю, что за устройство, но звучит паршиво, — сказал Быков. — Когда техника начинает выть, как раненый зверь, хорошего ждать не стоит.

— Надо идти, — сказал Доберман, попытавшись встать, и в этом порыве сквозила упрямая решимость, желание не быть обузой, даже когда тело отказывалось подчиняться.

— Ты никуда не идёшь, — остановил его Волкодав, беря короткую паузу на размышление, во время которой в воздухе словно сгустилось напряжение, а все звуки — свист труб, мигание сигнализации, тяжёлое дыхание — стали частью единого, безжалостного ритма.

— Значит так, — продолжил он, и голос его зазвучал твёрдо. — Алабай выводит Добермана, Быков — к системе управления, а я с Цикадой иду за Фобосом. Времени мало, поэтому поторапливаемся.

Алабай без лишних слов погрузил Добермана себе на плечи и пошёл к выходу — его шаги гулко отдавались по металлическому настилу. Быков отправился на нижний уровень, его фигура стремительно растворилась в коридоре, а в голове уже складывалась последовательность действий. Его главной задачей было сбросить давление, не дать им рвануть, выпустив на улицы города дурманящие пары, которые превратят Петрополь в зону массового поражения. Волкодав и Цикада устремились к Фобосу.

***

Тем временем ситуация на улицах города становилась всё напряжённее — будто невидимый барометр тревожности неумолимо полз вниз. Количество одурманенных людей росло, превращая привычные городские артерии в арену хаоса. Они метались по проезжей части, провоцируя ДТП, нападали на прохожих, не различая ни лиц, ни возраста, движимые слепым, искаженным сознанием. Уродовали себя, будто пытаясь изгнать из собственной плоти терзающие их видения, били витрины, и осколки сыпались на асфальт дождём острых, сверкающих слёз, отражая в себе отсветы мигалок и тревожный свет уличных фонарей. Для взятия ситуации под контроль использовались все доступные ресурсы. По сигналу тревоги была поднята вся полиция — не только дежурные экипажи, но и те, кто находился в отпуске или на больничном: люди натягивали форму поверх домашней одежды, едва успевая осознать, что вообще происходит. Спецназ также был выведен на улицы — отряды в тяжёлой экипировке занимали ключевые точки, перекрывали перекрёстки, выстраивали кордоны, пытаясь хотя бы фрагментарно отсечь очаги безумия, не дать ему расползтись по всему городу. 

Щербин находился в самом эпицентре событий. Он метался между постами, координировал группы, перенаправлял резервы туда, где давление толпы становилось невыносимым. Его голос, хриплый от криков в рацию и напряжения, пробивался сквозь треск помех, отдавая приказы, которые тут же растворялись в общем гуле сирен, криков и грохота, становясь лишь мгновенными вспышками порядка в бушующем море хаоса.

***

Фобос стоял на верхнем этаже, прямо над пересечением всех труб — в эпицентре инженерной паутины, где сходились десятки магистралей, сплетаясь в сложный узел. Термоакустический фазовый генератор работал исправно, мерно гудя и выполняя задуманную инженерами функцию. Аварийные маячки заливали всё пространство тревожным красным светом, ритмично пульсируя, будто отсчитывая последние мгновения до катастрофы. Тени метались по стенам, искажая силуэты, и в этом мерцающем хаосе Фобос казался не человеком, а частью механизма — его тёмным разумом, его злой волей.

Волкодав и Цикада поднялись к нему по узкой служебной лестнице, ступени которой были изъедены ржавчиной и покрыты тонкой плёнкой маслянистой пыли. Металл скрипел, отзываясь на каждый шаг глухим, почти жалобным звуком.

— Упорства вам не занимать, — сказал Фобос, поворачиваясь к Волкодаву и его спутнице. Его голос звучал спокойно, почти буднично. — Жаль, что всё напрасно. Ваша подруга прекрасно знает, что будет дальше.

— Петрополь не повторит судьбу Гуанчжоу, — твёрдо произнесла китаянка.

Цикада кинулась вперёд, её движение было стремительным, но Фобоса такой напор нисколько не смутил — напротив, он ожидал этого, будто заранее просчитал каждый её шаг. Он резко шагнул в сторону, используя инерцию Цикады против неё самой, и подставил подножку. Она едва удержалась на ногах, скользнув по металлическому настилу, который под её подошвами издал резкий, скрежещущий звук. Но всё же пропустила сзади удар по спине — резкий, лишивший её равновесия и на мгновение парализовавший рефлексы.

Волкодав же кинулся к генератору и положил на него телефон — устройство, которое должно было стать спасательным мостиком. В этот момент Рындин, закрывший плотно окна и перекрывший на всякий случай подачу воды в квартиру, сидел в кабинете, погружённый в полумрак, освещённый лишь холодным светом мониторов. Он смог установить соединение и принялся дистанционно отключать устройство: пальцы его летали по клавиатуре с нечеловеческой скоростью, а взгляд не отрывался от строк кода, где каждая буква могла означать разницу между спасением и гибелью. Затем Волкодав кинулся помогать Цикаде.

Понимая, что в одиночку с двумя противниками ему не совладать, Фобос отступил, хладнокровно кинув под ноги газовую гранату со своим веществом. Хлопок прозвучал неожиданно громко, разорвав гул труб и металлический шёпот здания, и тут же пространство заполнилось густым дымом, который стелился по полу, поднимался вверх, обволакивая всё вокруг. Скрываясь за дымовой завесой, Фобос растворился в ней, будто никогда и не был здесь.

— Проследи, чтобы генератор отключился, и выходи на улицу, — сказал Волкодав Цикаде.

— А как же ты? — спросила она.

— Я схвачу Фобоса, — коротко ответил Волкодав.

Цикада подбежала к генератору, задержав дыхание, чтобы минимизировать отравление веществом, и её движения стали предельно экономными. Волкодав же прошёл сквозь туман, преследуя Фобоса. С каждым шагом он чувствовал, как отрава поражает его, как в ту ночь после плена, когда мир распадался на осколки, а реальность становилась зыбкой.

— И вновь ты бросил своих друзей, — произнёс издевательски образ Ксюши, возникая в сознании Волкодава, сотканный из вины и сожалений.

Он сжал кулаки и, не обращая внимания на игры разума, шёл дальше, шаг за шагом, сквозь дым и голоса, сквозь собственные страхи. Свист в трубах усиливался, становясь почти оглушающим, будто металл кричал от напряжения, готового разорвать его на части.

— Сынок, ну зачем ты себя так истязаешь, зачем всё это? — слышались голоса матерей.

— Хочешь доказать, что что-то из себя представляешь? — спрашивал голос отца.

— Пустая трата потенциала, — разочарованно произнёс Чернов‑старший.

Но он продолжал идти вперёд, стараясь сохранять спокойствие, отделяя реальность от иллюзий, как хирург отделяет здоровые ткани от поражённых. Вдруг он получил удар со спины чем‑то тяжёлым — резкий, оглушающий, от которого в глазах на мгновение потемнело. Фобос спрятался в одном из пролётов, выжидая, как хищник.

— Думаешь, сможешь мне помешать! — нанося ещё один удар, кричал Фобос.

Волкодав почувствовал, как металлическая труба рухнула на него, отдаваясь в костях глухим, вибрирующим ударом.

— Моя терапия будет проведена! — выкрикнул Фобос. — Скоро каждый житель получит возможность избавиться от своих страхов, стать сильным..... Или погибнуть.

Неожиданно свист в трубах стал ослабевать, теряя свою пронзительную силу, и давление в трубах начало снижаться, будто гигантское существо, готовившееся к прыжку, вдруг обмякло, теряя силы. Этот звук — негромкий, почти незаметный, но такой долгожданный — стал для Волкодава ободряющим глотком.

— Похоже, твой план провалился, — вставая, произнёс Волкодав.

Фобос сжал трубу сильней, до побеления костяшек, чувствуя раздражение от того, как его выстраданный план так быстро рассыпался, словно карточный домик под порывом ветра.

— Ты можешь сдаться, — предложил Волкодав.

— Не буду лишать тебя удовольствия от насилия, — с горькой усмешкой сказал Фобос.

Он резко взмахнул трубой — металл свистнул, рассекая воздух. Волкодав успел уйти в сторону, почувствовав, как поток воздуха коснулся его щеки. Волкодав бросился на него, невзирая на внутреннее состояние, на голоса, которые всё ещё шептали в голове, на тяжесть в груди и свинцовую усталость в мышцах. Он дрался с Фобосом под чутким надзором и громкие комментарии его собственных призраков. Каждый удар был не просто движением тела — это была борьба с собственными демонами, попытка доказать, что он сильнее своих страхов. Фобос не был мастеровитым бойцом. В его движениях не было выученной грации, лишь грубая сила и отчаяние, придававшие ударам сокрушительную мощь. Он снова взмахнул трубой, целясь в голову, но Волкодав ушёл от удара. Он рванулся вперёд, сокращая дистанцию, сблизившись, нанёс серию быстрых ударов. Фобос блокировал первый удар трубой, второй — предплечьем, и металл глухо звякнул о кость, но боль, казалось, лишь раззадорила его. Он зарычал и снова замахнулся, вкладывая в удар всю свою ярость, и на этот раз Волкодаву пришлось отступить, чтобы не получить сокрушительный удар по ключице.

В этот миг призраки в голове Волкодава взвыли хором, напоминая ему о поражениях, о тех, кого он не смог спасти, о крови, которая навсегда осталась на его руках. «Ты слишком медлителен», «Он тебя сломает», «Ты не сможешь», — шептали они, пытаясь парализовать волю, но он стиснул зубы и заставил себя не слышать их. Фобос ринулся вперёд, размахивая трубой, как топором. Волкодав уклонялся, нырял, уходил в стороны, его движения становились всё более резкими. В какой‑то момент он поднырнул под очередной удар, схватил Фобоса, заставляя выпустить трубу. Не давая Фобосу опомниться, Волкодав ударил его в солнечное сплетение — коротко, жёстко, без размаха, но с такой силой, что противник согнулся, теряя дыхание. Затем последовал удар в челюсть, короткий и точный, который заставил Фобоса пошатнуться. Он попытался контратаковать, выбросив вперёд кулак, но этот удар был медленным, предсказуемым, и Волкодав легко ушёл от него, перехватывая руку и закручивая её за спину, применяя болевой приём. Призраки в голове Волкодава на мгновение затихли, будто наблюдая за развязкой, и в этой тишине он услышал собственный тяжёлый вдох, почувствовал, как адреналин пульсирует в висках, а мышцы горят от напряжения.

— Всё кончено, — произнёс Волкодав, удерживая Фобоса в захвате, и его голос прозвучал непривычно спокойно, словно после бури наконец наступил штиль. — Ты проиграл.

Фобос дёрнулся ещё раз, в отчаянной попытке вырваться, но хватка Волкодава была железной, не оставляющей шансов. Он замер, тяжело дыша, и в этом молчании было признание поражения. Волкодав сорвал с него маску — резким, решительным движением.

— Ты спросил меня, почему я ношу свою маску, — сказал Волкодав, глядя в глаза Леонтьеву, где теперь читались не высокомерие и презрение, а пустота поражения. — Я ношу её, чтобы те, кто сеют страх, тоже кого-то боялись.

Давление окончательно пришло в норму, и пронзительный свист в трубах, терзавший пространство долгие минуты, постепенно затих, сменяясь спокойным, размеренным гулом — будто город, долго сдерживавший дыхание в ожидании катастрофы, наконец смог выдохнуть. Аварийные сигналы, мигавшие тревожным красным, перестали гореть, уступая место тусклому, будничному освещению, которое теперь казалось почти уютным. Бедствие миновало, оставив после себя не только запах гари и металла, въевшийся в стены и одежду, но и едва уловимый привкус страха.

Когда Быков поднялся наверх, Волкодава и след простыл, он исчез, растворился в полумраке переходов. Леонтьев же лежал, перевязанный хомутами по рукам и ногам. К этому моменту на территорию помещения зашёл спецназ. Следом появились медики — с сумками, полными препаратов и инструментов, с лицами, привыкшими сохранять спокойствие даже в самых тяжёлых ситуациях. Рядом с ними суетились сотрудники водоканала: они осматривали трубы, проверяли соединения, фиксировали повреждения в планшетах, пытаясь оценить, какой урон был нанесён инфраструктуре и сколько времени потребуется, чтобы вернуть систему в прежнее состояние. В этом организованном движении чувствовалось облегчение от того, что худшее позади.

***

Благодаря нечеловеческим усилиям и не меньшей самоотдаче правоохранительных органов постепенно удалось вернуть хрупкое подобие порядка. С восходом солнца ситуация была полностью под контролем. О минувшем хаосе напоминали лишь разбитые витрины, перевёрнутые мусорные баки, разгромленные автобусные остановки. Пресс-служба полиции, как, впрочем, и городских властей, хранила многозначительное молчание, не давая ни разъяснений, ни даже дежурных фраз, призванных успокоить встревоженных граждан. Все официальные лица словно по негласному уговору игнорировали минувшие события, а городские СМИ получили вежливую недвусмысленную просьбу не включать в свои репортажи информацию о ночных событиях. Сложилась странная, почти сюрреалистичная ситуация: все в городе знали о происшествии, ведь свидетелей было множество. В интернете гуляли десятки видеозаписей, снятых дрожащими руками, где реальность смешивалась с паникой, искажая пропорции и смыслы.

Пожалуй, самым популярным видео стали записи с камер водоканала, которые кто-то выложил в сеть. На них было видно, как неизвестные люди в масках атаковали вооружённых людей, проникших на территорию водоканала и заливавших что-то в систему городского водоснабжения. На вопросы от журналистов представитель полиции по связям с общественностью отвечал с выверенной невозмутимостью. Он заявлял, что не нужно верить всему, что есть в интернете, и что в современном мире можно сгенерировать любое видео, что грань между правдой и подделкой становится всё тоньше.

Ещё одним сюрпризом для жителей города стало отсутствие воды. Пресс-служба водоканала заявила, что подача воды в городе будет восстановлена до конца дня. На вопрос, из-за чего она была нарушена, в службе ответили просто и лаконично: из-за износа оборудования произошёл резкий скачок давления в системе, и сотрудникам пришлось перекрыть подачу воды, чтобы избежать более серьёзных последствий. Слова звучали убедительно, привычно, как заученная мантра, призванная успокоить, но в них не было главного — правды. На вопросы о нападавших и противостоявших им людях в масках сотрудник пресс-службы так и не ответил, ловко уходя от темы, возвращаясь к техническим деталям произошедшего.

С уверенностью можно было сказать лишь одно: чем бы ни были ночные события, город выдержал. И преодолеть это испытание он смог благодаря людям, населяющим его. Всем мужчинам и женщинам, которые по долгу службы и зову сердца ставили личную жизнь на второй план ради Петрополя. Пока у города есть такие жители, он сможет пережить любые происшествия.