Волкодав. Во власти страха

С наступлением весны в Петрополе началась золотая лихорадка. Группа из четырёх людей устраивала налёты на пункты по приёму золота — действовали быстро, агрессивно и эффективно. Им удалось провернуть серию из пяти успешных налётов, и останавливаться они явно не планировали: напротив, с каждым разом их дерзость и жестокость нарастали, как снежный ком, катящийся с горы. Во время последнего налёта они пустили в ход оружие и ранили одного из сотрудников пункта. Пугал тот факт, что в этом не было никакой необходимости: сотрудник, перепуганный до дрожи, был готов выполнить любые требования, отдать всё до последней унции золота, но грабители всё равно прострелили ему колено — просто потому что могли. Полиция работала не покладая рук, но это не приносило результатов. Грабители были явно с опытом в этом нелёгком деле, знали все лазейки, умели заметать следы. Во время налётов они носили плотные маски и тонкие перчатки, а общались между собой только кличками из известного криминального романа. Для ухода с места преступления использовали угнанный автомобиль, который затем сжигали где-нибудь на окраине города, превращая в груду оплавленного металла и пластика. С городскими улицами преступники тоже были знакомы превосходно: они тщательно прорабатывали маршрут, отталкиваясь от расположения камер и полицейских постов. Следователями были задействованы и неформальные методы работы, например, беседы с уличными информаторами, но те упорно молчали. И молчали они не потому, что ничего не знали, а потому, что лидер налётчиков дал им понять в самых недвусмысленных выражениях, что будет с ними в противном случае, если они решат заговорить. Его послание было настолько убедительно, что страх сковал языки даже самых болтливых. Однако даже от страха есть одно средство — ещё больший страх.

Волкодав обратил внимание на этих «золото добытчиков» и твёрдо решил прервать их преступный забег, пока кто-то не погиб. Навестив пару торговцев краденым и проведя им сеансы мануальной терапии, сопровождавшиеся весьма убедительными аргументами, он смог заполучить адрес, по которому скрывались грабители. Дом, в котором они расположились, несмотря на то, что находился в самом центре города, пребывал в аварийном состоянии — стены покрывали трещины, штукатурка осыпалась, а окна в некоторых квартирах зияли пустыми проёмами. Власти упорно не желали признавать его аварийным. Недавно в этом доме появился новый житель, который снимал одну из квартир: интеллигентный мужчина с вежливой улыбкой, всегда здоровался с соседями, помогал старушкам донести тяжёлые пакеты до квартиры, вызывал всеобщее расположение. Частенько к нему в гости захаживали трое друзей. Сегодняшний день не стал исключением: расположившись на тесной кухне, украсив стол тремя бутылками водки и скромной закуской, «Тимур и его команда» увлечённо обсуждали план следующего налёта, перебрасываясь короткими фразами и время от времени бросая взгляды на карту города, разложенную на столе.

Воспользовавшись пожарной лестницей, Волкодав бесшумно нарушил это застолье: окно разлетелось на десятки сверкающих осколков, которые усыпали пол блестящей крошкой, отражая тусклый свет лампы. Первый налётчик, среагировав мгновенно, схватил табуретку, на которой только что сидел, и швырнул её в Волкодава, одновременно бросаясь в атаку вместе со вторым грабителем. Волкодав отбил табуретку в сторону и сместился влево, лишая второго нападающего удобного угла атаки, перехватив размашистый боковой удар первого, он нанёс ему удар ладонью в горло, а после локтем по лицу, затем сделал стремительный шаг назад, выворачивая левую руку противника так, что тот вскрикнул от боли, и пнул его со всей силы во второго грабителя — оба рухнули на пол с глухим стуком. Третий налётчик, самый крупный и злобный из всех, схватил со стола бутылку «беленькой» и с яростным рыком обрушил её на голову Волкодава. Острый запах спирта ударил по ноздрям, а губу припекло от брызг, попавших на кожу. Он попытался воткнуть «розочку» в открытый участок лица Волкодава, но тот успел подставить плечо. Но здоровяк не сдавался: с рёвом он схватил Волкодава за шею, со всей мощью своей туши прижал к стене, начал душить и одновременно наносить удары в голову другой рукой. Прикрыв голову предплечьем, Волкодав резко зарядил левым коленом в пах противника, затем — в колено, лишая его устойчивости, а после обхватил пальцы, обвивающие его шею, и выкрутил их с такой силой, на какую только был способен. Успеть перевести дыхание он не успел: в комнату ворвался четвёртый налётчик, уже с девятимиллиметровым «помощником» в руках — ствол блеснул в свете лампы. Волкодав сделал резкий рывок в сторону, уходя с линии огня, и одновременно с этим метнул в противника «клык» для обезоруживания — маленький, заточенный кусок металла вонзился в предплечье, заставив грабителя вскрикнуть и выронить пистолет. Тогда из режима «бей» налётчик перешёл в режим «беги» и рванул в узкий и длинный коридор, надеясь, что сможет выбраться из этой квартиры, затеряться в лабиринте улиц. Выбраться он не смог — лишь потерял пару зубов в отчаянной попытке ускользнуть. Закончив с ними, Волкодав покинул квартиру тем же путём — через разбитое окно, ловко спустившись, словно тень, растворившаяся в утренних сумерках.

В утреннем выпуске новостей ведущий главного городского канала рассказывал об успешной операции правоохранительных органов по задержанию опасных налётчиков, демонстрируя кадры с места событий и цитируя официальные заявления. Саша смотрел этот выпуск, сидя в своём убежище после душа, одна рука покоилась в ведре со льдом, остужая сбитые костяшки, а второй он уплетал наспех приготовленную овсяную кашу. Времени на сон уже не оставалось — скоро открывал свои двери благотворительный фонд, который занимал всё его дневное время. Мышцы ныли, веки тяжелели, — но Саша научился игнорировать это, загнав усталость куда-то вглубь, в тёмный угол сознания. Переодевшись и придав себе деловой, хоть и немного растрёпанный вид, он закинул внутрь таблетку обезболивающего, поднялся наверх и вышел на улицу. Глубоко вдохнув, он наполнил лёгкие холодным весенним воздухом — этот воздух родного города, пропитанный запахами пробуждающейся природы и городской суеты, зарядил его внутреннюю батарейку лучше любого стимулятора, давая силы для нового дня.

***

Будильник заливался громким, пронзительным писком, настойчиво говоря обитателям спальни, что самая приятная часть дня безвозвратно закончилась. Но спальня была пуста. Быков аккуратно поставил на пол две гири и прошёл из гостиной в спальню. Резким движением он нажал на кнопку будильника, оборвав его назойливый вой. После этого майор вернулся к тренировке и доделал упражнения. Майор находился в бракоразводном процессе с супругой, которая после нападения людей Державина окончательно решила перезагрузить жизнь. Первое время он, как и многие мужчины в подобной ситуации, спасался тем, что упивался каждый вечер «в умат». Но быстро обнаружил, что этот метод не особо-то и отвлекает, да и на работе коллеги уже начали переглядываться и перешёптываться. А вот старая добрая боль и жжение в мышцах справлялись с задачей вытеснения мыслей на ура: каждый подход, каждое усилие будто вычищали сознание, оставляя только физическую усталость. Майор и так был довольно спортивным мужчиной, но сейчас он привёл себя в лучшую со времён армии форму. Выйдя из душа, Быков бросил взгляд на обручальное кольцо, которое одиноко лежало на полочке под зеркалом. Взяв его в руки, мужчина внимательно рассмотрел каждую вмятину, царапину, скол на нём, вспоминая, в каких ситуациях они появились. После недолгого созерцания он положил кольцо на место. Пройдя на кухню, он бросил взгляд на часы, висевшие над раковиной, — их стрелки неумолимо показывали, что он уже немного опаздывает. Идея об омлете с помидорами и чашечке крепкого кофе осталась лишь мимолётной мечтой. В предбаннике он снял с крючка свою кожаную плотную куртку и, собравшись с мыслями, глубоко вдохнув, покинул квартиру, захлопнув за собой дверь с глухим щелчком.

Ведущий новостей зачитывал сводку событий, с особым интонационным нажимом уделяя внимание какому-то помпезному мероприятию, связанному с Константином Черновым. Но Быков слушал новости вполуха. Город просыпался, сбрасывая с себя пелену ночного покоя, словно огромный живой организм, медленно возвращающийся к жизни после долгого сна. Автобусные остановки постепенно наполнялись людьми: кто-то нервно поглядывал на часы, кто-то уткнулся в экран смартфона, кто-то перекидывался короткими фразами с соседями по несчастью — всеми этими утренними незнакомцами, объединёнными общей целью добраться до работы. Кофейни открывали свои двери, готовясь к прилету ранних пташек, для которых доза кофеина была не роскошью, а жизненной необходимостью, способной пробудить сознание и дать силы на предстоящий день. Автомобили заполняли собой все городские артерии, создавая пульсирующий поток, который то замедлялся, то ускорялся в ритме утренних пробок. Жители города с нетерпением ждали, когда весна наконец наберётся сил и позволит им сбросить с себя надоевшие за долгую зиму куртки, пальто, шапки и перчатки. Но пока погода продолжала оставаться довольно прохладной и ветреной: порывы ветра пробирались под воротники, заставляли ёжиться и ускорять шаг, напоминая, что настоящая весна ещё не наступила.

Быков припарковал свой автомобиль у здания районного суда. Он заглушил двигатель, но не спешил покидать пределы салона. Внутри него шла незримая борьба: с одной стороны, он уже смирился с разводом. Он ясно понимал, что его супруга заслуживает лучшего — заслуживает мужа, которого будет видеть хотя бы по вечерам, с которым можно прогуляться, сходить в кино или уютное кафе, встретиться с друзьями или просто проваляться все выходные в кровати, забыв о тревогах и обязанностях. Его супруга заслуживала рядом с собой мужчину, работа которого не будет подвергать её и их дочь постоянной опасности. С другой стороны, на сердце Быкова висел неприятный груз — тяжёлый, давящий, словно гиря. У них была общая дочь, и этот факт не давал ему покоя: как развод родителей скажется на ней? На её хрупкой детской психике, на её представлении о семье, на её будущем восприятии отношений? Ответ на этот и другие мучительные вопросы придётся давать очень скоро. Посмотрев на себя в зеркало заднего вида, Быков глубоко вздохнул, открыл дверь и вышел из машины, словно переступая невидимую черту между прошлым и будущим.

Сегодня в пол‑одиннадцатого утра судья Адмиралтейского районного суда официально расторг брак между Быковым Ю. А. и Быковой Т. Д. Сегодня на одну ячейку общества в Петрополе стало меньше — крошечная трещина в фундаменте города, незаметная на фоне его других, более масштабных проблем. Большой город со своими бесконечными заботами навряд ли заметит эту маленькую трагедию двух людей, чьи жизни теперь пойдут по разным путям.

***

Шестиэтажное полукруглое здание, расположенное на Смольной набережной, в городе давно прозвали дворцом правосудия — его монументальные формы, строгие линии и массивные колонны действительно напоминали величественный дворец. Здесь рассматривались все самые громкие и сложные дела, от резонансных экономических преступлений до запутанных убийств. У входа в здание, в небольшом углублении стены, расположилась скульптура слепой Фемиды с весами в руках. Сегодня проходило очередное слушание по продлению ареста Державина. Заседание проходило в закрытом режиме: журналистов на него не пускали, всё происходило в очень узком кругу, даже самого Державина в суд не привезли — он присутствовал дистанционно. Вообще городские власти старались не привлекать к этому делу лишнего внимания — пока это у них получалось, но что будет, когда начнутся основные слушания по этому делу, прекрасно понимали все: тогда уже не удастся скрыть масштабы происходящего, и город окажется во власти слухов, домыслов и жадных до сенсаций репортёров.

Воронова сидела в своём кабинете, вернувшись со слушания, довольная продлением ареста — на её губах играла едва заметная улыбка, но она тут же стёрла её, напомнив себе, что впереди ещё слишком много работы. Сняв с себя пальто и аккуратно повесив его на вешалку, она сразу же вступила в бой: просматривала материалы дела, делала пометки на полях документов, отправляла запросы в разные инстанции, делала звонки. Сейчас её кабинет напоминал настоящий архив: огромные кипы бумаг заполоняли практически всё пространство — они громоздились на столе, штабелями лежали на подоконнике, а некоторые листы, вырвавшиеся из общей массы, разлетелись по полу, словно осенние листья. Воронова закидывала широкую сеть, собирая всё, что у них есть, отрабатывая каждую зацепку, откладывая самые сильные доказательства в отдельную папку — те, что должны будут стать гвоздём обвинения. Державин нанял целую армию адвокатов, которые будут бороться с прокуратурой по каждому пункту обвинения, выискивая лазейки и слабые места. Поэтому линия атаки должна быть подготовлена идеально.

Стук в дверь резко выдернул её из рабочей суеты, заставив вздрогнуть и на мгновение оторваться от бумаг.

— Войдите! — строго произнесла Воронова.

В кабинет зашёл Быков, и черты её лица мгновенно стали несколько мягче, будто невидимая рука сняла с них маску профессиональной холодности. За последние шесть месяцев они проводили много времени вместе, работая над делом Стаи. Сначала их отношения были исключительно рабочими — все разговоры крутились вокруг улик, версий и следственных действий, каждое произнесённое слово относилось только к делу и ничему кроме дела. Но со временем они позволили себе выйти за рамки формальности, навряд ли их можно было за это осуждать. Постепенно, во время небольших перерывов, они стали узнавать друг друга получше. Со временем беседы становились всё приятнее и непринуждённее. Даже во время просмотра каких-то материалов они позволяли себе отвлечься на какую-нибудь безобидную шутку, и тогда в кабинете раздавался короткий, искренний смех, разгонявший напряжение. В их разговорах чувствовалась облачная лёгкость, словно они наконец нашли того, с кем можно быть собой. Быков чувствовал, что может обсудить с кем-то свою работу, и этот кто-то полностью сможет его понять, поскольку сам варится в этом котле следственных хитросплетений. Воронова, беседуя с ним, чувствовала, что Быков видит в ней равного — такого же следока, как и он сам, а не длинноногую блондинку или внучку известного прокурора. Они оба были увлечены своей работой до самозабвения, и собеседник не только не осуждал эту увлечённость, но и разделял её, подпитывал своим азартом и упорством. Они действительно были на одной волне — настолько, что в кулуарах прокуратуры начали ходить слухи о романтическом флере их взаимоотношений.

— Ударникам труда салют, — произнёс Быков.

— И вам не хворать, — с лёгкой усмешкой произнесла Воронова.

— Перерыв сделать не хочешь? Я с утра ничего не ел, умираю с голода, — сказал Быков, проводя рукой по волосам.

— Я сама держусь на двух глотках кофе с утра, — разделяя чувства Быкова, сказала Воронова.

— Ну тогда ставь чайник, — весело сказал Быков и, расстегнув куртку, достал большой бумажный пакет, из которого тут же донёсся аппетитный аромат свежей выпечки. — Я заехал за пышками.

Воронова достала из шкафа чайник и подключила его к розетке, затем, дождавшись, когда закипит вода, достала банку с кофе. Себе положила две ложки кофе и одну сахара, а Быкову — просто три ложки кофе, зная его пристрастие к крепкому напитку. Быков в это время освободил место на столе среди бумаг, аккуратно разорвал пакет и разложил тёплые пышки, хорошо посыпанные сахарной пудрой. Воронова взяла пышку, разорвала её на две части и отправила одну в рот, ощущая, как тает во рту нежное тесто, и на мгновение позволила себе забыть обо всех делах, погрузившись в этот маленький момент отдыха.

— Как бы мне не пришлось расшивать китель от таких перекусов, — наслаждаясь, произнесла Воронова.

— Не думаю, что тебе грозит такая неприятность, — заверил ее Быков, осмотрев ее.

Она слегка отстранилась, опустив взгляд. В её глазах мелькнуло лёгкое смущение.

— Как всё прошло? — спросил Быков, откусывая пышку.

— Как всегда, — ответила Воронова, возвращая себе привычную уверенность. — Адвокаты Державина настаивали на смягчении меры пресечения, предлагали домашний арест. Сумма залога была просто астрономической. Уверяли, что их подзащитный готов сдать паспорт и надеть GPS-браслет.

— А ты?

— А я настаивала на том, что, оказавшись под домашним арестом, Державин сможет управлять остатками своей группировки, оказывать давление на следствие. А в худшем случае просто покинуть город и страну.

— И чья же взяла? — Быков провёл рукой по усам, изображая преувеличенный интерес. На самом деле он уже знал ответ.

— Я была убедительна, — сдержанно, но с ноткой гордости произнесла Воронова.

— Отлично, — довольно протянул Быков. — Сначала СИЗО, а затем тюрьма. Вот так закончится история криминального короля Петрополя, — добавил он с явным предвкушением.

— Давай не торопиться, — мягко осадила его Воронова. — А как у тебя всё прошло? — после короткой паузы она спросила чуть смущённо, глядя куда-то в сторону.

В этот момент Быков потускнел, мысленно возвращаясь к утренним событиям. После заседания суда они зашли с уже бывшей женой в небольшое заведение, чтобы обсудить кое-какие оставшиеся вопросы. Разговор прошёл спокойно, без криков, скандалов и упрёков: всё-таки им было не по восемнадцать, и превращать их расставание во всеобщее представление казалось нелепым и недостойным.

— Всё прошло, и слава богу, — бодрясь ответил Быков, стараясь говорить легко. — Теперь я одинокий волк.

— И как ощущения? — аккуратно поинтересовалась Воронова, внимательно наблюдая за ним, пытаясь уловить малейшие оттенки эмоций в его голосе и мимике.

— Непривычно, — честно ответил Быков, слегка пожав плечами. — Но жить можно. Мы с Таней всё обсудили после суда. Я продам нашу квартиру, большую часть денег отдам ей, а на оставшееся возьму себе что-нибудь. На машину она не претендует, поэтому железный конь останется со мной.

— А что насчёт дочери?

— Дочери, — расстроенно повторил Быков, и его взгляд на мгновение затуманился. — Ну, Таня сказала, что препятствовать нашему общению не будет, я смогу навещать её когда захочу, нужно будет только позвонить заранее.

— Это же отлично! — приободряюще сказала Воронова, искренне стараясь поддержать коллегу.

— Да, отлично, только вот Таня решила с концами перебраться в Новгород, поэтому с визитом могут возникнуть проблемы, — с горечью добавил Быков, чувствуя, как внутри что-то сжимается.

— Новгород?

— Да, у неё там родня, школьные друзья. Петрополь ей никогда не нравился — она терпела его ради семьи, но теперь нужды в этом нет, — пояснил Быков, и в его голосе прозвучала нотка сожаления о том, что город, который он любил, оказался чужим для его бывшей жены.

— Не расстраивайся раньше времени, — сохраняя оптимизм, сказала Воронова. — Расстояние между городами не такое уж и большое. Главное — желание, а всё остальное подстроится.

Быков увёл взгляд в сторону, уставившись в окно, за которым мелькали спешащие по своим делам люди. Больше всего он переживал, чтобы эти расстояния дорог не возвели между ним и дочерью другие, гораздо более труднопреодолимые расстояния внутри — стены обид, недопонимания, отчуждения.

— Адвокаты Державина настояли на ещё одной психологической экспертизе, — после короткой паузы произнесла Воронова.

Лицо Быкова мгновенно преобразилось, морщины на лбу разгладились, взгляд стал острым, сосредоточенным. Разговоры о работе всегда возвращали его в привычную колею, заставляли собраться, мобилизовать все силы, забыть о личных проблемах.

— Опять? — воскликнул он, приподняв брови. — Сколько можно? Это будет уже третья экспертиза! Державин абсолютно вменяем — и сам этого не скрывает. Чего они добиваются?

— Затягивают процесс, — ответила Воронова буднично, словно повторяла заученную фразу, и слегка пожала плечами, давая понять, что сама считает это пустой тратой времени.

— И суд на это пошёл? — в голосе Быкова прозвучало недоверие, граничащее с возмущением.

Прокурорша неохотно оторвалась от кофе. Медленно, с явной неохотой, она утвердительно кивнула, её губы сжались в тонкую линию.

— И кто будет проводить экспертизу?

— Какой-то независимый эксперт.

— Что за эксперт? — недоверчиво прищурился Быков.

— Сергей Леонидович Леонтьев. Психоаналитик. 52 года, родился в Петрополе, но последние тридцать лет жил за границей. Получил высшее образование в области психологии в Германии. Написал несколько высоко оценённых профессиональным сообществом научных работ. Является практикующим психоаналитиком, — чётко, почти по‑военному отчеканила Воронова.

— А не засланный ли он казачок? — сказал Быков. — Напишет, что Державин свихнувшийся из ума дедушка, и всё.

— Суд уверен в его независимости, — твёрдо произнесла Воронова.

— Ну посмотрим, — смирившись и слегка опустив плечи, сказал Быков, его голос прозвучал чуть тише, чем обычно, словно он мысленно отступил на шаг, соглашаясь с некой невидимой силой обстоятельств.

— Посмотрим, — повторила Воронова, допивая кофе. — Ну хватит прохлаждаться, — добавила она, отряхивая невидимые крошки с рукава пиджака и выпрямляясь в кресле.

— Подожди, — вдруг сказал Быков несколько нервно, и его пальцы непроизвольно забарабанили по столешнице, выдавая внутреннее волнение.

Воронова подняла глаза и посмотрела на него с немым вопросом в глазах.

— Слушай, — произнёс Быков с нажимом в голосе, — последние полгода были трудными, мы много работали, и пусть всё самое сложное ещё впереди, думаю, мы заслужили небольшого праздника. Его слова прозвучали не как предложение, а почти как попытка убедить самого себя.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Воронова, слегка наклонив голову набок и прищурившись.

— Может, на днях сходим куда-нибудь? — словно пасту из тюбика выдавил из себя Быков, и на мгновение его взгляд метнулся в сторону, избегая её глаз. — Поедим что-то помимо выпечки, — добавил он, пытаясь добавить лёгкость в этот разговор, но его голос всё равно звучал напряжённо.

— Сходим? Мы? — несколько обескураженно спросила Воронова, будто сама мысль о совместном досуге казалась ей чем-то странным.

— Ну да, кто ещё, — чуть пожал плечами Быков, стараясь выглядеть непринуждённо, хотя внутри у него всё сжалось в ожидании ответа.

— Эм, я даже как-то не знаю, — пробубнила Воронова, запнувшись на полуслове. — Всё это как-то… — не зная, что сказать, она просто замолчала.

— Ну нет так нет, — чувствуя, как румянец начинает подкатывать к щекам и предательски выдавать его волнение, сказал Быков и резко встал со стула. — Пошёл я, засиделся что‑то.

— Подожди, — окликнула его Воронова уже у самой двери, и в её голосе прозвучало что‑то новое — не просто желание остановить, а скорее попытка найти верный тон. Быков замер, рука уже легла на дверную ручку, но он обернулся. — Мы действительно много работали, — медленно начала она, словно взвешивая каждое слово. — Что такого в том, что коллеги по делу немного отдохнут, ведь так? — как бы ища у него поддержки, спросила она, и в её глазах мелькнуло что‑то уязвимое, почти робкое.

— Конечно, мы же тоже люди, — обрадовавшись так искренне, что это даже удивило его самого, пробарабанил Быков, и напряжение, сковывавшее его всё это время, вдруг отступило. — Тогда договорились?

Воронова утвердительно кивнула, и на её губах промелькнула едва заметная улыбка.

— Отлично, тогда я позвоню тебе вечером, и мы выберем дату? — с улыбкой спросил Быков, и в его голосе зазвучала такая неподдельная радость, что Воронова невольно улыбнулась шире.

— Хорошо, — ответила Воронова, и её голос, прежде сдержанный, теперь звучал чуть мягче, теплее.

Перед уходом они обменялись нервным прощанием — короткие взгляды, неловкие полуулыбки, едва заметные кивки, — и Быков вышел за дверь. Воронова осталась одна, погрузившись в тишину кабинета, и попыталась переварить весь этот разговор. Правильно ли она сделала, что согласилась? Или нужно было отказать? Сомнения накрыли её с головой, закружились в голове, как осенние листья на ветру, и она глубоко вздохнула, пытаясь привести мысли в порядок.

***

Из портативной колонки доносилась тяжёлая, грохочущая музыка известной металл-группы, участники которой использовали маски для создания своих сценических образов. Тяжёлый потёртый боксёрский мешок, туго набитый песком, со скрипом раскачивался и принимал на себя удары от обмотанных бинтами рук юноши. Его кожа блестела от пота, а капельки, скатываясь со лба, то и дело норовили попасть в глаза, заставляя его на мгновение зажмуриваться и смахивать их тыльной стороной ладони. Комната была более чем скромной: кроме мини‑холодильника, стоявшего в углу, матраса, брошенного прямо на пол, небольшого кухонного столика с облупившейся краской и скромного спортинвентаря, в ней ничего не было. Свет проникал через узкое окно с грязноватыми стёклами, бросая тусклые полосы на выцветший линолеум. Боксёрская техника юноши оставляла желать лучшего: он заваливался, путался в ногах, его движения были порывистыми и нескоординированными — всё тело работало не единым выверенным механизмом, а вразнобой. Было видно, что он самоучка: в его ударах не хватало отточенности, но при этом физически юноша был развит отлично. Сухое, атлетичное, развитое тело с рельефными мышцами говорило о том, что со спортом он был знаком не понаслышке. Услышав настойчивый стук в дверь, он резко выключил музыку, погрузив комнату в непривычную тишину, разбинтовал руки и, схватив душевые принадлежности, вышел из комнаты.

В коридоре его встретил еле стоящий на ногах худой мужик с нечёсаными волосами и воспалёнными глазами — его шатало из стороны в сторону, а одежда выглядела так, будто он в ней спал.

— Ээээ, малец, у меня дети спят, а ты тут чертей своих слушаешь и в стену долбишь, беспредел, — заплетающимся языком пробубнил мужик, пытаясь сфокусировать взгляд на парне.

— Твои дети в школе, — коротко ответил парень, стараясь обойти его и не обращать внимания на кисловатый запах перегара, исходивший от соседа.

— А я всю ночь впахивал, имею я право на отдых? — не угомонялся мужик, хватаясь за стену, чтобы не упасть.

— Отдых отчего? От заливания водки в глотку? — с явной неприязнью произнёс юноша, его голос прозвучал холодно и резко.

— Эй, малец, не груби, — сказал мужик, и его пальцы впились в предплечье юноши.

— Убери клешни свои, а то переломаю, будешь водку с трубочки лакать, — агрессивно процедил парень, и его горящий взгляд устремился прямиком на мужика.

Увидев по‑настоящему волчий оскал на лице парня, с хищным блеском в глазах и стиснутыми зубами, мужик мгновенно разжал пальцы и, бормоча что‑то невнятное, поспешил уйти подальше от нерадивого соседа, едва не спотыкаясь на каждом шагу.

Юноша прошёл в ванну и принялся за водные процедуры в свободной кабинке, позволяя прохладной воде смыть усталость и напряжение. Вернувшись в комнату, он бросил взгляд на старые настенные часы. Одной рукой он торопливо ел холодный бутерброд, а другой натягивал старые потёртые чёрные джинсы, которые, впрочем, уже потеряли глубину своего цвета и скорее переходили в категорию серых. Натягивая на себя толстовку кроваво-красного цвета, парень закрыл дверь комнаты и вышел в общий коридор. В здании, где он жил, расположилось социальное общежитие — обшарпанные стены, скрипучие полы и запах сырости создавали гнетущую атмосферу. Контингент здесь был разнообразный: от иногородних студентов, которым не нашлось места в университетском общежитии, до маргинальных личностей, которые все свои деньги тратили на алкоголь или что помощней. Но это было лучшее, что он мог себе позволить. Нет, у него, конечно, был вариант вернуться к тётушке, но он скорее предпочёл бы спать на скамейке — уж слишком удушливыми ему казались её объятия и нравоучения, а он привык чувствовать свободу, дышать полной грудью без чужих наставлений.

По пути на подработку он заметил, как трое школьников стояли у турника неподалёку от общежития. Ребятам было лет десять: они запрыгивали на перекладину и, смеясь, пытались подтянуться, их тонкие руки дрожали от напряжения. Юноша подошёл к турнику и под внимательным надзором мальчишек сделал выход силы — плавно, уверенно, демонстрируя силу и координацию. Это вызвало у ребят самый настоящий восторг: они захлопали в ладоши и загалдели от радости. Но на этом он не остановился: раскачавшись на турнике, он сделал сальто, мягко приземлившись на ноги, будто и не было в этом никакого труда. После небольшого акробатического представления он достал из кармана толстовки пятисотрублёвую купюру и, подмигнув мальчишкам, сказал им пойти подкрепиться, чем вызвал у них ещё больше восторга и благодарных возгласов.

Через десять минут он вошёл на территорию большого склада. Осмотрев фронт работы и получив наставления от начальника смены — коренастого мужчины с суровым взглядом и татуировкой на руке, — парень достал старенький телефон, подключил к нему наушники и приступил к работе. Работа была простой и описывалась очень просто: «видишь ящик — несёшь ящик в другую часть склада», и так до победного конца. Платили за такую работу немного, но для того, чтобы вести независимый образ жизни.

***

Илья Щербин сидел в своём небольшом кабинетике — тесном, но уютном, с обшарпанным письменным столом и полками, забитыми папками с делами. За окном уже вечерело: небо окрасилось в багряно-лиловые тона, а уличные фонари зажглись дрожащим жёлтым светом. Сейчас парень занимался самой нелюбимой частью своей работы — писал отчёты и заполнял бесконечные бланки. Строчки текста расплывались перед глазами, а мысли то и дело уносились прочь от сухих формулировок. Из омута нелюбимой деятельности Илью вырвал резкий, пронзительный крик, раздавшийся в коридоре отдела полиции. Он вскинул голову, прислушиваясь. Где-то совсем близко грохотали шаги, слышались мужские голоса, перемежаемые истошными воплями. Илья отложил ручку и поспешил к двери.

В коридоре царил настоящий хаос. Двое патрульных пытались усадить в обезьянник буйного паренька лет двадцати пяти — тот извивался, дёргался, брыкался и при этом истошно орал.

— Что у нас тут? — спросил Илья, подходя ближе и помогая патрульным усадить беспокойного гостя за решётку.

— Фух, — тяжело выдохнул один из полицейских, пытаясь отдышаться. — Упоротый какой-то. Начал бегать по парадной, стучать во все двери, орал, что на него напали. Мы его еле скрутили. — Он кивнул в сторону задержанного, который теперь сидел на скамье, раскачиваясь из стороны в сторону и бормоча что-то бессвязное.

— У него из кармана вылетело.

Илья взял из руки сотрудника чёрный ингалятор с золотым изображением глаза.

— Опять это дерьмо, — недовольно пробормотал Щербин, вертя находку в пальцах.

— Опять? — заинтересовался патрульный.

— Я недавно был на вызове, — пояснил Илья, хмурясь. — Обычная студенческая тусовка, ничего криминального. Вот только в самый разгар веселья одна девчонка взяла и сиганула с пятого этажа. У неё в кармане нашли такой же ингалятор.

— А ты уверен, что она сама сиганула? — осторожно уточнил патрульный. — Ситуации разные бывают…

— Уверен, — твёрдо ответил Илья. — Подобные баллончики фигурировали и в других делах.

— Похоже, какой-то новый наркотик, — вмешался в разговор второй патрульный, до этого молча наблюдавший за происходящим. Он скрестил руки на груди, взгляд его был серьёзным.

— Этого нам ещё не хватало, — пробормотал первый патрульный, качая головой. — Надо будет провести с сыном профилактическую беседу.

— Я не хочу вас слышать, не хочу... — почти шёпотом повторял задержанный, уставившись в одну точку.

— Может, скорую вызвать? — предложил Илья, глядя на парня с невольным сочувствием.

— Подержит и отпустит, — отозвался второй патрульный с некоторой долей пренебрежения в голосе.

— Ладно, пойду я, — произнёс Илья. — Мне ещё бумаги заполнять. Спокойной смены, мужики.

Коллеги кивнули, а Щербин развернулся и направился обратно в свой кабинет. Но, вернувшись на место, так и не приступил к отчётам. Этот глаз стал появляться на улицах всё чаще и чаще — в карманах задержанных, в подъездах, в туалетах учебных заведений. И внутреннее чутьё подсказывало Илье, что ничего хорошего от этого ждать не стоит. Что-то назревало — медленно, незаметно, но неотвратимо.

***

На небольшой уютной кухне женщина пенсионного возраста суетливо сервировала стол. Старенький эмалированный чайник, покрытый сетью мелких царапин, уже начал свистеть — протяжно, настойчиво, извещая о том, что вода закипела. Марья Петровна, ловко подхватив прихватку в виде весёлого петушка, сняла чайник с плиты и быстро заварила две чашки чая. Ароматный пар взвился в воздух, разнося по комнате терпкий запах бергамота. Она поставила чашки на стол, где в тарелках разной формы и размера уже красовались угощения: рассыпчатое печенье, румяные пирожные, воздушные эклеры и другие сладости.

— Марья Петровна, присаживайтесь, хватит суетиться, — мягко произнёс Костя, осторожно беря женщину за локоть и пытаясь усадить её на стул.

— Ой, у нас же ещё пряники есть! — пролепетала женщина, бросая взгляд на шкафчик. — Те самые, медовые, Ксюша их так любила…

— Ну что вы, стол и так ломится, — улыбнулся Костя, но в его улыбке сквозила грусть.

— Спасибо тебе, Костенька, — успокаиваясь, сказала Марья Петровна и наконец опустилась на стул. Её руки, испещрённые тонкими синими венами, слегка дрожали.

— Ну что вы. А Геннадий Павлович где?

— Гена на работе, взял ночную смену, — вздохнула женщина. — Он теперь много работает… Тяжело ему дома находиться. — Она замолчала, глядя в окно, за которым угасал весенний вечер. — Ну, каждый справляется с горем как умеет, — добавила она после небольшой паузы, и в её голосе прозвучала такая глубокая тоска.

От этих слов по спине Кости пробежали мурашки, а в горле невольно образовался ком. Он вспомнил, какой Марья Петровна была до смерти Ксюши — яркой, неунывающей, с заразительным смехом и вечным запасом тёплых слов. Вспомнил, как они с Ксюшей и Сашей после уроков забегали в школьную столовую, где работала Марья Петровна, и получали дополнительную порцию любимого обеда. Теперь же женщина упорно пыталась скрыть слёзы, бессонные ночи и глубокую, всепоглощающую скорбь, которая, казалось, никогда не отпустит.

— Может быть, вам с Геннадием Павловичем съездить на юг? Развеетесь, отдохнёте, — предложил Костя, наклоняясь к ней. — Я всё оплачу.

— Спасибо, Костя, но не думаю, что Гена куда‑то поедет, да и я не хочу, — покачала головой Марья Петровна.

— Если вам что‑то нужно, только скажите.

— Спасибо. Как дела на работе? — поспешно спросила женщина, желая переменить тему. Её взгляд скользнул по лицу Кости, и она нахмурилась. — Ты как‑то похудел, синяки под глазами вылезли.

— При моей должности нормальный обед и полноценный сон — это роскошь, — усмехнулся Костя.

— Ксюшенька тоже была настоящим трудоголиком, — тихо произнесла Марья Петровна. — Как засядет за статью… — Она запнулась, и глаза её мгновенно намокли от накатившихся воспоминаний. — Извини, что я опять о ней…

— Нечего, нечего, — Костя осторожно взял её за руку, сжал тёплые, морщинистые пальцы. — Я обещаю, что Державин ответит за Ксюшу.

Женщина кивнула, пытаясь сделать вид, что эти слова утешили её — настолько, насколько они вообще могут утешить в такой ситуации. В её взгляде читалась благодарность, но и неизбывная боль.

— Как там у Саши дела? — спросила она, вытирая уголки глаз кончиком фартука.

— У Саши… — Костя немного задумался, подбирая слова. — Саша тоже много работает. Он сейчас занимается нашим благотворительным фондом. Забот хватает.

— Да, да. Саша всегда был добрым мальчиком, всегда хотел помогать людям, — улыбнулась Марья Петровна сквозь слёзы. — Давненько я его не видела…

— Он, он… — Костя запнулся, не в силах найти подходящих слов.

— Всё хорошо, я понимаю, — мягко перебила его женщина. — Ему наверняка тоже нелегко.

За окном небо затянуло тяжёлыми свинцовыми тучами, а порывистый ветер стучал веткой в стекло, напоминая, что, пусть на календаре уже весна, зима всё ещё имеет какую‑никакую силу. Но на кухне было тепло — и это тепло исходило не от горячего чая и не от плиты, а от чего‑то большего: от тихого понимания, от взаимной поддержки. Марья Петровна и Костя продолжили сидеть за столом, пить чай и вести неспешный разговор — о мелочах, о прошлом. И в этом тихом общении было что‑то исцеляющее, будто даже время на миг замедлило свой бег.

***

Мужчина в самодельной маске наблюдал за работой своего подпольного производства, делая какие-то пометки в потрёпанном блокноте. Он вернулся в город на Неве не так давно, но у него уже были большие планы. На протяжении многих лет он вёл тайную работу, не жалея ни своего времени, ни своих ресурсов, ни чужих жизней: человеческие судьбы для него были лишь расходным материалом, необходимым для достижения высшей цели. Он работал над одной-единственной задачей — сделать каждого человека лучшей версией себя. При этом он отчётливо понимал, что для этого человеку необходимо заглянуть в себя — не в ту приукрашенную, удобную версию собственной личности, которую люди привыкли предъявлять миру, а в самую глубь, туда, где прячутся стыд, страх и самые тёмные стороны души. Только опустившись на самое дно своего сознания, считал он, человек способен оттолкнуться и взять новую высоту. Цена такого преображения его не смущала: он был готов платить её чужими страданиями, считая их неизбежной инвестицией в общее благо. Для выполнения его миссии требовались ресурсы. Как их достать, он придумал быстро, использовав старый трюк. Теперь нужно было всё подготовить. И первым шагом стало улучшение своей лаборатории. Благо он уже знал, где можно разжиться отличной техникой. В его сознании уже складывалась чёткая последовательность действий, и оставалось лишь привести этот безупречный план в движение, чтобы превратить свои амбиции в реальность.

***

Вдали от городского шума, среди заброшенных складов и ржавых контейнеров, две группы людей заключали сделку. Первые продавали с десяток автоматов Калашникова и ещё под сотню патронов — оружие блестело в тусклом свете фонаря, будто только что сошло с конвейера. Вторые, нервно переглядываясь, очень хотели их купить. Арест Державина и распад «Стаи» вызвали бурление в криминальной среде. Огромная империя рассыпалась на глазах. Группировки разных размеров, словно хищники, кружили вокруг добычи, готовясь к распределению рынка. Полноценной войны между бандами ещё не было, но по тому, как росло количество сделок по продаже оружия, было ясно: её начало — лишь вопрос времени.

Внезапно тишину разорвал двойной оглушительный хлопок — две светошумовые гранаты упали прямо в центр площадки, где шла сделка. Резкий, режущий уши грохот ударил по барабанным перепонкам, заставив преступников схватиться за головы, застонать, рухнуть на землю. Сразу за взрывами с крыши склада спрыгнул Волкодав. Его силуэт на мгновение мелькнул в облаке пыли и дыма. Специальные защитные линзы в маске отсекли ослепительную вспышку, а шумоподавляющие накладки на ушах приглушили взрыв, позволив ему начать атаку практически мгновенно. Трое продавцов, стоявших ближе к центру, всё ещё корчились на земле, закрывая лица руками, их тела дёргались в судорожных попытках прийти в себя. Один из покупателей, более опытный, успел упасть на пол и откатиться в сторону, пытаясь сориентироваться в хаосе. Ещё двое, несмотря на дезориентацию, схватились за оружие. Волкодав рванул вперёд. Первый удар — прямой в челюсть — отправил ближайшего бандита в нокаут. Второй противник выстрелил навскидку. Пуля просвистела в сантиметре от плеча Волкодава. Он резко сменил траекторию, нырнул под вытянутую руку стрелка и коротким, жёстким ударом в солнечное сплетение заставил его согнуться пополам. Затем, подняв противника, Волкодав обрушил его на стол — тот треснул под весом тела, разлетевшись на щепки. Но в последний момент бандит успел врезать кулаком в висок Волкодаву. Третий бандит, оправившийся быстрее остальных, бросился на Волкодава с битой. Тяжёлый деревянный брус со свистом разрезал воздух и с глухим стуком врезался в плечо — боль пронзила руку, отдалась в спине. Ответный удар локтем в горло — противник захрипел, выронил биту и рухнул на бетонный пол, хватая ртом воздух. Тем временем четвёртый бандит наконец сориентировался. Он вскинул автомат. Не теряя ни секунды, Волкодав рванул вперёд: резкий захват за запястье, поворот — и оружие полетело в сторону, звякнув о бетон. Бандит попытался ударить головой, но получил жёсткий удар коленом в живот. Он захрипел, упал на колени, обмяк. Оставались трое продавцов. Один уже лежал без движения, второй пытался достать пистолет, но Волкодав опередил его — молниеносный удар ногой по руке, и оружие отлетело в дальний угол. Несколько мощных ударов — и противник больше не представлял угрозы. Третий, самый крупный из них, бросился в атаку. В руке у него была обрезанная металлическая труба. Удар пришёлся по рёбрам, и хотя костюм защитил от проникающего ранения, сила удара заставила Волкодава пошатнуться. Он сделал шаг назад, восстанавливая равновесие, и тут же контратаковал — захват, подсечка, бросок. Здоровяк тяжело рухнул на пол и затих, лишь хриплое дыхание выдавало, что он ещё жив. Всё было кончено.

Волкодав прислонился к стене, сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь унять пульсацию в виске и ноющую боль в плече и рёбрах. После небольшой передышки он быстро обыскал бандитов, изъял оружие и телефоны, затем достал из кармана компактный маячок и активировал его — полиция получила анонимный вызов. Ещё раз внимательно осмотревшись и убедившись, что все преступники дождутся приезда сотрудников правопорядка, Волкодав покинул место происшествия. Рейд подходил к концу, мотоцикл стремительно вёз его к базе сквозь тёмные улицы.

Вернувшись «домой», Саша сбросил костюм, обнажив новые синяки и ушибы. Контрастный душ помогал ему взбодриться. Костяшки его пальцев были сбиты и немного припухшими, поэтому, выйдя из душа, он окунул их в ведро со льдом — холод пронзил пальцы, заглушая ноющую боль. Переодевшись в повседневную одежду, Саша достал баночку с обезболивающим и выпил две таблетки, морщась от горечи.

— Ты же в курсе, что не стоит закидываться обезболивающим, как аскорбинками? — раздался знакомый голос сзади.

В дверях стоял Аркадий Арсеньевич. В его взгляде читалась привычная смесь заботы и строгости.

— Неудачно приземлился во время прыжка, — растирая колено, сказал Саша. — Что ты тут делаешь? — спросил он, поворачиваясь к собеседнику.

— Ну, я знал, что твоя «ночная смена» подошла к концу, и принёс тебе поесть, — в руках у Брагина был контейнер с едой и термос. — Будет не очень хорошо, если ты упадёшь перед преступниками в голодный обморок.

— Спасибо, — присаживаясь за рабочий стол, сказал Саша, открывая контейнер.

— Как всё прошло? — поинтересовался Брагин, присаживаясь напротив.

— Нормально. Сорвал очередную оружейную сделку, — Саша помешал ложкой рисовую кашу. — Не нравится мне это. Группировки явно увеличивают свой арсенал.

— Ну пока только увеличивают, — кивнул Брагин. — Надеюсь, использовать его они планируют не скоро.

— Я тоже, — произнёс Саша, отправляя ложку с кашей в рот.

— Я так понимаю, на сон у тебя времени сегодня опять не будет? — спросил Аркадий Арсеньевич, внимательно глядя на воспитанника.

— Думаю, смогу немного поспать в офисе, — постарался успокоить его Саша.

— Тебе нужен полноценный отдых, — настаивал Брагин.

— Как только фонд заработает в полную силу, у меня появится больше свободного времени.

— И ты, конечно же, будешь тратить его на отдых, — язвительно произнёс Аркадий Арсеньевич, приподняв бровь.

— Какую-то часть.

— Костя спрашивал, как у тебя дела, — сменил тему Брагин. — После того как ты принял решение переехать, чтобы не смущать его своими ночными пропажами, он несколько раз заезжал к тебе в пентхаус вечером, но тебя не было дома. Возможно, имеет смысл собраться за семейным ужином, чтобы утолить его любопытство.

— Хорошо, постараюсь выкроить время, — согласился Саша.

— Я рад, что ты не стал спорить, — сказал Брагин. — Тебя подкинуть до офиса?

— Было бы славно.

Расправившись с завтраком, они вышли на улицу. Аккуратная манера вождения Брагина и бессонная ночь взяли над Сашей верх — веки сами опустились, мысли стали тягучими, расплывчатыми. Он прислонился головой к окну, глядя, как за стеклом мелькают огни утреннего города, и незаметно для себя задремал.

***

На правом берегу главной городской реки, где вода, отливая свинцовой тяжестью, несла свои воды мимо каменных набережных, располагался один из самых мрачных и при этом известных символов Петрополя. Следственный изолятор номер один, угрюмо возвышавшийся на Арсенальной набережной, состоял из двух крестообразных по форме корпусов, чьи массивные силуэты чётко вырисовывались на фоне серого неба. В народе этот изолятор давно и прочно прозвали просто — «Кресты». За свою долгую и богатую на события историю за стенами «Крестов» побывало множество людей: революционеры и политические деятели, поэты и драматурги, писатели и художники, историки и военные, убийцы и финансисты — каждый оставлял здесь частицу своей судьбы, а стены хранили эти истории, как молчаливые свидетели. Полгода назад «Кресты» пополнили свой список известных гостей новым именем.

Державин сидел в удобном кожаном кресле с высокой спинкой, обитой мягкой кожей, и смотрел новый выпуск интеллектуальной передачи, попутно играя с самим собой в шахматы. Он был одет в ярко-красный спортивный костюм, который резко контрастировал с приглушёнными тонами интерьера. На лице не было и намёка на щетину — кожа выглядела ухоженной, будто он только что вышел из рук личного косметолога. Со стороны могло показаться, будто он находится в санатории, но нет — он находился в СИЗО. Благодаря своим деньгам и связям Борис Игоревич смог обеспечить себе немыслимый для такого места уровень жизни. Его камера больше напоминала гостиничный номер: окна с тонированными стёклами, за которыми не было видно тюремного двора, плазменный телевизор с огромным экраном, мини-холодильник с деликатесами из лучших ресторанов города. Даже воздух здесь пах не сыростью и хлоркой, а дорогими сигарами. Обходилось всё это в кругленькую сумму ежемесячно — но разве можно экономить на своём комфорте? Державин считал, что нет.

Покой Державина нарушил тихий, но отчётливый звук открывающейся двери.

— Борис Игоревич, к вам тут пришли, — неуверенно произнёс молодой тюремный охранник, едва переступив порог и невольно съёжившись под взглядом арестанта. Его форма сидела мешковато, а в глазах читалась смесь уважения и страха.

Державин не спеша оторвался от экрана, где участник передачи как раз раздумывал над сложным вопросом, хмурил брови и теребил подбородок. У входа в камеру стоял мужчина лет пятидесяти с аккуратной стрижкой — чёлка была уложена набок, волосы отливали сединой лишь на висках, придавая облику благородную солидность. Одет мужчина был изящно: тёмно‑коричневый костюм‑тройка сидел идеально, подчёркивая стройную фигуру; идеально отглаженные лацканы, аккуратно завязанный галстук с едва заметным узором и платок паше в нагрудном кармане — неброский, но явно из дорогой ткани, с тонкой вышивкой по краю.

— Можешь идти, — бросил Державин охраннику, не повышая голоса, но с такой властной интонацией, что тот мгновенно ретировался.

— Здравствуйте, — начал незнакомец, делая несколько шагов вглубь комнаты, его шаги были мягкими, почти бесшумными, как у хищника, оценивающего добычу. — Меня зовут Сергей Леонидович Леонтьев, я психоаналитик. Меня попросили провести судебно-психиатрическую экспертизу.

Его голос был спокойным — не громким, но и не тихим, с чёткой артикуляцией, каждое слово звучало весомо и обдуманно. Взгляд тёмно-бордовых глаз уже анализировал собеседника: осанку, чуть напряжённые плечи, мимику, жесты — всё фиксировалось, складываясь в невидимую карту личности.

— Здравствуйте. Хотите чай, кофе или, может быть, чего покрепче? — Державин жестом пригласил гостя присесть, его тон был учтивым, но в нём сквозила едва уловимая насмешка.

— Нет, спасибо, — ответил Леонтьев, неторопливо оглядывая помещение. — Вижу, вы неплохо устроились.

— Это вы ещё не были у меня дома, — парировал Державин с лёгкой улыбкой, в которой промелькнуло что-то хищное, но тут же скрылось за маской гостеприимства.

Мужчины сели друг напротив друга.

— Для составления мнения о вашей вменяемости я задам вам ряд вопросов, также при необходимости я проведу другие тесты. Вы вправе отвечать на вопросы так, как вам хочется, но прошу вас, не сдерживайте себя. Чем подробней будет ответ, тем больше выводов я смогу сделать, — спокойным, даже гипнотизирующим голосом произнёс Леонтьев, его пальцы слегка постукивали по подлокотнику кресла, задавая едва уловимый ритм разговору.

— Начинайте, доктор, — расположившись в кресле поудобней, сказал Державин, его поза была расслабленной, но глаза оставались настороженными.

— Вас обвиняют в создании крупнейшей в истории города преступной организации. Вы согласны с обвинением? — спросил Леонтьев, внимательно следя за реакцией собеседника.

— Нет, не согласен, — искренне ответил Державин, — более того, я считаю, что обвинение должно звучать по‑другому.

— И как же?

— Ну раз меня решили судить, то пусть хотя бы судят за «отчаянную попытку спасти город», — пафосно произнёс Державин, и в его голосе прозвучала такая неподдельная убеждённость.

— За отчаянную попытку спасти город, — тихо повторил Леонтьев, словно пробуя фразу на вкус, — интересная формулировка, — сказал он уже громче, его брови слегка приподнялись, выдавая искренний интерес. — Вы считаете, вы спасали город?

— Скажите, Сергей Леонидович, откуда вы родом? — вдруг спросил Державин, резко меняя вектор беседы.

— Я думал, что вопросы — это моя прерогатива, — в шутливой манере ответил Леонтьев, но в его взгляде мелькнуло лёгкое удивление.

— А я думал, что у нас беседа, а не допрос, — в той же манере парировал Державин.

— Я родился в Петрополе, но уже много лет живу за рубежом, — раскрыл Леонтьев, не отводя взгляда, его поза оставалась расслабленной.

— Тогда вы навряд ли сможете меня понять, — немного разочарованно произнёс Державин. — Вы видели город издалека, но не ощущали его пульса. Не слышали, как он стонал под грузом беззакония.

— Я могу попытаться, — спокойно ответил Леонтьев.

— Город, который вы видите, по улицам которого вы гуляете, существует благодаря мне, — без тени скромности заявил Державин, его голос зазвучал твёрже, увереннее, словно он произносил не просто слова, а манифест.

— Мои коллеги указывали на наличие у вас чрезмерного эго, — заметил Леонтьев.

— Это не чрезмерное эго, — резко поправил Державин. — Это констатация факта. Вы, возможно, помните, каким наш город был, скажем, лет тридцать назад. Красивый, да. Но опасный. Я сделал его безопасным. Не идеальным, нет, но безопасным.

— Сделали безопасней, встав у руля городского криминального мира? — уточнил Леонтьев, его тон оставался ровным, но в нём сквозила едва уловимая ирония, как будто он пытался спровоцировать собеседника на более откровенные признания.

— Создав систему порядка, — поправил его Державин, — в альтернативу государственной, которая не справлялась с возложенными на неё задачами.

— Можете поподробней рассказать о своей системе порядка, пожалуйста, — заинтересованно спросил Леонтьев. Он осознал, что перед ним сидит нетипичный представитель криминального мира, а человек со своей философией.

— Я создал иерархию, чёткий порядок, в котором каждый знал своё место, знал свои права и обязанности, знал, что ему делать можно, а что нет, — прояснил Державин, его голос звучал ровно, почти бесстрастно, но в глазах, холодных и проницательных, читалась гордость за сотворённую им систему.

— Вы возглавили криминальный мир… — начал Леонтьев, слегка наклонившись вперёд.

— Я придал ему огранку, — перебил его Державин, и на его губах мелькнула едва заметная усмешка. — Город был похож на Дикий Запад, где каждый малец с пушкой мог поиграть в Аль Капоне. Людям нравятся слушать лозунги, например «победим криминал!», только вот бороться с криминалом — всё равно что бороться со смертью. Долго, сложно, бесполезно и противоестественно. Всегда будут те, кто будут нарушать закон, выходить за рамки общественно приемлемого поведения — такова природа людей. Я не ставил перед собой задачу «победить криминал», я ставил перед собой задачу взять его под свой контроль. Перестали ли убивать и грабить на улицах? Конечно, нет! Но статистика, дама упрямая, всё же говорила о некоторых улучшениях.

— Значит, на первом месте был контроль, а власть шла рядом? — уточнил Леонтьев, внимательно следя за реакцией собеседника.

— Власть и контроль всегда идут рука об руку, — сказал Державин.

— И какой у вас был мотив? — спросил Леонтьев, стараясь сохранить нейтральный тон, хотя внутри него нарастало любопытство.

— Безграничная любовь к городу, — ответил Державин, пытаясь сохранить прежний невозмутимый вид, но мимика выдала его: на мгновение его губы дрогнули, а в уголках глаз проступили едва заметные морщинки напряжения.

— И это всё? — зацепившись, спросил Леонтьев.

— Да, — немного раздражённо сказал Державин.

Леонтьев сделал пометку у себя в голове. Истинные мотивы очень важны — без них нельзя до конца понять, кто перед тобой сидит. Но то, как Державин реагирует на вопрос, говорит о том, что так просто он их не раскроет; тут нужен деликатный подход, над которым Леонтьев подумает чуть позже.

— Удобно вы оправдали свои действия. Убийства, похищения, рэкет, запугивание, коррумпирование — это побочные эффекты вашего порядка, я так понимаю? — произнёс Леонтьев, его голос стал чуть жёстче, а взгляд — более цепким.

— Нет, это как раз побочный эффект непринятия моего порядка, — пояснил Державин.

— А почему люди должны были принимать его? — настаивал Леонтьев.

— Потому что рабочей альтернативы у них не было, — твёрдо ответил Державин, и в его взгляде промелькнуло что‑то отдалённо напоминающее сожаление, тут же скрывшееся за маской уверенности.

— Исходя из ваших слов, вас должны были не в СИЗО отправить, а прямиком в Кремль для вручения награды за обеспечение порядка в Петрополе.

— Не нужны мне награды, — отмахнулся Державин. — Люди делятся на три типа, — продолжил он после небольшой паузы, глядя куда‑то вдаль, будто видел перед собой не стены камеры, а целый город, раскинувшийся под серым небом. — На тех, кто хотят что‑то делать, но не могут. Тех, кто могут, но не хотят. И на тех, кто могут и хотят. Я отношу себя к третьей категории.

— Могли и хотели что? — уточнил Леонтьев.

— Спасти город, даже если для этого придётся самому испачкаться, — твёрдо произнёс Державин, и его голос зазвучал так, будто он произносил клятву, которую дал самому себе много лет назад.

— И вы считаете, что это оправдывает все те преступления, которые вы и ваши люди совершили? — прямо спросил Леонтьев, его взгляд был цепким, как когти хищной птицы, готовой вцепиться в добычу.

— Я считаю, что без меня количество преступлений было бы в разы больше, — мгновенно ответил Державин. В его голосе не было ни тени сомнения, а в глазах сверкнула искра непоколебимой уверенности.

— Интересная позиция, — задумчиво произнёс Леонтьев, слегка откинувшись назад и потирая подбородок. — А как вы…

— Знаете, Сергей Леонидович, мне нравится наша беседа, правда нравится, — перебил его Державин, поднимая руку в жесте, который одновременно выражал и уважение, и твёрдое намерение завершить разговор. — Но, видите ли, у меня вот‑вот начнётся прогулка. Ради беседы с интересным человеком ещё можно было бы и пропустить, но, боюсь, мои доктора этого не оценят.

— В таком случае не буду вас задерживать, — сказал Леонтьев, вставая с кресла. Его движения были плавными, выверенными, как у человека, привыкшего контролировать каждую деталь, каждое слово, каждый жест.

— Но если вдруг вам захочется продолжить беседу, — Державин тоже поднялся, его осанка оставалась прямой, почти царственной, — вы можете зайти ко мне в другой раз.

То, с какой лёгкостью были произнесены эти слова, немного удивило Леонтьева, хоть он этого и не выдал. Державин говорил так, будто приглашал к себе в гости, домой, а не в СИЗО. Будто его заключение было временной формальностью, а не переломом судьбы, словно он по‑прежнему держал нити управления в своих руках, а решётка и охрана — лишь декорация.

— Обязательно зайду, — сказал Сергей Леонидович, слегка улыбнувшись уголком рта.

— В любое время, — попрощался Державин, кивнув с царственным достоинством, будто принимал почётного гостя, а не следователя.

Леонтьев постучал в металлическую дверь, и через секунду она открылась с глухим лязгом, нарушившим тишину камеры. Врач покидал помещение с лёгкой улыбкой на лице. Беседа и вправду была интересной, хоть и короткой. Впрочем, Леонтьев знал, что всё самое интересное впереди. В его голове уже складывался психологический портрет Державина — сложный, противоречивый, пронизанный парадоксами, но от этого ещё более увлекательный, словно головоломка, которую хотелось разгадать до последней детали.

***

В офисе благотворительного фонда кипела бурная жизнь — словно в улье, где каждый занят своим важным делом во имя общего блага. Трёхэтажное здание, некогда тихое и неприметное, теперь дышало энергией сострадания и надежды. Десятки людей — волонтёров, юристов, психологов, координаторов — скользили по коридорам, несли папки с документами, оживлённо переговаривались, набирали бесконечные телефонные номера. Воздух был пропитан смесью ароматов кофе, свежей бумаги и едва уловимого напряжения — того самого, что рождается там, где борются с чужой бедой. Проблемы, с которыми обращались в фонд, были разнообразны. Кому‑то срочно требовалось дорогостоящее лечение, кто‑то годами бился за положенные по закону выплаты. Были и те, кого обманули мошенники, виртуозно сыграв на доверии, или даже близкие друзья, чьё предательство оставило в душе глубокие рубцы. А кто‑то, потеряв опору, отчаянно искал способ вырваться из цепких лап пагубной привычки, понимая, что сам уже не справится. Люди приезжали сюда со всех концов города — с потухшим взглядом и последней искрой надежды.

В приёмной молодая администратор, едва успевшая стряхнуть остатки утренней сонливости, перебирала кипы бумаг. Её движения были всё ещё немного неровными, будто она только училась жить в ритме этого места. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь жалюзи, рисовали на её лице причудливые полосы света и тени, подчёркивая усталость в уголках глаз. Несмотря на то что за окном уже вовсю царствовал полдень, девушка чувствовала себя так, словно проснулась пять минут назад.

— Здравствуйте, подскажите, где мне найти Александра Кулишера? — раздался низкий, густой голос.

Девушка подняла глаза и не сумела скрыть своего удивления. Перед ней стоял настоящий богатырь — высокий, широкоплечий, с мощной шеей и руками, которые выглядели как дубовые стволы. Его мужественные черты лица — точёная челюсть, широкий подбородок, выступающие надбровные дуги — придавали ему внушительный вид. Казалось, он был способен сдвинуть гору одним движением, однако в его позе читалось нечто похожее на напряжённую неуверенность.

— А вы по какому вопросу? — осторожно уточнила она, невольно выпрямляя спину.

— По личному, — коротко ответил мужчина.

От настойчивого стука в дверь Саша резко оторвал тяжёлую голову от стола. В висках застучало, а перед глазами на миг поплыли тёмные пятна.

— Александр Фёдорович, к вам посетитель, — тихо проговорила девушка, приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы просунуть голову. Её голос звучал мягко, но настойчиво, как напоминание о реальности.

— Пусть войдёт, — пробормотал Саша, протирая глаза кулаками и торопливо поправляя ворот рубашки. Он чувствовал себя так, словно его пропустили через мясорубку.

Когда в кабинет шагнул мужчина в тёмно-зеленой полевой куртке M65, сон как рукой сняло. Что-то знакомое мелькнуло в его походке, в повороте головы, в едва уловимой усмешке…

— Никита? — неуверенно спросил Саша, щурясь, будто пытаясь разглядеть за обликом этого крепкого, закалённого жизнью мужчины того мальчишку, с которым когда-то гонял мяч во дворе.

— Хотелось бы, чтобы школьный друг узнавал тебя поуверенней, — с наигранной обидой отозвался Добрынин, подходя ближе и широко улыбаясь. В его голосе звучала та самая лёгкость, которая когда-то делала их разговоры такими непринуждёнными.

Саша резко встал из-за стола, и они обменялись крепким рукопожатием.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Кулишер, всё ещё не веря своим глазам.

— Я недавно вернулся в город и узнал, что не я один решил вернуться в родную гавань. Решил зайти поздороваться, — ответил Никита, оглядывая кабинет с любопытством.

— Вернулся? Откуда?

— С Ближнего Востока.

— А что ты там делал?

— Нёс службу, — коротко пояснил Никита.

— Слушай, тут рядом есть кофейня, может, сходим туда? — предложил Саша.

— Да уж, стаканчик крепкого кофе тебе бы не повредил, выглядишь ты не очень… свежо, — усмехнулся Никита, бросив на друга оценивающий взгляд.

— Много работы, — обводя руками захламлённый кабинет, вздохнул Саша.

— Может быть, в другой раз. Мне ещё надо кое-куда зайти, — покачал головой Никита.

— А как насчёт ужина? Заезжай к нам домой. Думаю, Костя и Аркадий Арсеньевич тоже будут рады тебя увидеть, — настаивал Саша.

— Почему бы и нет, — кивнул Никита.

Саша решил проводить школьного друга до выхода. Они шли по коридору, обмениваясь безобидными фразами. Беседа шла нелегко — оба ощущали неловкость, словно заново учились говорить друг с другом. Много воды утекло с их последней встречи, когда они были парнями, только что закончившими школу. Сейчас, глядя друг на друга, оба понимали: за последние десять лет каждый из них прошёл длинный и не самый лёгкий путь. В их взглядах читались вопросы, которые не решались озвучить, и воспоминания, которые пока оставались за кадром.

— До встречи, — сказал Саша, протягивая руку.

— До встречи, — подтвердил Никита.

Не успев отойти от «привета из прошлого», Саша невольно обратил внимание на женщину, стоявшую в углу приёмной. Она нервно перебирала ручку своей потрёпанной сумки, то сжимая её пальцами, то вновь отпуская, словно пыталась нащупать в этом монотонном движении опору. Её плечи были напряжённо сгорблены, а взгляд метался по стенам, избегая встречаться с кем-либо глазами. Было видно, что она собирается с силами — будто перед прыжком в ледяную воду.

— Здравствуйте, могу я вам чем-то помочь? — подойдя к ней, мягко поинтересовался Кулишер.

— Здравствуйте, — быстро проговорила женщина, и в её голосе зазвенела та самая неловкость, которая бывает у людей, привыкших нести свою беду в одиночку. — Да, я хотела обратиться, но… — Она запнулась, и Саша заметил, как дрогнули её губы, прежде чем она поспешно сжала их в тонкую линию. В каждом слове чувствовались стыд и страх быть отвергнутой.

— Давайте пройдём в мой кабинет, там вы мне обо всём расскажете, — сказал Саша настолько мягко, насколько мог, стараясь вложить в интонацию ту уверенность, которой так не хватало этой женщине.

В кабинете он усадил посетительницу в кресло у окна и налил ей стакан воды из графина. Рука женщины дрожала, когда она брала стакан, и несколько капель пролилось на юбку, оставив тёмные пятнышки.

— Что у вас случилось? — присев рядом, спросил Саша, стараясь смотреть прямо, но не пристально — так, чтобы она почувствовала поддержку, а не допрос.

— Понимаете, — откашлявшись, начала женщина, — мой племянник… Он попал в беду.

— Какую беду?

— Он подрался и попал в полицию. Ему нужен адвокат, только вот денег на него у меня нет. И я подумала, что… — Она замолчала, с трудом сглатывая комок в горле, и опустила взгляд на свои сцепленные пальцы.

— Как вас зовут? — мягко подтолкнул её Саша.

— Эльвира Викторовна.

— Эльвира Викторовна, уличная драка — это немного не то, чем занимается наш фонд. Мы оказываем юридическую помощь в более… серьёзных делах, — сказал Саша осторожно.

— Да, да, я понимаю, — растерянно сказала женщина, и её плечи ещё сильнее поникли, словно она уже готовилась услышать окончательный отказ.

— А с кем и почему подрался ваш племянник?

— Я, если честно, сама только не знаю. Мне позвонили из полиции и сообщили, что Андрея задержали. Я запаниковала и пришла сюда… Думала, здесь смогу найти адвоката, — пролепетала женщина, её голос дрогнул на имени племянника. — Ему всего девятнадцать.

Саша замер, обдумывая ситуацию. С одной стороны, фонд действительно должен был концентрироваться на системных проблемах — незаконных увольнениях, отказах в лечении, мошеннических схемах, где требовалась не просто консультация, а настоящая битва за справедливость. Если браться за такие бытовые дела, как уличные драки, это могло сказаться на эффективности всей организации. Подобные просьбы могли хлынуть потоком, перетянув на себя все силы юридического отдела и лишив помощи тех, кто нуждался в ней больше. Но с другой стороны… Он посмотрел на Эльвиру Викторовну — на её дрожащие руки, на то, как она нервно теребила край юбки, на её потухший, но всё ещё упрямый взгляд. Эта женщина пришла сюда с последней надеждой, переступив через гордость и страх быть осуждённой. Разве он имел право лишить её даже шанса? Разве не ради таких моментов — когда кто-то решается довериться — и существовал фонд?

— Что ж, раз вы пришли, — сказал Саша, и в его голосе прозвучала твёрдость, — пойдёмте со мной.

Выйдя из кабинета, Кулишер остановил первого попавшегося сотрудника, который как раз спешил с папкой документов.

— Пожалуйста, отведите Эльвиру Викторовну в юридический отдел. Нужно разобраться с делом её племянника.

— Конечно, — ответил сотрудник, мягко улыбнувшись женщине. — Пойдёмте, мы во всём разберёмся.

— Спасибо вам, — с дрожащим голосом произнесла Эльвира Викторовна.

— Пока не за что, — ответил Саша. — Надеюсь, мы сможем что-то сделать.

Женщина последовала за сотрудником, а Саша задержался, глядя, как они уходят, чувствуя, как внутри разливается странное, но приятное чувство.

***

Очередная рабочая неделя медленно, словно тяжёлая шестерня, подкатывала к своему финалу. По городу уже расползалась усталость, та, что накапливается к пятнице, когда каждый мускул, каждый нерв кричит: «Хватит». Люди с нетерпением ждали вечера, чтобы сбросить с себя скорлупу будней, упасть в объятия выходных и раствориться в шуме музыки, в пульсе басов, в тёплой дымке алкоголя, в таблетках, порошках, в остром привкусе забвения. Всё, что могло заглушить тревогу, смыть напряжение, вырвать из рутины. Ночные клубы уже готовились к наплыву — диджеи проверяли сеты, бармены полировали стеклянные стойки.

Лестюхин уже предвкушал, как волна ночной вакханалии накроет город с головой, как улицы наполнятся криками, смехом. От этого чувства он вёл себя чуть дергано: зрачки его были расширены, бегающие, как у человека, привыкшего видеть мир сквозь призму адреналина. Ладони то и дело становились влажными.

— Мы закончили, — произнёс один из сатиров.

— Всё в порядке? — уточнил Лестюхин, не оборачиваясь.

— Да, всё в порядке.

— Отлично, — не скрывая удовольствия, произнёс Лестюхин, и по его губам скользнула тень улыбки. Он провёл ладонью по пересохшим губам.

Лестюхин Даниил Михайлович был известным в городе тусовщиком, владельцем целой сети ночных заведений на любой вкус и кошелёк. Но была у него и другая жизнь. Менее заметная. Более тёмная. В криминальном мире его знали как Диониса — одного из главных производителей и дистрибьюторов синтетических наркотиков в городе. Он начал свою карьеру ещё при Державине, который понял: бороться с наркотиками бесполезно, и решил воспользоваться старым добрым методом: «Не можешь победить, тогда возглавь». После ареста Державина многие думали, что империя рухнет. Но Дионис не просто сохранил свои территории — он расширил их, стал теневым королём наркобизнеса в Петрополе.

— Похоже, на сегодня мы закончили, — сказал он загадочной фигуре, стоявшей в тени у разгрузочной зоны.

— Есть ещё кое-что, — прозвучал голос — холодный, как сталь.

Дионис обернулся. Перед ним стоял мужчина. Но «стоял» — слишком простое слово. Он будто врастал в полумрак: высокий, прямой, в утончённом чёрном костюме, поверх которого был надет прозрачный пластиковый балахон — словно он только что вышел из стерильной лаборатории. Руки скрывали матовые чёрные перчатки, а лицо… лицо было скрыто маской. Маска была сделана из кожи, состаренной, будто выдержавшей годы. Она состояла из двух половин: мужского и женского лица, слитых в единую, искажённую гримасу ужаса. Глаза — пустые впадины. Рот — полуоткрыт, в немом крике.

— Что такое? — спросил Дионис.

— Я хотел попросить об одолжении, — произнёс собеседник. — Мне нужно кое-какое оборудование.

— Оборудование? — Лестюхин усмехнулся. — Решил расширить производство?

— Можно сказать и так, — прозвучало в ответ, и в голосе сквозило что-то, похожее на улыбку, хотя маска не двигалась.

— Что конкретно нужно?

Мужчина медленно расстегнул балахон и протянул лист бумаги. Бумага была плотной, почти восковой, как будто её специально обработали, чтобы не осталось отпечатков.

— Там написано, что и где, — прозвучал голос, приглушённый маской.

Лестюхин быстро пробежался глазами по тексту. Список был коротким, но специфичным.

— Будет нелегко, — сказал он, складывая лист. — В другом месте не вариант достать?

— Нет. Только оттуда.

— И почему ты обратился ко мне? — Лестюхин убрал записку во внутренний карман пиджака.

— Мы партнёры, — прозвучало в ответ. — А партнёры должны помогать друг другу. Разве нет?

— Шеф, скоро открытие, — раздался голос сзади. — Если хотим успеть, нам надо выезжать.

— Мне пора.

— Так что насчёт моей просьбы? — сделал шаг вперёд собеседник.

— Я посмотрю, что можно сделать, — коротко ответил Лестюхин, отворачиваясь. Он не стал ждать ответа. Просто пошёл прочь, чувствуя, как по спине ползёт холод.

Только когда он сел в чёрный Мерседес, закрыл дверь и машина тронулась, он позволил себе расслабиться. Каждая встреча с этим человеком вызывала в нём тревогу, которая перерастала в страх. Не тот, что от бандитской разборки, а глубинный, древний, как инстинкт. Словно он только что разговаривал с чем-то, что не должно существовать. Но товар у этого человека был отменным. Разлетался как горячие пирожки. Приносил отличную прибыль, став настоящим хитом на рынке наркотиков. Ради этого можно было немного потерпеть. Ради этого можно было смотреть в пустые глаза кожаной маски и кивать. Лестюхин откинулся на мягкую спинку сиденья, закрыл глаза. За окном уже мелькали огни города. Впереди — клуб, музыка, толпа, танцы, тёплые тела, смех, крики, таблетки, коктейли, порошки, дым, пульс. Его мир. Привычный. Понятный. Свой.

***

Вкус сочного стейка, прожаренного до совершенства — с лёгкой корочкой, под которой алела нежная, почти тающая плоть, — и глубокого, бархатистого красного вина, раскрывавшегося во рту оттенками тёмной вишни, дуба и дымка, исполнял в ротовой полости идеально выверенный танец. А тёплый душ перед ужином смыл с тела напряжение дня, словно смывал с брони пыль сражения. Плечи Кости наконец опустились. Лицо впервые за весь день приняло спокойное выражение. Аркадий Арсеньевич бросил внимательный взгляд на Сашу и Андрея. Парни сидели как на иголках. Оба — в тени воспоминаний, которые, казалось, больше не принадлежали им. Глаза упорно смотрели в тарелки. Лишь изредка, почти случайно, их взгляды пересекались — и тогда вспыхивала короткая, натянутая улыбка, будто два чужака пытались вспомнить, как улыбаться друг другу. От былой лёгкости школьной дружбы — той, что крепилась на переменах, на велосипедных прогулках и шалостях, — не осталось и следа.

— Никита, — начал Костя, понимая, что кто-то должен разбить эту тишину, — что нового? Мы в последний раз виделись на встрече выпускников… лет восемь назад, если я не ошибаюсь.

— Всё верно, — ответил Никита, голос его звучал чётко, почти по-уставному. — В последний раз — тогда.

— Чем ты занимался всё это время? — продолжил Костя.

— Ну, — протянул Никита, на мгновение задумавшись, — после школы, по настоянию родителей, я поступил в университет. Год отучился. Но… не сложилось. Меня отчислили. Маму эта новость расстроила. Отца, наверное, тоже. А вот военкомат — обрадовался.

— Значит, ты пошёл в армию? — уточнил Костя.

— Да. Со здоровьем и физической подготовкой у меня никогда не было проблем. Поэтому меня направили в одно из элитных подразделений сухопутных войск.

— И как? — спросил Костя.

— Тяжело, — коротко ответил Никита. — Ранние подъёмы, жёсткая дисциплина, силовые тренировки, огневая и тактическая подготовка — всё, как положено.

— И что давалось тяжелее всего? — вступил Аркадий Арсеньевич.

— Ранний подъём, — усмехнулся Никита.

Все чуть расслабились.

— После срочной службы я заключил контракт, — продолжил он, голос стал твёрже.

— Почему? — спросил Костя.

Никита замялся.

— Понимаешь… — начал он, медленно подбирая слова. — Я не хотел прожить жизнь отца. Его жизнь — это работа, диван, пиво по выходным. Ничего плохого — он честно трудился. Но мне… мне хотелось быть частью чего-то большего. Чего-то, что имеет смысл. Хотелось чувствовать, что ты приносишь пользу. Что твоё присутствие — не просто вес на земле, а сила, которая что-то меняет.

Аркадий Арсеньевич взглянул на Сашу, и в его глазах читался немой вопрос, на который тот ответил едва уловимым отрицательным движением головы.

— В 2018-м я попал в ССО, — продолжил Никита. — И через три месяца уже был на Ближнем Востоке. Там и провёл следующие шесть лет.

— Эблийская Арабская Республика? — уточнил Брагин.

— Так точно, — кивнул Никита, переводя взгляд на Костю. — Я слышал, «Петрополис Групп» планировала там работать.

— Планировали, — сказал Костя. — Но, взвесив все риски, решили не заходить.

— Думаю, это было правильное решение, — криво усмехнулся Никита. — Учитывая очередную смену режима.

— А как ты вернулся домой? — спросил Брагин.

И в этот момент всё изменилось.

Никита резко сжал в руках нож и вилку — так, что металл тихо застонал. Лезвие вилки медленно, но заметно изогнулось. Ноздри его расширились, будто он вдыхал запах пороха. Лицо оставалось спокойным, но глаза — горели.

— Я не хотел… — начал Брагин, пытаясь отступить.

— Всё хорошо, — остановил его Никита. Он глубоко вдохнул, медленно разжал пальцы. Приборы легли на тарелку — теперь они выглядели как сломанные дуги. — Извините.

— Ничего страшного, — сказал Костя. — Это всего лишь посуда.

Никита кивнул. Собрался.

— Один из местных жителей, который был нашим информатором долгое время, дал нам наводку. Сообщил координаты склада, на котором хранилось оружие, боеприпасы и взрывчатка. Этот мужик сотрудничал с нами несколько лет, его информация всегда подтверждалась. Мы не ожидали подвоха. И очень зря.

Никита сделал небольшую паузу, чтобы выдохнуть и смочить горло.

— Приехав по координатам, я со своим отрядом действительно обнаружил склад. Только вот нас там ждали. Это была западня. Нас отрезали от дорог, но нам удалось прорваться к руинам какого-то старого города. Мы связались со штабом и запросили срочную поддержку с воздуха, но это только в компьютерных играх птички прилетают быстро. Давили на нас знатно, использовали минометы, ПТРК, даже малую артиллерию с танками подогнали. Держались мы отлично, выше всяких похвал. Но во время очередной атаки я допустил ошибку, не знаю, виной этому простая невнимательность или сказалась усталость, но из боя я выбыл.

— И что было дальше? — впервые за весь ужин подал голос Саша.

— Очнулся я уже в госпитале, — продолжил он, голос его стал чуть мягче, — затем меня отправили на спецрейсе в столицу, где прошёл углублённый курс реабилитации.

— Мыслей вернуться не было? — спросил Брагин.

— Были, — не скрывая ответил Никита. — Но произошла смена режима. После неё было принято решение о выводе нашего контингента. Учитывая ранение и другие факторы, руководство армии приняло решение перевести меня в запас. Так я оказался на гражданке.

— И чем ты занимался? — спросил Костя.

— Решил осесть в столице. Армейский товарищ устроил в охранное агентство.

— Значит, ты охранял серьёзных дядек? — пошутил Саша.

— Скорее детей серьёзных дядек, — усмехнулся Никита, — иногда жён, а иногда и любовниц.

— И как? — спросил Брагин.

— Работа есть работа, — сдержанно ответил Никита. — Платили хорошо, тут жаловаться не буду. Но… В какой-то момент я просто перегорел. Устал и уволился. Решил вернуться на малую родину.

— Ну не один ты решил вернуться, — с добрым подтруниванием посмотрел на Сашу Костя.

— И чем ты планируешь заниматься? — спросил Брагин.

— Пока не знаю, — пожал плечами Никита. — Кое-какие сбережения есть. На пару месяцев хватит, а там видно будет.

— Нам в Башню Петра нужен охранник, — сказал Костя, бросив взгляд на часы. — Я мог бы передать твои данные в отдел кадров, если тебе интересно.

— Сначала охранял мажорчиков и избалованных кукол, — с горечью произнёс Никита, глядя на свои руки, лежавшие перед ним, — теперь буду охранять здание.

— У здания капризов меньше, — попытался пошутить Костя, но в голосе прозвучала лёгкая обида.

— Боже мой, прости, Кость, — словно вынырнув из транса, сказал Никита. — Ты предложил мне работу, а я так отреагировал… — искренне произнёс он. — Было бы здорово, если бы ты передал мои контакты.

— Конечно, без проблем, — сказал Костя, вновь глянув на часы. — Мне очень не хочется, но я вынужден вас покинуть.

Он отодвинул тарелку.

— Сегодня был сложный день. А завтра — не легче. Нужно идти спать.

— Конечно, — сказал Никита, уже приподнимаясь. — Я, наверное, тоже пойду.

— Ну что ты, — остановил его Костя. — Оставайся. Думаю, вам с Сашей есть ещё о чём поговорить.

Никита обменялся взглядом со школьным другом. Саша едва заметно кивнул.

— Я передам твои данные в кадры, — сказал Костя, вставая. — Будь на связи.

После тёплого прощания Костя медленно двинулся в сторону спальни, шаги его были тяжёлыми, будто он тащил за собой не просто усталость, а груз предстоящего дня. Завтра снова — переговоры, как бой в траншеях, где каждое слово — выстрел. Ответственность, звонки, стресс, необходимость принимать решения.

Саша и Никита помогли Брагину убрать со стола, после перебрались на веранду, где вечер уже готовился передать эстафету ночи. Небо потемнело неспешно, будто кто-то аккуратно опускал чёрную штору, закрывая за собой день. Воздух уже дрожал от холода. Порывы ветра, прохладные и нервные, шевелили листья на деревьях, будто шептали что-то тревожное. Саша жестом пригласил Андрея сесть в плетёное кресло, а сам направился к мини-бару. Там, среди бутылок с разноцветными этикетками, он выбрал одну — с прозрачным напитком.

— Выпьем? — предложил он, держа бутылку на уровне глаз.

— У меня не самые приятные воспоминания от последней бутылки водки, — хмыкнул Никита, потирая виски, будто пытаясь снять остатки похмелья десятилетней давности.

— Оооо, я помню тот вечер, — рассмеялся Саша, глаза его блеснули. — Ты был на высоте.

— Давай без подробностей, — перебил Никита, закрывая лицо ладонью, как будто пытался стереть воспоминание.

— Ну как же, — не унимался Саша, — как звали ту девушку, которой ты пытался признаться в любви с заплетающимся языком и трясущимися руками?

— Я же просил… — пробормотал Никита, краснея.

— Ладно, ладно, — сдался Саша, понимая, что перегнул. Он открыл мини-холодильник и достал безалкогольный лимонад. — У меня ещё дела. Нужно сохранить трезвую голову, — добавил он, садясь напротив.

— Дела? — удивился Никита, глядя на часы. — Уже поздно.

— Мне нужно просмотреть кое-какие отчеты, — невозмутимо сказал Саша.

— Возглавлять благотворительный фонд — та еще задачка? — откидываясь на спинку кресла, спросил Никита. Несмотря на спокойный голос и на расслабленное лицо, внутри он все же ощущал какое-то напряжение. Уж слишком отличалось то, каким он запомнил Сашу, от того, каким он видит его сейчас.

— Хотелось бы сделать фонд автономным, — признался Саша. — Но пока приходится держать всё в руках.

— Ты делаешь хорошее дело, — тихо сказал Никита, глядя на друга.

Саша лишь кивнул. Он не знал, что ответить. Слово «спасибо» висело в воздухе, но не срывалось с губ. Между ними повисла тишина — не пустая, а густая, наполненная невысказанным. Оба смотрели вдаль, в темноту сада, где деревья уже слились с ночью. Оба чувствовали — между ними что-то изменилось. Не вражда, не недоверие. Просто расстояние.

— Слушай, — наконец прокашлялся Никита, — я слышал, что произошло с Ксюшей. Прими мои соболезнования.

Саша медленно повернулся к нему. Глаза его потемнели, как будто в них погас свет.

— Спасибо, — сказал он тихо, почти шёпотом.

— Известно, кто её… — Никита замялся, не решаясь закончить.

— Да, известно, — перебил Саша. — Державин Борис Игоревич.

Никита замер. Взгляд его стал острым, настороженным.

— СМИ не указывали на связь.

— СМИ на многое не указывают, — с горечью и злостью сказал Саша. — Они вообще стараются не писать об этом.

— Но откуда у тебя информация?

— Из надёжного источника, — уклончиво ответил Саша. — Очень надёжного.

— Тогда я рад, что этот ублюдок сидит за решёткой.

— Он ещё не признан виновным, — поправил Саша. — Следствие продолжается.

— Думаю, справедливость восторжествует, — сказал Никита, кладя руку на плечо друга. — И он получит по полной.

Саша положил свою ладонь поверх его руки.

— Юля, — вдруг сказал Никита.

— Юля? — переспросил Саша, не сразу поняв.

— Так звали ту девушку. Которой я пытался признаться.

На лице Саши расплылась улыбка. Не широкая, но тёплая.

— Точно. Юля. Жаль, что у вас ничего не вышло.

— Ну, я никогда не пользовался популярностью у девчонок, — боднув Сашу плечом сказал Никита. — В отличие от тебя.

— Я? — рассмеялся Саша. — Ты что-то путаешь. Это Костя был главным сердцеедом.

— Ой, да брось. Я помню эти томные вздохи, заинтересованные взгляды. Девчонки на тебя смотрели, как на героя из подростковых фильмов.

— Я этого не замечал, — смутился Саша, глядя в пол.

— И сейчас никого не замечаешь?

— Ну… — протянул Саша, задумываясь. — После возвращения в Петрополь встретилась одна.

— Я нисколько не удивлён, — подтрунивая, усмехнулся Никита.

— Я думал, мы понимали друг друга. У нас было… общее дело. На фоне которого мы… сблизились, — сказал Саша, и в голосе его прозвучала тоска.

— Ну, судя по твоей поникшей морде, закончилось все не очень.

— Наши взгляды на жизнь не сошлись, — коротко ответил Саша. — А у тебя как на любовном фронте?

— Всё сложно, — загадочно произнёс Никита, переводя взгляд в сторону.

— Неужели какая-то раковая красотка поймала в свои сети Добрынина? Колись, — поддразнил Саша.

— Пару лет назад я познакомился с одной девушкой, — начал Никита. — На Ближнем Востоке. Она из МИД, входила в дипломатическую миссию. Нас с парнями приставили к ней для обеспечения безопасности. Так и начали общаться.

— Ну же, не заставляй вытаскивать подробности клещами, — сказал Саша, не скрывая любопытства.

— Да особо нечего рассказывать, — улыбнулся Никита. — Я охранял её. Мы сблизились. Понятно?

— Просто так?

— Ну да. Я свободный, она свободная. Оба вдали от дома. Слово за слово — и как-то закрутилось.

— Вы продолжаете общаться?

— Боже, меня даже мама так не допрашивает, — рассмеялся Никита, открывая бутылку с лимонадом.

— Мы просто ведём дружескую беседу, — разводя руками, усмехнулся Саша.

— Да, продолжаем. Но, как я и сказал, всё сложно.

— Сложно?

— Мы встречались вахтами. Неделя, две, месяц — и снова разлука. Она в столице, я — в Эблии. Пока был на реабилитации, она навещала меня. Потом, когда устроился в агентство, мы даже съехались.

— И в чём проблема?

— Когда я решил вернуться в Петрополь, я предложил ей переехать со мной. Она отказалась. Работа, обязанности. Перед отъездом сказала: «Нам нужно взять паузу».

— Прости, не хотел давить, — сказал Саша, чувствуя неловкость.

— Да ладно, — махнул рукой Никита.

Они замолчали. Ветер стих. Только где-то вдалеке скрипнула ветка.

Саша вдруг взглянул на часы. Лицо его напряглось. Взгляд стал холодным, как сталь. Никита мгновенно это почувствовал.

— Всё в порядке? — спросил он, насторожившись.

— Да, да, — поспешно ответил Саша. — Просто… время летит.

— Точно, мы засиделись, — понял Никита, вставая. — Пора закругляться.

— Мы всегда сможем продолжить, — сказал Саша, поднимаясь следом.

— Конечно. Только не исчезай опять на десять лет, — усмехнулся Никита.

— Я пустил корни, — ответил Саша.

— Рад слышать. До встречи, — протянул руку Никита.

— До встречи, — пожал её Саша и крепко обнял друга.

Он чувствовал, как неприятно прерывать эту встречу. Но ночь уже вступила в свои права. А с её приходом на улицах города должен был появиться Волкодав.

***

Мотоцикл ревел, разрезая ночную тьму Петрополя. Асфальт под колёсами казался живым — чёрным, блестящим от недавнего дождя, отражающим неоновые огни, будто реку из расплавленного стекла. Холодный, промозглый ветер хлестал по лицу, щипал щёки, проникал под костюм, но он не чувствовал холода. Волкодав нёсся сквозь город, и сама ночь расступалась перед ним.

«Призрачные гонщики» — название, которое было хорошо известно в городе. Это был крупнейший мотоклуб в Петрополе. Парадная сторона, отполированная до блеска: выставки, рок-фестивали, благотворительные акции. Но, как и у самого города, у них была другая сторона, менее приятная. Подпольные бои в заброшенных ангарах, рэкет, отмывание денег через подставные фирмы, транспортировка оружия, наркотиков, контрабанды. Сейчас «гонщики» активно пытались расширяться, захватывать новые территории, увеличивать свое влияние на криминальный мир Петрополя. Именно это и заставило Волкодава действовать. Его целью был крупный склад в промзоне. Бетонный монстр, затерянный среди ржавых труб и заброшенных цехов. Несмотря на внешнюю заброшенность, внутри кипела жизнь.

Пробравшись к вентиляционному люку, Волкодав заглянул внутрь. Десяток человек. Все в чёрных кожаных куртках с эмблемой клуба на спине. Волкодав вдохнул. И прыгнул. Первый охранник стоял у двери. Он даже не успел повернуться. Хруст. Один удар — снизу в подбородок, резкий, как выстрел. Голова мотоциклиста откинулась, тело обмякло, рухнуло на бетон, как мешок с песком. Из глубины склада раздались шаги. Двое. С битами. Они ворвались в зону видимости — и замерли. Один — высокий, с шрамом через бровь. Второй — коренастый, с татуировкой «No Mercy» на шее.

— Кто здесь?! — рявкнул шрам.

Волкодав вышел из тени. Шрам замахнулся. Волкодав нырнул. Бита, рассекая воздух с характерным звуком, пролетела в сантиметре от его виска. Он ворвался в клинч. Удар локтём — противник согнулся. Волкодав схватил его за запястье, резко провернул — хруст сухожилий, крик боли. Бита выпала. Второй боец замешкался. Ошибка. Волкодав швырнул обмякшего шрама прямо в него. Два тела рухнули, как домино. Времени на передышку не было. Четверо гонщиков уже вырывались из дверей склада, как черти из ада. Волкодав схватил биту с пола. Первый удар — в лицо. Кастет — в ответ. Они обменялись ударами, как молнии. Он блокировал, уклонялся, контратаковал. Бита врезалась в ключицу — хруст. Кастет скользнул по рёбрам — боль, но не критично. Слева — нож. Он ушёл в уклон, почувствовал, как лезвие царапнуло по костюму. Удар ногой в пах. Резкий захват за волосы. Головой — о бетон. Тело обмякло. Он схватил биту, метнул. Второй соперник упал, как подкошенный. Но слева — удар кастета. Рёбра заныли. Дыхание сбилось. Он присел, уходя от второго удара. И прыгнул вперёд. Нож — в руке. Он поймал запястье, как тигр — горло жертвы. Вывих. Крик. Он врезал локтём в лицо. Противник рухнул. Кувырок. Он оказался за спиной байкера. Болевой на колено.

Волкодав двинулся вглубь склада. Ещё двое. Сопротивлялись вяло. Один — с ножом. Второй — с цепью. Волкодав не стал играть. Удар в горло. Для второго всё закончилось еще быстрей. Впереди ждали еще двое с пистолетами-пулеметами. Они стояли у контейнера, прицеливались. Рывок влево. Раздались выстрелы. Пули врезались в бетон, искры, щебень. Волкодав перекатился и перевернул массивный деревянный стол для укрытия. Услышав характерный звук перезарядки, он вышел из укрытия и метнул несколько клыков в стрелков. Один — в предплечье. Второй — в бедро. Третий — в кисть. Один из стрелков вскрикнул, уронил оружие. Второй попытался стрелять, но получил еще один «клык» в плечо. Волкодав бросился вперёд. Удар ногой в грудь. Один упал. Размах — и второй на полу. На складе воцарилась тишина, и только в воздухе стоял запах пороха. Волкодав, не оглядываясь на поваленные тела и разбросанное оружие, быстро вызвал полицию, после чего покинул ангар. Он вышел в ночь, где жёлтый, тусклый свет уличных фонарей, преломляясь в мелком дожде, растекался по асфальту причудливыми бликами, а ветер, холодный и настойчивый, раскачивал фонари, заставляя их тени метаться по земле.

На улицах было пусто, люди добровольно заперли себя в удушливых клетках, где, как им казалось, обретали свободу. Волкодав ехал по тихой, неприметной улице, которая даже в час пик оставалась пустынной, как вдруг прямо перед ним из темноты подворотни выбежала молодая девушка — внезапно, без предупреждения, как вырвавшись из другого измерения. Мокрый асфальт и высокая скорость не оставляли шансов затормозить, и Волкодав, не раздумывая, бросил мотоцикл, рухнув вместе с ним на бок, после чего проскользил по бетону несколько метров. Поднявшись и почувствовав, как практически всё тело «благодарит» его за такой массаж, он бросился в погоню. Нагнав девушку у набережной, Волкодав окликнул её, но когда девушка резко повернулась, он замер. Вся ее одежда была залита свежей кровью — не подсохшей, не пятнами, а именно залита, будто она вышла из скотобойни. Волосы были растрёпаны, будто её только что вытащили из воды, зрачки расширены до предела, как у загнанного зверя, дыхание — быстрое, неровное, прерывистое, руки дрожали, как в лихорадке, и по всему её облику было ясно, что она находится не просто в шоке, а в полном коллапсе сознания, будто реальность перестала существовать.

Увидев Волкодава, она испуганно закричала, а из её глаз хлынули слёзы. Запнувшись, она рухнула на землю, где и осталась лежать, свернувшись в позу эмбриона, зажмурив глаза и рыдая, как маленький ребенок. Позже медики констатирует у девушки мощнейшую паническую атаку, с симптомами острой диссоциации и временной амнезии, а прибывший на место происшествия Щербин, войдя в её квартиру, обнаружит безжизненное тело молодого парня, лежащее на полу среди разгрома. Количество ножевых ранений окажется столь огромным, что даже опытные эксперты не смогут назвать их точное количество, ограничившись формулировкой «более сорока». Но особую тревогу у Ильи вызовет не это — осматривая квартиру, он найдёт на полке несколько чёрных ингаляторов с золотым глазом, аккуратно выгравированным на корпусе.

***

Державин сидел в кресле и смотрел в стену, погружённый в какой‑то транс, словно его сознание отключилось. Взгляд был рассеянным, будто фокусировка сломалась и мир вокруг превратился в размытую картину без чётких очертаний. Волосы, обычно аккуратно зачёсанные назад, теперь торчали в разные стороны. Его голова была откинута на спинку кресла, а поза выдавала крайнюю степень усталости: плечи опустились, руки безвольно лежали на подлокотниках. Обычно в этой голове непрерывно происходил мыслительный процесс — строились планы, анализировались события, взвешивались риски и просчитывались ходы на много шагов вперёд. Сейчас же там царила оглушительная пустота, словно кто‑то выдернул вилку из розетки, и мощный механизм, годами работавший без сбоев, вдруг остановился. В ушах стоял какой‑то странный гул, похожий на отдалённый рёв океана, а во рту стояла неприятная сухость, будто он несколько часов провёл в пустыне без капли воды. Но, несмотря на это, когда в его камеру вошёл Леонтьев, Державин соблюл все правила приличия — с усилием выпрямился, поднялся с кресла и пожал руку гостю сухо, без нажима, но с достоинством, которое не могли сломить ни усталость, ни странное состояние. Голос его оставался ровным, почти механическим, словно он говорил через какой‑то внутренний автоответчик, не задействуя эмоций:

— Здравствуйте, Сергей Леонидович. Не желаете ли выпить? Или поесть?

— Благодарю, не нужно, — ответил Леонтьев, внимательно наблюдая за ним, изучая каждую мелочь: как дрогнули пальцы, как на мгновение задержалось дыхание, как взгляд скользнул в сторону, избегая прямого контакта.

— Тогда прошу, — Державин жестом указал на кресло. Гость сел, расположившись так, чтобы видеть лицо Державина целиком.

— Вы хорошо себя чувствуете? — спросил Леонтьев, и в его тоне прозвучала не столько забота, сколько холодный профессиональный интерес.

Державина расстроил тот факт, что его слабость была настолько заметна, что доктор задал именно этот вопрос — он привык скрывать свои состояния, держать всё под контролем, а сейчас словно оказался обнажённым перед чужим взглядом.

— Всё хорошо, — попытался заверить он, стараясь придать голосу уверенности. — Незадолго до вашего прихода у меня был плановый осмотр, давление что‑то подскочило, мне ввели лекарство.

— Как давно вам сделали укол? — уточнил Леонтьев, его тон оставался ровным, но в глазах мелькнуло что‑то, напоминающее расчётливость.

— Минут десять назад, — призадумавшись и пытаясь сориентироваться во времени, ответил Державин.

Психоаналитик поднял левую руку — из‑под рукава сорочки выглянули аккуратные часы известного швейцарского бренда с тёмным кожаным ремешком, их циферблат блеснул в свете лампы.

— Думаю, лекарство скоро подействует, — произнёс он каким‑то странным голосом, в котором смешались уверенность и едва уловимая насмешка. — Нет повода для беспокойства, — устремляя взгляд на Державина, произнёс он с зловещей улыбкой на лице, от которой по спине пробежал неприятный холодок.

От этого взгляда и улыбки Державину стало не по себе, он встал с кресла и подошёл к столу, где налил себе стакан воды из графина, стараясь не выдать волнения. Но даже спиной он чувствовал, как Леонтьев вцепился, словно хищная птица, в него своим взглядом — цепким, изучающим.

— Борис Игоревич, в прошлый раз мы говорили о вашем мотиве, — напомнил Леонтьев, его голос звучал мягко.

— Да, и я вам рассказал о своём, — сказал Державин, вновь наполняя стакан. Он всё никак не мог унять противную, удушливую сухость во рту, которая, казалось, только усиливалась с каждой минутой.

— Да, безграничная любовь к городу, — медленно, с расстановкой произнёс Леонтьев, выделяя каждое слово. — Но сдаётся мне, есть ещё что‑то.

Державин осушил стакан, взял со стола кистевой эспандер и вернулся в своё кресло, сжимая и разжимая его в руке — механический ритм помогал ему сохранять самообладание.

— И что же? — спросил он, стараясь всё ещё не пересекаться взглядом с аналитиком.

— Возможно, в вашей жизни произошло какое‑то событие, которое произвело на вас мощнейшее впечатление, — продолжил Леонтьев, его голос стал тише. — Это событие настолько сильно поразило вас, что стало истинной причиной вашей деятельности. Вы сказали, что не ставили перед собой задачу возглавить криминальный мир, вы хотели его контролировать, — он сделал небольшую паузу, продолжая впиваться своим взглядом всё глубже и глубже в Державина, словно пытаясь пробиться сквозь броню его самоконтроля. — Жажда контроля, интересно… — его голос был спокойным, тихим, почти убаюкивающим. — Если не контролировать пламя, то оно может обжечь. Скажите, Борис Игоревич, какого из близких для вас людей обожгло пламя?

Державин встал. Медленно. Он прошёлся по камере — несколько шагов туда, несколько обратно, как зверь в клетке, который ищет выход, но знает, что его нет, что стены слишком прочны, а решётка слишком крепка. Его тень скользила по стене — длинная, искажённая, будто не принадлежала ему, а была отдельным существом, живущим своей жизнью.

— Всё хорошо, — услышал он голос доктора настолько близко, что непроизвольно вздрогнул. Леонтьев стоял настолько рядом, что Борис Игоревич мог ощутить его дыхание на своей коже — ровное, спокойное. — Присаживайтесь, — произнёс Леонтьев, аккуратно взял Державина за плечо и мягко, но настойчиво усадил в кресло. — И расскажите мне свою историю.

— Когда я был молод, меня призвали к исполнению интернационального долга, — начал Державин, и в его голосе впервые прозвучала нота, похожая на ностальгию. — Отправили наводить порядок в республику Хорасан. Горы, пыль, жара, как в печке.

Он сделал паузу.

— А когда вернулся, — продолжил он, — представьте моё удивление… Оказалось, что порядок нужно наводить уже здесь. В Петрополе. Город, который я знал с детства, превратился в свалку. Улицы кишели бандитами, милиция сидела сложа руки, а честные люди платили дань, чтобы просто дойти до дома. Ночами я лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок и чувствовал, как внутри что-то горит. Это чувство… оно не давало мне спать. Будто город кричал, а я один слышал этот крик.

— И тогда вы решили навести свой порядок? — предположил Леонтьев, не повышая голоса.

— Нет, не тогда, — покачал головой Державин. — Сначала я пытался прогнать это чувство. Устроился на работу — грузчиком на склад. Стал принимать снотворное. Даже подружку завёл. Пытался жить как все. Я старался не замечать, что творится вокруг. Убеждал себя, что я — маленький человек. Что я ничего не изменю.

— Но что-то произошло, — мягко подсказал Леонтьев, чувствуя, как ближе подбирается к самому болезненному.

— Да, кое-что произошло, — произнёс Державин, и в его голосе впервые прозвучала горечь, настоящая, глубокая, как пропасть. — У меня была сестра. Молодая, красивая, высокая девчушка с характером. Отличница в школе, активистка, мечтала стать учителем. Поступила в университет. А по вечерам… по вечерам работала уборщицей в столовой. Я был против. Я знал, какими становятся улицы после заката. Там выползала всякая шваль, а наша доблестная милиция… Она просто смотрела в другую сторону. Я просил её бросить эту работу, но она была непреклонна. Не хотела сидеть на шее у родителей. И я… Я сдался. Стал встречать её с работы. Провожать до дома. Каждый вечер. Как ритуал.

Он замолчал.

— В один из вечеров я задержался, — продолжил он, голос стал тише, — Дело на складе. Не успел. А она… Она решила не ждать. Пошла домой одна.

Взгляд его ушёл в сторону. Туда, где шла по тёмной улице девушка, с сумкой через плечо, с книгами, с мечтами. Леонтьев сидел неподвижно. Он больше не был просто врачом. Он был рыбаком, замершим на берегу, чувствующим, как на крючке дёргается что-то огромное. Один неверный жест — и правда сорвётся.

— Дома она пришла вся в слезах, в синяках и ссадинах, — произнёс Державин. Голос его дрогнул, будто треснула старая доска под тяжестью.

— Вы обратились в милицию? — спросил Леонтьев, не повышая голоса, будто боялся разбить хрупкую скорлупу, в которую превратился собеседник.

— Обратились, — выдавил Державин. — Прошли дни. Неделя. Две. А потом — месяц. Никого не нашли. На все наши возмущения, на крики, на мольбы нам отвечали одно и то же: «Мы делаем всё возможное».

Он сжал кулаки.

— Моя сестра… — он запнулся, будто не в состоянии выговорить имя вслух, — не смогла пережить этого. Впервые она попыталась наложить на себя руки, когда мать вышла в магазин. Но верёвка оказалась ненадёжной. Порвалась.

Он сделал паузу. Глаза его стали стеклянными, как будто он смотрел на ту самую квартиру.

— Через три дня… — продолжил он, — она попыталась вскрыть вены. Благо скорая приехала быстро. Успели спасти. Но спасти тело — не значит спасти человека. После этого родители поместили её в психиатрическую больницу. Там… там одна из медсестёр по невнимательности забыла запереть дверь. Дверь в помещение, где хранились сильнодействующие препараты. — Он сглотнул. — Там и нашли её. На полу, холодную, с пустыми глазами.

Леонтьев медленно кивнул.

— Я соболезную вам, — произнёс он мягко, почти шёпотом.

— Отец… когда узнал, слёг. Инфаркт. Врачи откачивали его, боролись… но не смогли. Через две недели умерла мать. Просто уснула и не проснулась. Как будто сердце не выдержало боли. Вот так. За два месяца. Я похоронил всех, кто мне был дорог.

В уголке его глаза выступила слеза. Одна. Единственная. Он тут же отвёл взгляд, повернув голову к стене.

— И что вы делали дальше? — спросил Леонтьев, чувствуя, как близко подошёл к границе, перейдя которую он сможет понять Державина, как не удавалось никому до него.

— Когда я всех похоронил, — продолжил Державин, голос его стал ровным, как лезвие, — я пошёл в отдел милиции. Хотел узнать, как продвигается расследование. Мне сказали: «Следствие зашло в тупик». За два месяца они не нашли никого.

Он усмехнулся — коротко, горько.

— А я… за пару дней нашёл.

— Вы нашли тех, кто…

— Да, — перебил он, и в голосе его вдруг прозвучало что-то страшное — не гнев, не боль, а наслаждение. — Нашёл. Это было несложно. Они не прятались. Они ходили по улицам, смеялись, пили, бахвалились. Как будто ничего и не было. Как будто жизнь — это игра, а они — победители.

— Как вы смогли их найти?

— Обойдёмся без подробностей, Сергей Леонидович, — сказал он. — Скажем так… мир оказался не без добрых людей.

— И что вы сделали с ними? — спросил Леонтьев.

Державин оставил этот вопрос без ответа, а психоаналитик не стал настаивать на и так очевидном ответе.

— Скажите, Борис Игоревич, — произнёс он, игнорируя вопрос, — вы испытываете чувство вины из-за того, что произошло с вашей семьёй?

Этот вопрос попал в самый нерв. Лицо Державина исказилось.

— Да, — тихо сказал он. — Испытываю. Если бы я не проявил малодушие… Если бы не пытался спрятаться в норку, как трусливый зверёк… Если бы сразу взял всё в свои руки… Если бы начал наводить порядок — хотя бы в своём районе. Может быть, тогда… Он умолк, будто запрещая себе думать, что было бы, если бы всё сложилось иначе. — Впрочем, это неважно. Когда я навёл порядок в городе, я спал как младенец.

— Думаю, на сегодня мы закончили, — произнёс Леонтьев, вставая с кресла. — Наша следующая встреча будет последней. Думаю, я уже получил достаточно информации, чтобы сделать выводы о вашей вменяемости.

— Тогда зачем ещё раз встречаться? — спросил Державин, и в голосе его прозвучала нотка, которую он тут же пытался скрыть — нервозность.

— Я хотел бы провести кое-какой тест, — спокойно пояснил Леонтьев. — Если вы не против, конечно.

— Что за тест?

— Мне не хотелось бы раскрывать его содержание заранее, — сказал доктор. — Но думаю, он поможет вам… — добавил почти шёпотом, будто делился тайной, предназначенной только для ушей Державина.

— Я подумаю, — ответил тот, смотря на аналитика снизу вверх.

— Подумайте, — улыбнулся Леонтьев. Улыбка была тёплой. Слишком тёплой.

Они обменялись рукопожатием — коротко, формально. Дверь открылась, закрылась. Шаги затихли в коридоре. Державин остался один. Начал мысленно перебирать встречу — каждое слово, паузу, интонацию, взгляд. Что заставило его открыться? Ответа не было. Но был инстинкт, инстинкт, который говорил, что Леонтьев не был тем, кем казался. За доброжелательной маской, за мягким голосом, за профессиональной дистанцией скрывалось нечто иное. Что-то тёмное. Инстинкты Державина редко ошибались. Но, несмотря на это, он принял решение. Он встретится с Леонтьевым еще раз. Как ребёнок, который, глядя на пламя, тянется к нему рукой. Он знает — обожжётся. Но всё равно тянется.

***

Молодой пухловатый парень старательно изучал материалы дела. Буквально вчера в фонд обратился мужчина, получивший серьёзную производственную травму, — по его словам, оборудование вышло из строя из-за халатности руководства, но работодатель, в свою очередь, категорически отказывался выплачивать компенсацию, ссылаясь на то, что пострадавший якобы нарушил технику безопасности, проигнорировав инструкции и защитные средства. Солнце прорывалось в небольшой кабинет сквозь узкие щели жалюзи, и его косые лучи падали аккурат на лицо юриста, заставляя его морщиться и то и дело отворачиваться, чтобы не щуриться, — свет слепил, мешая сосредоточиться. Парень то и дело хватал ручку, нервно постукивал ею по столу, а затем делал, как ему казалось, важные заметки, которые могли помочь выиграть в этом непростом деле: он выписывал даты, фамилии свидетелей, цитаты из нормативных актов, подчёркивал ключевые фразы в показаниях и жалобах. Именно в этот момент его застал Кулишер.

— Свободны? — заходя внутрь и слегка прикрывая за собой дверь, спросил он, окинув взглядом захламлённый стол и сосредоточенного юриста.

— Александр Фёдорович, — удивлённым и одновременно взволнованным голосом сказал парень, резко поднимая голову, — да-да, свободен, проходите, присаживайтесь, — указывая на стул у противоположной стороны стола, пролепетал он, неловко вставая со своего места и тут же ударившись коленом об угол стола, отчего невольно поморщился, но постарался скрыть досаду за улыбкой.

— Я ненадолго, — подойдя чуть ближе и остановившись у края стола, сказал Саша, — всего лишь хотел узнать, есть ли какие-то подвижки по делу Эльвиры Викторовны.

— Эльвиры Викторовны, — пробубнил себе под нос юрист и быстро начал листать свой блокнот, перебирая страницы с заметками, схемами и пометками, — да, подвижки есть, вернее, нет, их нет, — сумбурно проговорил он, чувствуя, как начинает нервничать под внимательным взглядом начальника.

— Извините, не напомните, как вас зовут? — дружелюбно, но твёрдо спросил Кулишер.

— Максим, Максим Фролов, — протягивая руку, сказал парнишка, стараясь придать своему голосу уверенности, хотя пальцы слегка дрожали.

— Максим, очень приятно, — пожимая руку, ответил Саша, глядя ему прямо в глаза, — не могли бы вы, Максим, немного выдохнуть и успокоиться? Вы слишком напряжены.

Парень сделал глубокий вдох, задержал дыхание на пару секунд и резко выдохнул, после чего расправил плечи.

— Извините, Александр Фёдорович, — ровным, уже более уверенным голосом произнёс он, возвращаясь на своё место и разглаживая лист с заметками.

— А теперь расскажите мне о деле Эльвиры Викторовны.

— Боюсь, мы не сможем ей помочь, — с явным сожалением произнёс Фролов, опустив взгляд на свои записи.

— И почему? — слегка нахмурившись, уточнил Саша.

— Потому что её племянник отказался от наших услуг, — прояснил Фролов, нервно проведя рукой по волосам. — Причём сделал это в очень резкой и грубой форме, послав меня, — он сделал небольшую паузу, подбирая слова, — в далёкое путешествие. В очень далёкое.

Саша задумчиво прошелся по кабинету, остановился у окна, посмотрел на улицу, где по тротуару спешили люди, а машины выстраивались в пробку, затем медленно повернулся к Максиму.

— Вы выяснили подробности дела? — спросил он.

— Да, конечно, — Фролов быстро нашёл нужные ему пометки, — племянника Эльвиры Викторовны обвиняют в умышленном причинении вреда здоровью средней тяжести. Он избил мужчину.

— Известно, почему он это сделал? — уточнил Саша.

— Мне это неизвестно.

— Кто этот мужчина?

— Гулякин Николай, 27 лет, родился и живёт в Петрополе, — взглянув на свои записи, ответил Фролов, — интересно вот что: у этого Гулякина при обыске обнаружили свёртки с наркотиками.

— Интересно… — задумчиво протянул Саша.

— Ситуацию ещё усложняет то, что у Андрея Лаврентьевича Борзова, так зовут племянника Эльвиры Викторовны, есть непогашенная судимость, — продолжил Максим, листая блокнот. — Четыре месяца назад ему дали условный срок, причём по той же статье.

— То есть он не первый раз избивает людей, — подытожил Саша, сверля взглядом юриста.

— Не первый, — подтвердил Фролов, захлопнув блокнот и сложив руки на столе.

— Не мог бы ты мне прислать адрес Эльвиры Викторовны и номер участка, в котором содержится Борзов?

— Конечно. Сейчас всё найду и отправлю, — закивал Максим, уже тянувшись к клавиатуре компьютера.

— Спасибо, — сказал Саша, покидая кабинет.

Через час он уже сидел на кухне небольшой, скромно обставленной, но при этом удивительно уютной квартиры. Эльвира Викторовна суетливо готовила чай — её движения были порывистыми, чуть сбивчивыми, а весь внешний вид, от слегка растрёпавшихся волос до дрожащих рук, говорил о неожиданности этого визита, нарушившего привычный порядок её дня.

— У такого человека, как вы, наверное, много забот? — выцепил Саша из её быстрой и скомканной речи, замечая, как женщина то и дело бросает на него взгляд.

— У такого человека? — переспросил он мягко.

— Я вас сразу не признала, — как бы извиняясь, сказала женщина, ставя чайник на плиту и тут же поправляя салфетку на столе, — а потом, уже дома, залезла в интернет и поняла, что сам глава фонда решил помочь мне.

— Я занялся фондом именно для этого, а не для того, чтобы сидеть в дорогом кабинете, как в бункере, оградившись от людей, — проговорил Саша.

— Не все хотят слушать о чужих проблемах, а уж тем более помогать с ними… Ваши родители хорошо вас воспитали, — после этих слов женщина охнула, и всё её тело передёрнуло, словно от внезапного удара током: в голове всплыла история Саши. — Я имела в виду… — замялась Эльвира Викторовна, поспешно подбирая слова, — я не хотела…

— Всё хорошо, — спокойным голосом успокоил её Кулишер.

— Вы приехали по поводу моего племянника? — немного выдохнув, спросила женщина, ставя на стол чашки с чаем и тарелку с пирожными.

— Да, я хотел кое-что уточнить, — сказал Саша и сделал глоток чая, ощущая, как во рту раскрывается невероятный вкус — тонкий, с лёгкой горчинкой и едва уловимыми цветочными нотами. — Очень вкусный чай, — проговорил он, искренне наслаждаясь моментом.

— Я когда-то ездила в командировки в Китай, часто привозила оттуда чай, — сказала женщина, довольная тем, что напиток произвёл именно то впечатление, на которое она и рассчитывала. — Так что вы хотели уточнить?

— Вы сказали, что ваш племянник подрался с кем-то, но это не так, — мягко, но твёрдо произнёс Саша, ставя чашку на блюдце. — Это была не драка, а избиение. Причём не первое в его послужном списке. Хотелось бы понять, зачем вы соврали? — Он старался говорить как можно спокойней, подбирая интонацию так, чтобы его слова не были восприняты как попытка напасть, а скорее как просьба о доверии.

Руки женщины затряслись настолько, что она пролила чай на свои брюки, тёмное пятно быстро расползлось по ткани, и, быстро схватив полотенце, она стала оттирать его.

— Эльвира Викторовна, вы попросили о помощи, — начал Саша, наклоняясь чуть вперёд, чтобы оказаться ближе к ней, — я готов её оказать, но вы должны понимать, что я не могу тратить ресурсы фонда на помощь молодому парню, у которого чешутся кулаки и он избивает людей без причины.

— Всё… Всё не так просто, — пыталась возразить женщина бессильным голосом, продолжая тереть пятно, но это движение было уже механическим, неосмысленным, как будто она делала это лишь для того, чтобы чем-то занять руки.

— Так расскажите мне всё, — сказал Саша, вставая со стула и аккуратно забрав полотенце у женщины, его прикосновение было лёгким, но уверенным, словно он хотел передать ей часть своей силы.

Они прошли в гостиную, где на стенах висели фотографии в рамках, а на комоде стоял старый проигрыватель с виниловыми пластинками. Эльвира Викторовна жестом попросила Сашу присесть на диван, обитый выцветшим бархатом, а сама отправилась в спальню. Вернулась она с фотографией в деревянной рамке, и, взглянув на неё, из её глаз мгновенно потекли слёзы — они катились по щекам, оставляя мокрые дорожки.

— Это моя сестра с бывшим мужем и Андреем, моим племянником, — передавая фотографию, начала рассказывать женщина дрожащим голосом, и в её глазах читалась целая жизнь, полная любви, боли и сожалений.

Саша взглянул на фото: семья стояла у входа в городской зоопарк, все трое улыбались, позируя для снимка, и по их лицам, по тому, как они стояли близко друг к другу, складывалось впечатление, что все трое были по-настоящему счастливы в тот момент. Он перевёл взгляд на женщину, внимательно посмотрел ей в глаза, давая понять без слов, что готов слушать дальше.

— Сестра познакомилась с мужем на работе. Они оба преподавали в Петропольском университете: она — на кафедре иностранных языков, а он — на кафедре экономики. Через год они сыграли свадьбу, и в тот день, помню, солнце светило так ярко, будто само небо радовалось их союзу. А через три года у них родился Андрей, — продолжала Эльвира Викторовна, сцепив пальцы в замок, стараясь при этом держать ровно спину, словно от этого зависела её способность не сломаться под тяжестью воспоминаний.

— Выглядят счастливо, — поделился наблюдением Саша, осторожно откладывая фотографию на кофейный столик, где на глянцевой поверхности уже лежали несколько старых журналов и небольшая фарфоровая статуэтка.

— О‑о‑о, они и были счастливы, — подтвердила женщина, её голос на мгновение наполнился теплом, будто она снова оказалась в том времени, — во всяком случае, какое‑то время, — дополнила она, и лицо её тут же помрачнело, словно туча закрыла солнце, а в глазах отразилась боль, копившаяся годами.

— Вам не обязательно вдаваться в детали, если вам тяжело, — мягко произнёс Саша, замечая, как дрожат её руки, лежащие на коленях.

— Нет, нет, — строго произнесла женщина, выпрямляясь ещё сильнее. — Всё хорошо. Со временем семейная жизнь сестры стала ухудшаться: муж стал от неё отдаляться, их разговоры всё чаще перерастали в ссоры, они стали редко куда‑то выходить вместе. В какой‑то момент даже дошло до того, что они спали отдельно друг от друга. А затем муж признался, что у него есть любовница, — женщина остановилась, и эти воспоминания заставили её разозлиться: ноздри расширились, дыхание ускорилось, пальцы непроизвольно сжались в кулак, а глаза уставились на фотографию, словно пытались выжечь изображение мужчины с неё, стереть его из памяти.

— И как ваша сестра отреагировала на эту новость? — осторожно спросил Саша.

— А как бы вы отреагировали, если бы человек, в котором вы души не чаяли, признался вам, что уже несколько месяцев спит с другим человеком? — переводя свой выжигающий взгляд на Кулишера, пробарабанила женщина, и в её голосе прозвучала такая боль, что казалось, будто она проживала этот момент заново.

— Извините, — сказал Саша, понимая, что задал глупый вопрос.

— Это вы извините меня, — сказала женщина, постепенно успокаиваясь, её плечи опустились, а голос стал тише. — Я не должна была срываться на вас, просто все эти воспоминания… они как старые раны — стоит задеть, и боль возвращается с прежней силой.

— Я понимаю, насколько могут быть болезненны воспоминания, — мягко произнёс Саша. — Может, сделаем паузу? Принести вам воды? — спросил он, внимательно наблюдая за её состоянием.

— Нет, нет, не нужно, — беря себя в руки и делая глубокий вдох, уверенно сказала Эльвира Викторовна. — После развода моя сестра изменилась, очень сильно изменилась. Это был буквально другой человек — будто душа её потускнела, а взгляд потерял тот живой блеск, который когда‑то притягивал людей. Я предлагала ей сходить к специалисту, но она не послушалась и выбрала более народный способ залечить душевные травмы.

— Алкоголь? — уточнил Саша.

— Да. Сначала она пила немного, но затем стала ходить в бары, из которых возвращалась лишь под утро — порой на четвереньках, с растрёпанными волосами и потухшим взглядом. На это было больно смотреть и мне, и Андрею — он ведь всё видел, всё понимал, хоть и был ещё ребёнком. Но это было лишь начало, — протирая уголки глаз платком, сказала женщина.

Саша продемонстрировал жестом, что она может сделать паузу, если ей это нужно, — его движение было плавным, успокаивающим. Женщина встала с кресла и, взяв с полки таблетки от давления, прошла на кухню, чтобы запить их. Шаги её звучали глухо, устало. Вернулась она с кружкой чая, которую поставила рядом с Сашей, и на мгновение замерла, глядя в окно.

— Настоящие проблемы начались, когда она связалась с этим ублюдком Максимом, — продолжила Эльвира Викторовна, и в её голосе зазвучала неприкрытая ненависть.

— Что за Максим?

— Какой‑то молодой обалдуй, который задаётся лишь двумя вопросами: где выпить и с кем переспать. Он вскружил голову моей сестре — наверное, её можно понять: в тот момент она была уязвима, искала хоть какую‑то опору, пусть даже ложную.

— Этот Максим создавал проблемы? — поинтересовался Саша, делая глоток чая.

— Он и был проблемой, — сказала Эльвира Викторовна, её голос зазвучал жёстче. — Они стали пить вдвоём, и каждый вечер у них превращался в загул, который продолжался до утра. У сестры начались проблемы на работе — её отправили в неоплачиваемый отпуск, что подкосило её ещё сильней. Сначала муж, затем работа… И тогда этот хмырь предложил ей другое, новое средство для борьбы со стрессом.

— Наркотики?

— Да, они стали употреблять вместе, — опустив голову на руки, сказала Эльвира Викторовна, и плечи её слегка затряслись. — Моя сестра ушла в них с головой. Когда её уволили, она даже не расстроилась — сказала, что так даже будет лучше. У неё были сбережения, да и бывший муж помог с деньгами. За год она превратилась из красивой, образованной, чуткой женщины в грубую, вечно дёрганую наркоманку, в голове которой не было места ни для чего, кроме кайфа.

— Ваш племянник смотрел на это всё? — тихо спросил Саша, чувствуя, как в груди сжимается узел сочувствия.

— Да, он жил с матерью до самого конца. Я пыталась его забрать к себе, но он был категорично против — ему не хотелось оставлять мать одну, он всё ещё верил, что сможет ей помочь, спасти её.

— А что его отец? Он позволил сыну жить с… больной матерью?

— А отцу было всё равно, — сказала женщина, пытаясь разозлиться, но у неё этого не получилось — голос прозвучал скорее горько, чем гневно. — Он к тому моменту жил за границей со своей новой женой и готовился к рождению нового ребёнка, будто вся прежняя жизнь была для него лишь страницей, которую он с лёгкостью перевернул.

— А вы не пытались пойти в полицию? Лишить сестру родительских прав?

— Я хотела! — дрожащим голосом сказала женщина, и слёзы снова навернулись на её глаза. — Я правда хотела, но каждый раз сестра умоляла меня не делать этого. Она обещала, что бросит, что обратится за медицинской помощью, порвёт с Максимом.

— И вы верили?

— Верила, — шёпотом сказала женщина, вытирая щёки тыльной стороной ладони. — Возможно, если бы я проявила тогда смелость, Андрей сейчас бы не рисковал отправиться в тюрьму. Это моя вина, что он объявил эту вендетту.

— Вендетту? — переспросил Саша, и в его взгляде мелькнуло понимание, что история только начинает раскрываться во всей своей трагической полноте.

— Однажды, вернувшись с учёбы, Андрей обнаружил мать на кухне — она сидела, сгорбившись, у стола, её голова безвольно склонилась набок, а рука, словно обессилев, свисала с края столешницы. Она была бледной, почти прозрачной, еле дышала. Андрей вызвал скорую, но… было уже поздно. Врачи лишь констатировали смерть от передозировки, и в тот момент мир для него рухнул, разлетелся на тысячи острых осколков, которые теперь ранили его изнутри. Мой племянник изменился. Внутри него что‑то сломалось, оставив после себя лишь горечь и злость. После похорон матери он стал жить у меня, до своего совершеннолетия, но покой так и не пришёл к нему. Каждую ночь он тайком сбегал на улицу, а возвращался весь запыхавшийся, со сбитыми кулаками и пятнами крови на одежде, чужими пятнами крови.

— Он бил людей из‑за злобы?

— Он бил не просто людей, — переведя безжизненный взгляд на Сашу, сказала Эльвира Викторовна, и в её голосе прозвучала такая усталость, будто она прожила уже сотню жизней. — Все пострадавшие — мелкие наркоторговцы. Когда его судили первый раз, он признался, что по ночам вычислял их и избивал.

— Значит, он решил объявить войну мелким торговцам? — уточнил Саша, чувствуя, как в груди нарастает тяжесть от осознания всей глубины трагедии.

— Да бросьте. Какая там война, — горько усмехнулась женщина, и её губы дрогнули. — Мальчик страдает, он сломлен, а это… это лишь крик отчаяния. Он нашёл, как ему кажется, приемлемый способ справиться с болью. Выплеснуть её наружу, превратить в удары, в ярость, в месть, которая, возможно, никогда не принесёт ему облегчения.

Саша молчал, переваривая всю историю, позволяя словам осесть в сознании, складываясь в единую картину — картину сломанных судеб, боли, потери и отчаянной попытки найти справедливость там, где её, кажется, никогда не было. Эльвира Викторовна уже не плакала: её лицо, глаза, тело теперь вообще не выражали эмоций — она была выжата как лимон, из неё ушли все силы, все чувства, осталась лишь оболочка, держащаяся на последних ниточках воли.

— Всё будет хорошо, — вдруг сказал Саша, вставая и делая шаг к ней, его голос звучал твёрдо, но в то же время мягко. — Я постараюсь помочь вашему племяннику.

Эльвира Викторовна посмотрела на него, будто не веря своим ушам, словно в этих словах прозвучало то, чего она не слышала уже много лет — надежда. Она вскочила и, подбежав к Кулишеру, стала целовать его руки и благодарить, её пальцы дрожали, а слёзы, которые, казалось, уже иссякли, снова покатились по щекам. Усадив её на место, аккуратно, бережно, как будто она была сделана из хрупкого фарфора, Саша порекомендовал ей принять снотворного и хорошенько поспать, пока он будет заниматься всем остальным, пока он возьмёт на себя тяжесть этой ноши, чтобы дать ей хотя бы краткий миг покоя.

***

Завершив экскурсию по зданию, администратор проводила Никиту в кабинет начальника охраны — просторное помещение с панорамным окном, из которого открывался вид на оживлённую улицу. Седовласый хмурый мужчина, чьи глаза, глубокие и проницательные, на мгновение задержались на внушительной комплекции Андрея, пытаясь скрыть удивление, встретил его крепким рукопожатием и жестом предложил присесть в кресло у массивного стола из тёмного дерева, на поверхности которого лежали несколько папок.

— Моё досье? — спросил Никита, заметив на столе папку со своей фотографией в военной форме, где он стоял в полный рост, в парадном кителе, с медалями на груди, — снимок, сделанный ещё в те времена, когда жизнь казалась чёткой и понятной, разделённой на «свой-чужой».

— Да, — ответил мужчина, слегка постукивая пальцами по папке, — стандартная процедура.

— Надеюсь, вы разузнали не все мои секреты, — отшутился Добрынин, но в его голосе прозвучала едва уловимая настороженность.

— Если честно, — несколько настороженно произнёс мужчина, откинувшись на спинку кресла и внимательно изучая собеседника, — я вообще мало что узнал. Министерство обороны прислало очень сжатую информацию, буквально несколько строчек.

Никита лишь пожал плечами, его лицо осталось непроницаемым, словно высеченным из камня.

— Зато вот охранное агентство охотно пошло на контакт, — продолжил начальник охраны, перелистывая бумаги. — Они рассказали нам, что вы были уволены.

— Это не так, — твёрдо возразил Никита. — Я сам ушёл.

— Странно, — заглянув в бумаги и нахмурившись, произнёс мужчина. — Тут написано, что у вас произошёл конфликт с клиентом, вы даже применили к нему физическую силу, после чего агентство разорвало с вами трудовой договор.

— Ну что ж, если вам так передали информацию, пусть будет так, — не желая ввязываться в полемику, сказал Добрынин.

— И всё же, в чём там было дело? — настаивал начальник охраны.

— Дело было в том, что я нанимался телохранителем, а не обслугой и клоуном, — строго произнёс Никита.

— Возможно, вам придётся пройти психологический тест… — осторожно добавил мужчина, изучая реакцию собеседника.

— Зачем? — резко спросил Никита, его взгляд стал колючим.

— Чтобы я убедился в вашей психологической стабильности, — спокойно пояснил начальник охраны. — Мне не нужен сотрудник, который может броситься на кого-то с кулаками. Учитывая ваши… размеры, это может плохо закончиться.

— Думаю, на этом закончим, — вставая и забирая куртку со спинки кресла, сказал Добрынин.

— Закончим? — удивился мужчина, приподнимаясь в кресле.

— Я пришёл сюда устраиваться на работу, а не проходить какие-то тесты, — глядя прямо на собеседника, твёрдо сказал Никита. — Если у вас возникают сомнения насчёт моей стабильности, навряд ли мы сработаемся.

— Подожди, — остановил мужчина, поднимая руку в примиряющем жесте. — Присядь. Я знаю, как трудно бывает войти в общество после службы, — искренне сказал он, и в его глазах промелькнуло что-то, что выдавало личный опыт.

Добрынин, помедлив мгновение, молча сел, его поза оставалась напряжённой, но он был готов выслушать.

— Сам проходил через это, — погружаясь в воспоминания, говорил мужчина, его голос стал тише, задумчивее. — В армии всё иначе: каждый день — риск, адреналин, балансирование на грани, когда ты чётко понимаешь, кто друг, а кто враг. Многие думают, что мозги начинают течь в армии, что боевые действия ломают нашу психику. Они ошибаются. Мозги начинают течь здесь, на гражданке. А нашу психику ломает то, что нам предлагают охранять колбасу в супермаркете, а выходные проводить дома у телевизора с бутылкой пива. Ломает, что люди к тебе относятся как к функции, которая уже отработала своё и потеряла свою надобность.

— И что с этим делать? — риторически спросил Никита, и в этом вопросе прозвучала не только усталость, но и отчаяние человека, пытающегося найти своё место в новой реальности.

— Да нечего, — ответил мужчина, пожимая плечами. — Смириться. Все через это проходили, настал твой черёд. Я готов взять тебя на работу.

— Ещё минуту назад вы сомневались в моей стабильности, — иронизировал Никита.

— Я не очень верю этим тестам, зато верю своей интуиции, — твёрдо произнёс начальник охраны. — И она мне говорит, что ты в норме, насколько это возможно.

— Можно вопрос?

— Конечно.

— Как часто бывают проблемы на работе?

— Крайне редко, — ответил мужчина.

— Тогда зачем охране боевое оружие? Боитесь, что принтеры и кофе-машины восстанут против трудового рабства? — с усмешкой спросил Никита.

— Нет, в восстание машин я не верю, — усмехнулся начальник охраны. — Что касается оружия, не знаю, как тебе, но мне спокойней, когда на поясе висит килограммовая подушка безопасности, вот и всё. За шесть лет, что я здесь работаю, я доставал ствол только чтобы почистить его, — ответил мужчина. — Ещё вопросы?

Добрынин отрицательно покачал головой, его взгляд на мгновение затуманился, словно он погрузился в собственные мысли.

— В таком случае, оставь мне свой автограф, — протягивая трудовой договор, сказал мужчина, и его улыбка стала чуть шире.

Никита раскрыл документ на нужной странице и на несколько секунд застыл, взвешивая все «за» и «против». Менять охрану богатеев на охрану здания и офисников ему не очень хотелось — это казалось шагом вниз, потерей статуса, напоминанием о том, что прежняя жизнь осталась в прошлом. Но какие альтернативы? В армию он вернуться не мог по определённым причинам, а идти в наёмники ему не хотелось. Ему было необходимо обустраивать свою жизнь здесь, дома, строить её заново, кирпичик за кирпичиком.

— Какие-то проблемы? — спросил мужчина, видя, что Никита не торопится брать ручку в руки.

— Нет, всё в порядке, — ответил Добрынин, наконец беря ручку и оставляя размашистую подпись в договоре.

Для него это было не просто трудоустройство, а новое начало — шаг в неизвестность, где предстояло заново обрести себя, научиться жить по новым правилам. А начинать всегда сложно.

*** 

Илья наслаждался тёплой, только что приготовленной шавермой. Удивительно, как это ближневосточное блюдо прижилось в Петрополе, став главным уличным фастфудом, вытеснив американские бургеры и хот‑доги, итальянскую пиццу, мексиканские тако и прочие блюда. Подкрепившись, он направился обратно в участок, но решил пойти длинным путём — ему нужно было проветрить голову, стряхнуть остатки усталости и упорядочить мысли, гуляя по озаренным солнцем улицам города. Вернувшись, он узнал, что около его кабинета уже некоторое время сидит мужчина и терпеливо ожидает его. Илья удивился: сегодня в участок он никого не вызывал. Когда он подошел к кабинету, удивление сменилось изумлением.

— Не ожидал, что меня посетит ТАКОЙ человек, — сказал Щербин, неторопливо присаживаясь за свой рабочий стол, машинально поправив стопку папок с документами, которые выстроились ровными рядами, словно солдаты на параде. Его взгляд на мгновение задержался на Кулишере, изучая его с нескрываемым любопытством.

— Какой такой? — поинтересовался Кулишер, его голос звучал ровно, без намёка на эмоции.

— Такой занятой, — подобрав слова и чуть помедлив, ответил Щербин. Голос его звучал недоверчиво, с лёгкой ноткой скепсиса. — У такого филантропа наверняка много дел.

— Именно дела меня сюда и привели, — спокойно произнёс Кулишер.

— Я вас слушаю, — Щербин откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди и приготовился внимательно выслушать гостя.

— У вас в участке находится молодой парень, Андрей Борзов. Дело в том, что его тётя обратилась за помощью в наш фонд, — чётко и размеренно произнёс Кулишер, не отводя взгляда.

— Да, ваш адвокат приходил, но Борзов отказался от его услуг. Я слышал это своими ушами, — отозвался Щербин.

— И всё же я пообещал его тёте ему помочь.

— А почему вы пришли именно ко мне? Делом Борзова занимается другой сотрудник, — уточнил Щербин, вглядываясь в лицо собеседника, пытаясь уловить малейшие нюансы его реакции.

— Я слышал о вас хорошие слова, — уклончиво ответил Кулишер.

— От кого? — настороженно спросил Щербин, подавшись вперёд.

— От разных людей, — снова уклонился Кулишер, сохраняя невозмутимость.

— В любом случае, — не став расспрашивать дальше, произнёс Щербин, — я ничем не смогу помочь. Борзова задержала патрульная служба прямо в момент его правонарушения.

— И что его ждёт? — спокойно уточнил Кулишер, но в его взгляде промелькнуло что‑то, напоминающее вызов.

— Ну, с учётом непогашенного условного срока, думаю, на пару лет ему придётся сменить место жительства, — с оттенком сожаления произнёс Щербин, стараясь говорить максимально нейтрально, хотя в душе ему было не по себе от этой перспективы.

— Вы в курсе его истории? — спросил Кулишер.

— Да, — коротко ответил Щербин, и его взгляд на мгновение потух, будто перед глазами промелькнули фрагменты чужой трагедии.

— И вы считаете это справедливым? — настойчиво продолжил Кулишер.

Щербин опустил глаза, глубоко выдохнул, будто пытаясь собрать разбегающиеся мысли, затем поднял взгляд на собеседника и развёл руками в жесте бессилия.

— Не важно, что считаю я. Борзов нарушил закон…

— Он избил мелкого наркоторговца, — перебил Кулишер, его голос зазвучал чуть громче, но всё ещё оставался сдержанным.

— Он нарушил закон, — с нажимом в голосе продолжил Щербин, подчёркивая каждое слово. — В нашей стране нельзя избивать людей — ни плохих, ни хороших, никаких. Если ему стало известно о факте наркоторговли, он должен был сообщить об этом в полицию.

— Да, должен был, но мы понимаем, почему он этого не сделал, — возразил Кулишер, наклоняясь чуть вперёд, словно желая донести до собеседника самую суть. — Он травмирован. Отправив его за решётку, мы лишим его шанса на нормальную жизнь.

— Мы? — цепко ухватился за местоимение Щербин.

— Я имею в виду общество, систему, — прояснил Кулишер. — Парень потерял мать на своих глазах. Да, он оступился, я не отрицаю этого, но ведь смысл в том, чтобы исправить его, а не оттолкнуть.

— Ему уже давали шанс, — твёрдо напомнил Щербин.

— Я понимаю. Но ответьте мне на один вопрос: как вы думаете, каким человеком он выйдет из тюрьмы? — глядя прямо в глаза собеседнику, настойчиво спросил Кулишер, и в этом взгляде читалась не просто заинтересованность, а глубокая убеждённость в своей правоте.

Щербин молчал, его лицо на мгновение исказилось от внутренней борьбы — он взвешивал слова, пытался найти верный ответ.

— Сейчас этот парень озлоблен и напуган, но это ещё можно исправить, — не дождавшись ответа, продолжил Саша. — Так вот, если он окажется в тюрьме, выйдет он из неё ещё более озлобленным и напуганным, и, боюсь, уже тогда у него будет только одна дорога. Я готов оплатить залог, я возьму на себя ответственность за него, я дам ему работу в фонде, отведу его к специалисту.

— Зачем вам это всё? — напряжённо спросил Щербин.

— Я обещал…

— Да‑да. Вы обещали его тёте, я понял, — перебил Илья, пристально изучая Кулишера, словно пытаясь разглядеть за маской спокойствия что‑то большее. — Вы попробовали помочь, он от этой помощи отказался, вы могли бы с чистой совестью оставить это дело. Но вы приехали сюда, готовые взять на себя ответственность за парня с взрывным характером. Тут явно что‑то личное, — предположил Щербин.

— Я тоже терял родителей, — прикусив нижнюю губу, тихо произнёс Саша, и на мгновение его маска невозмутимости дала трещину, обнажив боль, которую он так тщательно скрывал. — Я могу понять, что испытывает этот парнишка.

Илья встал и, не говоря ни слова, подошёл к окну, открыл его, впуская в кабинет прохладный уличный воздух, который тут же принёс с собой звуки города: гул машин, отдалённые голоса прохожих, шум ветра. Он глубоко вдохнул, пытаясь упорядочить мысли.

— Ждите здесь, — вдруг решительно произнёс Щербин и покинул кабинет, его шаги глухо прозвучали в коридоре, а дверь захлопнулась с тихим, но отчётливым щелчком.

Вернулся он через полтора часа — по его внешнему виду было видно, что он вымотан до предела. Но в глазах всё же блестел огонёк радости, словно он одержал маленькую, но важную победу над обстоятельствами.

— Считайте, сегодня ваш день, — произнёс Щербин. — Борзову не будут выдвигать обвинения.

— Спасибо… — поспешил произнести Саша, и в его голосе прозвучало искреннее облегчение, почти трепет, будто он до последнего не верил, что удастся добиться желаемого.

— Не стоит, — перебил его Щербин, слегка качнув головой. — Есть несколько условий. Нам нужно точное место жительства, где его можно будет найти в случае… чего угодно, — подчеркнул он, выделяя последнее слово интонацией.

На лицо Саши упала тень сомнения — едва уловимая, но вполне отчётливая: на мгновение его взгляд потускнел, а между бровей пролегла тонкая морщинка, выдававшая внутреннюю борьбу.

— Какие‑то проблемы? — тут же подметил это Щербин.

— Нет, нет, — поспешно заверил его Кулишер, встряхнув головой, будто отгоняя тревожные мысли. — Я мог бы поселить его у меня. Вряд ли он захочет жить с тётей.

— Второе: ему нужна работа, нормальная работа, а не подработки за три копейки, — продолжил Щербин, пристально глядя на Кулишера, словно проверяя, насколько тот готов взять на себя ответственность. — Такая, чтобы была официальная, с оформлением, перспективами.

— Я смогу найти ему место в фонде, — без колебаний сказал Саша.

— Ну что ж, социально значимый и важный труд, отлично! — одобрительно произнёс Щербин, чуть заметно кивнув. — Ну и третье: парень сейчас должен вести себя тише воды, ниже травы. Любое, даже самое мелкое правонарушение — будь то переход улицы в неположенном месте или словесная перепалка — приведёт к аресту и суду. Вам ясно?

— Ясно.

Илья попросил Кулишера проследовать за ним, и они прошли в допросную камеру — тесное помещение с голыми стенами, тусклой лампой под потолком и металлическим столом. За столом сидел молодой юноша. Вид у него был как у волчонка — испуганного, загнанного в угол, но готового в любой момент показать когти, чтобы защитить себя. Его поза выдавала напряжение: плечи были слегка приподняты, руки сжаты в кулаки на коленях, а спина оставалась прямой, будто он боялся расслабиться хоть на мгновение. У него были острые, напряжённые черты лица, короткая стрижка, подчёркивающая худобу щёк, и два костра вместо глаз — взгляд, полный горечи, недоверия и затаённой боли, которая, казалось, копилась в нём годами.

— Итак, Андрей, сегодня тебе очень повезло, — сказал Щербин, его голос звучал твёрдо, но в нём проскальзывали нотки сочувствия.

— Что‑то я пока этого не заметил, — хмуро ответил юноша, а взгляд метнулся от одного мужчины к другому.

— Ну‑ну. В общем, ты можешь идти, я поговорил — тебе не будут предъявлять обвинения.

Борзов смотрел на Щербина недоверчивым и непонимающим взглядом.

— Можешь благодарить за это свою тётю, — сказал Илья, — ну и Александра, — указывая на Кулишера, дополнил он, слегка кивнув в его сторону.

— Это ещё кто такой? — буркнул Андрей, его тон был резким, почти вызывающим, но в глубине глаз мелькнуло любопытство.

— Человек, который готов помочь тебе, — сказал Щербин, пристально глядя на юношу. — Слушай меня внимательно: третий раз тебя прощать никто не будет, загремишь по полной. Будь любезен, воспользуйся шансом, — в его голосе зазвучали стальные нотки, предупреждающие, что это действительно последний шанс.

Андрей молча встал, его движения были скованными, будто он всё ещё не до конца осознавал, что происходит. Кулишер поблагодарил Щербина за помощь, слегка поклонившись.

— Неплохо у нас адвокаты зарабатывают, — осматривая салон автомобиля, с иронией произнёс Андрей, его взгляд скользил по кожаным сиденьям, приборной панели с хромированными вставками и панорамному стеклу, за которым мелькали городские пейзажи.

— Я не адвокат, — спокойно ответил Саша.

— А кто?

— Глава благотворительного фонда, в который обратилась твоя тётя за юридической помощью.

— Надо же, сам глава фонда приехал меня выручать, — процедил Андрей, вглядываясь в лицо Кулишера с прищуром, будто пытаясь разглядеть в нём что-то знакомое. — Где-то я вас видел… Точно! Вы тот взявшийся из ниоткуда богатей, как же… Кунишер, Дулишер…

— Кулишер, — пресекая тот словесный водопад на корню, твёрдо произнёс Саша.

— Точно, Кулишер. У меня не очень хорошая память на фамилии, — продолжал язвить Андрей— И куда вы меня везёте, отрабатывать помощь?

— Мы заедем к твоей тёте, а там посмотрим, — тяжело выдыхая, сказал Саша, его взгляд на мгновение стал задумчивым, словно он просчитывал дальнейшие шаги.

Услышав дверной замок, Эльвира Викторовна встала с кровати и подошла к двери. Снотворное всё ещё действовало на неё, поэтому её движения были немного вялыми и заторможенными. Но всё это мгновенно прошло, когда в квартиру вошли Кулишер и её племянник: лицо женщины озарилось такой искренней радостью, что казалось, будто в комнате стало светлее. Она сразу же обняла Никиту со слезами на глазах и стала осыпать его лоб поцелуями, её губы дрожали, а пальцы судорожно сжимали его плечи, словно она боялась, что он снова исчезнет. По лицу юноши было видно, что такое проявление чувств его не очень устраивает, но он решил, что сейчас не время показывать свой характер, и стоически перетерпел этот приступ тётиной ласки. Затем Эльвира Викторовна принялась радушно благодарить Кулишера за помощь — её слова лились потоком, прерываясь всхлипами и благодарными кивками. Андрей уже терпеть этого не стал и отправился в душ, чтобы смыть с себя пыль, запах изолятора временного содержания.

— Ещё раз спасибо вам большое, — выходя в гостиную, сказала Эльвира Викторовна, её голос дрожал от переполнявших её эмоций.

— Ещё раз не за что, — смущённо сказал Саша, слегка опустив взгляд.

— Вы хотите чего-нибудь? Чай, кофе?

— Нет, спасибо. Я хотел с вами кое-что обсудить, — произнёс он, и его тон стал серьёзнее, взгляд — сосредоточеннее.

Женщина села на диван и внимательно посмотрела на Кулишера — в её глазах читалось ожидание, смешанное с тревогой.

— То, что мне удалось вытащить Никиту, — это отличная новость, но, боюсь, этого недостаточно, — произнёс Саша, подбирая слова с осторожностью, чтобы не ранить её чувства.

Женщина продолжала молча смотреть на него, не совсем понимая, к чему он клонит, её пальцы нервно теребили край платья.

— Я хотел бы взять Андрея к себе, — наконец сказал он, глядя ей прямо в глаза.

— К себе? Я не совсем понимаю… — растерянно произнесла Эльвира Викторовна, её брови слегка приподнялись.

Саша пересказал женщине все те условия, которые выдвинул Щербин. Он говорил неторопливо, давая женщине время осмыслить каждое сказанное слово, позволяя ей прочувствовать не только суть условий, но и ту поддержку, что стояла за ними, молчаливое обещание не бросить на полпути, помочь, несмотря на все сложности.

После принятия ванны у Андрея произошёл сложный и напряжённый разговор. Женщина пыталась убедить племянника согласиться на предложения Кулишера — её голос звучал умоляюще, в нём слышались нотки отчаяния и любви, она говорила о шансе на новую жизнь, о возможности всё исправить. Борзов очень эмоционально сопротивлялся этому — его возражения были резкими, он упирался, ссылаясь на свою независимость, на нежелание быть кому-то обязанным. Но спустя двадцать минут он всё же сдался. Все его вещи уместились в спортивную сумку. Перед уходом Саша оставил Эльвире Викторовне адрес своей квартиры и номер телефона. Женщина провожала их с двойственным чувством на сердце. С одной стороны, ей очень не хотелось отпускать племянника — в груди сжималась тоска, будто она теряла частичку себя. С другой стороны, она понимала, что самостоятельно она не сможет помочь ему, что её сил и возможностей недостаточно, чтобы вытащить его из той ямы, в которую он угодил. И она решила довериться Кулишеру. В этот момент она вложила в это доверие всю свою надежду, всю свою любовь, всю веру в то, что племянник наконец обретёт шанс на нормальную жизнь.

***

Андрей, не скрывая восторга, с жадным любопытством осматривал своё новое жилище, двухуровневую квартиру на четырнадцатом этаже. С просторной террасы открывался захватывающий вид: мерцающая гладь залива, величественная башня Петра, силуэты кораблей в морском порту, чьи мачты пронзали небо, словно иглы. Ремонт в квартире был аккуратный, выдержанный в стиле минимализма, ничего лишнего, только чистые линии, нейтральные тона и ощущение простора, которое невольно заставляло расправить плечи. Здесь имелся собственный лифт и отдельный эвакуационный выход.

— Ахренеть, я знал, что мне воздастся за жизнь в том клоповнике, — эмоционально произнёс Андрей, проводя ладонью по гладкой поверхности мраморной столешницы и оборачиваясь к Саше. — Сколько такая квартира стоит?

— Я не знаю, — сказал Саша.

— Ты не знаешь, сколько стоит твоя квартира? — удивился Андрей.

— Я её не покупал. Я получил её в наследство от Чернова‑старшего, у него была недвижимость по всему городу, — пояснил Саша, стараясь говорить непринуждённо, но в его голосе всё же проскользнула нотка неловкости.

— Только знаешь что, пустовато здесь, — подметил Андрей, окинув взглядом просторные, почти пустые комнаты, где мебель стояла так, словно её только что расставили по плану, не успев наполнить пространство жизнью.

— Я недавно переехал, — оправдался Саша, слегка поправляя манжету рубашки. — Ещё не успел обжиться толком.

— Ну ладно, где я могу кости бросить? — спросил Андрей.

— Эммм, — этот вопрос поставил Сашу в тупик, он на мгновение замер, растерянно оглядываясь по сторонам. — Вроде на втором этаже была свободная спальня.

— Вроде? — переспросил Андрей с ироничной усмешкой.

— Я на второй этаж ещё не поднимался, — признался Саша, чувствуя, как неловкость нарастает, словно снежный ком.

— Ну, у богатых свои причуды, — пробубнил под нос Андрей и, махнув рукой, отправился на кухню. — Что у нас тут, — сказал он, открывая холодильник и заглядывая внутрь. — Эм, тут пусто, в смысле, вообще пусто.

— Я обычно ужинаю в другом месте.

— Завтракаешь и обедаешь тоже? — подозрительно спросил Андрей, оборачиваясь и пристально глядя на Сашу.

— Я обычно питаюсь в кафе или заказываю доставку, — пояснил Саша, доставая телефон и открывая меню приложения с доставкой еды. — Давай я закажу что‑нибудь.

— Ладно, я пока пойду приму душ. Где я могу взять полотенце и прочие мыльно‑рыльные принадлежности? — спросил Андрей, уже направляясь к лестнице на второй этаж.

Саша почесал затылок, не зная, что ответить.

— Дай угадаю, душ ты принимаешь тоже в другом месте? — язвительно произнёс Андрей, оборачиваясь с полуулыбкой.

— В основном да, — ответил Саша.

— Ладно, хорошо, что я с собой всё взял. Скоро буду, — сказал Андрей, поднимаясь на второй этаж, и его шаги эхом отдавались в пустых комнатах.

Оставшись один, Саша выдохнул с облегчением, но тут же ощутил тяжесть новой реальности. Заселение оказалось для него тем ещё испытанием. Только сейчас он по‑настоящему осознал, что за последние полгода был в этой квартире раза два максимум. Переехал он сюда с одной‑единственной целью, чтобы не вызывать вопросов у Кости своими ночными уходами. По сути, он жил в своём убежище, там ел, принимал душ, иногда спал и отдыхал, там всё было устроено так, как ему удобно. Теперь же, с появлением Никиты, было необходимо облагородить эту квартиру, придать ей живой вид — наполнить шкафами с одеждой, кухонными принадлежностями, книгами, безделушками, которые создают ощущение дома.

Выйдя из душа, Андрей уловил тонкий, но отчётливый аромат еды и, невольно улыбнувшись, спустился вниз, готовый к небольшому ужину.

— Я не знал, что ты будешь, поэтому заказал тут всякого, — сказал Саша.

— Спасибо, — произнёс Андрей, опустив взгляд и слегка помявшись, — и за то, что помог с полицией тоже. — Было видно, как тяжело и непривычно ему было благодарить кого‑то: его голос звучал глухо, а пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, словно он боролся с самим собой, пытаясь принять помощь.

— Не за что, — отозвался Саша и протянул руку — крепкую, уверенную, с заметными мозолями на ладони. — Я помог тебе, но дальше всё зависит от тебя.

Андрей молча пожал руку и отметил про себя его твёрдую, надёжную хватку.

— Ужинай и отдыхай, — продолжил Саша, кивнув в сторону стола. — Утром мы поедем в офис. Подыщем тебе работу. — Он сделал шаг к двери, собираясь покинуть кухню, где мягкий свет подвесного светильника создавал уютные островки света на столешнице.

— А ты не будешь есть? — удивился Андрей, вскинув брови и переводя взгляд с еды на Сашу.

— Я поужинаю потом, у меня ещё есть кое‑какие дела, мне надо отъехать, — спокойно ответил тот.

Андрей посмотрел в панорамные окна, за которыми уже стремительно темнело. Небо из тёмно‑синего превращалось в чернильно‑чёрное. Уличные фонари зажигались один за другим, отбрасывая дрожащие круги света на асфальт.

— Какие дела могут быть в такое время? — спросил юноша недоверчиво.

— Те, что тебя не касаются, — сурово ответил Саша, не желая тратить время на расспросы.

— Ого, грубовато, — отшутился Андрей, пытаясь скрыть лёгкое замешательство.

— Я… — хотел было что‑то сказать Саша.

— Да забей, — перебил его юноша, махнув рукой. — Не надо устраивать цирк, я его с детства не люблю.

Саша посмотрел на него непонимающим взглядом, поджимая губы.

— Мне не четырнадцать, — продолжил Андрей, выпрямляясь и глядя прямо на Сашу с вызовом. — Ты молодой и сказочно богатый парень. Если ты хочешь поехать в клуб и подцепить там кого‑то, мог бы так и сказать. Всё и так очевидно.

— И что тебе очевидно? — с интересом спросил Саша, чуть склонив голову набок.

— Да брось, — ухмыляясь и открывая контейнер с едой, сказал Андрей. Аромат пряного карри вырвался наружу, смешавшись с запахом свежего хлеба. — Что ещё может делать богатенький парень по ночам, кроме как тусоваться в клубах и цеплять там девчонок? Не людям же помогать ты идёшь.

— Ладно, ты меня раскусил, — подыграл Саша, и в его голосе прозвучала лёгкая насмешка, но глаза оставались серьёзными. — У меня назначена встреча с одной подружкой.

— То‑то и оно, — довольный тем, что смог разгадать секрет, сказал Андрей.

— Фонд открывает двери в девять утра, жду тебя завтра там, — твёрдо произнёс Саша, делая шаг к выходу.

— Ладно, ладно, иди уже, — недовольно пробубнил Андрей.

Прождав десять минут после ухода Саши, Борзов неторопливо надел свою толстовку. Он вышел из квартиры, осторожно закрыл за собой дверь и на мгновение замер на лестничной площадке, прислушиваясь к тишине подъезда. На парковке он убедился, что автомобиля Кулишера нет на месте. Надев капюшон и скрыв лицо в его тени, Андрей растворился в полумраке вечерней улицы, где фонари отбрасывали длинные, изломанные тени, а воздух был пропитан запахом приближающегося дождя. В голове на секунды всплыл разговор с тётей, её тревожный взгляд, дрожащий голос, слова, которые он ей говорил, обещания, которые давал. Но юноша быстро отогнал эти мысли, встряхнув головой, словно отгоняя назойливых мух. В кровь уже попал адреналин, обостряя все чувства: слух стал острее, зрение чётче, а каждый вдох наполнял лёгкие энергией, подстёгивающей к действию. Он сделал шаг вперёд, и город поглотил его.

***

Быков неторопливо отправлял очередной мятный леденец в рот — сладковато-охлаждающий вкус на мгновение перебивал внутреннюю тревогу. С тех пор как он принял решение бросить курить, эти маленькие белые кругляшки стали его верными спутниками. Вместо привычной тяжёлой куртки, годами служившей ему второй кожей, на нём был лёгкий серый пиджак. Вообще весь его сегодняшний внешний вид был для него непривычным: куртку он сменил на пиджак, джинсы на строгие брюки с чёткими стрелками, а привычные грубоватые ботинки — на лакированные туфли, отражающие тусклый свет уличных фонарей. Чем дольше он стоял у ресторана средней руки, вглядываясь в поток машин и прохожих, тем активнее плодились мысли в его голове, сплетаясь в клубок сомнений. Зачем он вообще всё это организовал? Для чего ему этот ужин? Но когда он увидел Воронову, выходящую из такси, все эти вопросы разом отошли на второй план. Девушка была одета в элегантное чёрное платье чуть выше колена — ткань мягко облегала фигуру. Её кудрявые волосы были свободно уложен, а в руках она держала небольшой клатч, чуть нервно сжимая его пальцами. Несмотря на безупречность внешнего фасада, внутри она испытывала смешанные чувства. Во‑первых, такая одежда не была для неё привычной. Последний раз она надевала платье, пожалуй, на школьном выпускном, а после прокурорская форма с её жёсткими линиями вытеснила всё остальное. Во‑вторых, уместность этого ужина тоже вызывала у неё вопросы.

— Привет, — неуверенно сказал Быков, делая шаг навстречу.

— Привет, — так же робко ответила Воронова, чуть приподняв подбородок.

Они обменялись неловким объятием — коротким, почти формальным, но в тот момент, когда Быков осторожно положил руки на её спину, Воронова почувствовала, как по всему телу распространилась странная волна. Майор же, обнимая её, уловил лёгкий шлейф духов — тонкий, едва уловимый аромат, напоминающий о весне, который на мгновение вытеснил городской шум и суету. Они прошли внутрь ресторана, где приглушённый свет бра и мягкий джаз создавали иллюзию уединения.

— Непривычно видеть тебя без куртки, — попыталась добавить лёгкости в обстановку Воронова, слегка улыбнувшись. — Я думала, ты её вообще не снимаешь.

— Иногда снимаю, — сказал Быков, и его голос прозвучал слишком серьёзно, отчего он тут же поспешил смягчить тон: — Мне тоже непривычно тебя видеть не в кителе. Тебе идёт.

— Спасибо, — смущённо поблагодарила Воронова, опустив взгляд на скатерть.

Официант принёс их блюда и, уточнив вежливым кивком, нужно ли им что‑то ещё, бесшумно покинул их столик.

— Аналитик ещё не дал заключение по Державину? — не зная, о чём ещё говорить, кроме как о работе, спросил Быков, машинально покрутив в пальцах салфетку.

— Ещё пока нет. Но обещал сделать это в ближайшие дни, — ответила Воронова, осторожно пробуя вино и отмечая его терпкий вкус.

— Ты с ним виделась?

— Да.

— И какое впечатление он произвёл? — уточнил Быков.

— Интеллигентный, галантный мужчина. Ничего подозрительного, — ответила Воронова.

Постепенно их разговор вышел за пределы обсуждения работы: они начали узнавать друг друга лучше, осторожно приоткрывая дверцы своих воспоминаний. Стали делиться какими‑то эпизодами из прошлого — сначала осторожно, словно прощупывая почву, а затем всё свободнее. И чем дольше они общались, тем легче им становилось: напряжение и неловкость постепенно улетучивались, растворяясь в искреннем смехе, лёгкости общения и растущем желании продолжать узнавать собеседника.

Вдруг из кухни, нарушая безмятежную атмосферу ресторана, с диким криком вылетел молодой повар — его лицо искажала гримаса ужаса, а движения были судорожными, словно у марионетки с оборванными ниточками. Руки парня были исполосованы свежими порезами, из которых сочилась кровь, оставляя алые капли на полу, а фартук пропитался свежей кровью, превратившись в жуткую пародию на абстрактную картину. Вслед за ним, словно тень, вышел второй повар, чуть постарше: в его руках покачивался длинный кухонный нож, лезвие которого отливало кроваво‑красным в свете светильников, а на рукоятке темнели влажные разводы. Быков, не поддавшись всеобщей панике, среагировал мгновенно. Он резко встал со своего места, расправив плечи, и уверенным шагом подошёл к взбудораженному повару. Спокойным тоном он попытался его успокоить, убеждая бросить нож — слова звучали ровно, будто он уговаривал испуганного ребёнка. Но парень находился явно в изменённом сознании: он что‑то бессвязно бормотал себе под нос, его глаза, широко раскрытые и остекленевшие, были полны первобытного ужаса. Увидев, что Быков приближается к нему, повар с нечеловеческим воплем бросился вперёд, выставляя нож перед собой. Быков, сохраняя хладнокровие, ловко увернулся, в доли секунды оценил ситуацию и перехватил руку нападавшего у самого запястья. Мгновенным отработанным движением он зафиксировал конечность, а затем, используя болевой приём, заставил парня разжать пальцы — нож глухо упал на ковровое покрытие, издав едва слышный стук. Быков молниеносно завалил парня на пол, скрутил его руки за спиной и прижал к полу. В этот момент один из официантов, бледный, но собранный, принёс ему верёвку. Майор быстро взял её, умело и быстро связал запястья нападавшего.

— Да, нападение с ножом, — услышал он голос Вороновой, которая уже вызывала полицию.

Посетители, застывшие в изумлении, наблюдали за этой сценой со смесью страха и болезненного интереса — кто‑то прикрывал рот рукой, кто‑то вжался в спинку стула, а кто‑то, словно загипнотизированный, не мог оторвать взгляда от происходящего. Они будто на минуту очутились в каком‑то фильме.

Когда нападавший, выдохшись, перестал брыкаться и обмяк на полу, Быков поднялся, отряхнул брюки и подошёл к раненому повару, которому персонал ресторана уже оказывал первую помощь: кто‑то прижимал к порезам салфетки, кто‑то успокаивающе говорил что‑то, а администраторша дрожащими руками доставала аптечку.

— ФСР, — произнёс Быков, демонстрируя своё удостоверение, которое он сам, не понимая зачем, взял с собой — как оказалось, не зря. — Что у вас произошло?

— Да ничего, — нервно ответил повар, его губы дрожали, а взгляд метался по залу.

— С «ничего» за нож не хватаются, — твёрдо произнёс Быков.

— Да правда, ничего не было, мы работали, всё было нормально. Затем он вышел в туалет, а когда вернулся, он стал другим, — торопливо объяснял повар, глотая слова.

— Что значит «другим»? — продолжал интересоваться Быков, внимательно вглядываясь в лицо собеседника.

— Не знаю, он будто с катушек слетел, начал говорить, что я хочу его убить. Я думал, он шутит так, но когда он резанул меня, я понял, что ни хрена он не шутит, — голос раненого дрожал, в нём звучала неподдельная боль и страх.

— Вышел в туалет, — задумчиво прошептал Быков, мысленно выстраивая цепочку событий.

Майор подошёл к нападавшему, который продолжал что‑то бубнить про себя, бормоча бессвязные фразы, будто разговаривал с невидимым собеседником. Он обыскал карманы джинсов и обнаружил чёрный ингалятор с выгравированным золотым глазом.

— Он астматик? — спросил Быков у администраторши, которая всё ещё находилась в шоке.

— Да вроде нет, — ответила девушка дрожащим голосом, с трудом сфокусировав взгляд на майоре.

Полиция приехала быстро — сирены разорвали тишину города, а яркие мигалки окрасили улицу в синие и красные тона. Быков и Воронова подробно рассказали им о произошедшем. А после, оставив место происшествия под контролем патрульных, они покинули ресторан. Мелкий дождь окропил собой улицы города, превращая асфальт в зеркальную поверхность, отражающую огни вывесок и фонарей. Кожа Вороновой мгновенно покрылась мурашками от холодного ветра, пронизывающего до костей, и Быков, не раздумывая, снял свой пиджак и бережно накинул ей на плечи.

— Спасибо, — тихо поблагодарила девушка, слегка улыбнувшись.

Быков вызвал ей такси, наблюдая, как капли дождя стекают по её волосам.

— Да уж, ну и ужин, — сказал он, пытаясь придать голосу лёгкость, хотя в груди всё ещё бушевали эмоции.

— С остринкой, — пошутила Воронова, кутаясь в пиджак. — Что там произошло, кастрюлю не поделили?

— Да нет, тут дело не в личном конфликте, — серьёзно ответил Быков, глядя вдаль, где огни города смешивались с пеленой дождя.

— И в чём тогда? — заинтересовалась Воронова, чуть наклонив голову.

— Я нашёл у нападавшего в кармане странный ингалятор, но, со слов администратора, астмой он не болел, — пояснил майор.

— Странно, — задумчиво произнесла Воронова, её брови слегка сдвинулись, выдавая напряжённую работу мысли.

— Патрульные сказали мне, что не в первый раз видят такие ингаляторы, — добавил Быков.

— Думаешь, это какой‑то новый наркотик? — её голос прозвучал почти шёпотом.

— Похоже на то, — кивнул Быков.

— Боже, — прошептала Воронова, обхватив себя руками, пытаясь согреться. — Напасти в этом городе никогда не закончатся.

— Может, когда‑нибудь и закончатся, но на наш век точно хватит, — с лёгкой грустинкой сказал Быков.

В этот момент к ним подъехала машина, окрашенная в характерный для такси цвет — жёлтый с чёрными шашечками, её фары на мгновение ослепили их.

— Спасибо за вечер, было хорошо, — сказала Воронова, снимая пиджак и протягивая его Быкову, — до того, как повар решил покромсать коллегу.

— Может быть, в следующий раз всё пройдёт без происшествий, — сказал Быков, принимая пиджак и невольно задерживая взгляд на её руках.

— Следующий раз? — удивилась Воронова.

— Если ты не против, — мягко добавил он.

— Всё может быть, — кокетливо сказала Воронова с едва заметной улыбкой и села в такси, бросив на него последний взгляд.

Быков остался стоять на тротуаре, чувствуя, как холодные капельки дождя падают на его лицо, впитываются в рубашку. Несмотря на неприятный инцидент, послевкусие от этого ужина у него было странное, противоречивое, но несомненно тёплое. Он поймал себя на мысли, что не хочет, чтобы Воронова уезжала, чтобы этот вечер заканчивался.

***

Брагин вышел из машины, и мощный поток ледяного ветра тут же ударил в его лицо, заставив поморщиться и на мгновение зажмуриться — воздух был пронизан сыростью. Мужчина поднял ворот своего пальто, плотнее запахнулся и решительно прошёл вглубь заброшенного здания. Скрип половиц под ногами эхом отдавался в пустых коридорах, пока он спускался в подвал.

Брагин застал Сашу в убежище: тот сидел за компьютером, полностью погружённый в изучение какой‑то информации. Парень был облачён в свой костюм, шлем и перчатки лежали рядом с ним на столе, небрежно брошенные, будто он только что снял их, чтобы удобнее работать с клавиатурой.

— Костя тебя не потеряет, — обратился Саша к мужчине, плавно повернувшись на стуле.

— Не у одного тебя могут быть ночные смены, — с едва заметной улыбкой пошутил Брагин. — Что читаешь? — спросил он, устремив свой взгляд на экран монитора, где мелькали строки текста и графики.

— Читаю большую статью за авторством Ксении Правдорубовой, — сказал Саша, также переводя взгляд на монитор. На секундочку в его глазах отразилось не изображение с экрана, а что‑то другое — далёкое воспоминание или тяжёлая мысль, промелькнувшая в сознании, словно тень от пролетающей птицы.

— О чём статья? — аккуратно, почти осторожно спросил Брагин.

— О проблеме наркотиков в Петрополе, — ответил Саша, и его голос стал серьёзнее. — Ксюша била тревогу. Число наркотиков, как и их потребителей в городе, растёт из года в год. Она также отмечала, что растёт количество «домашних» наркотиков, которые производятся непосредственно в городе, а не завозятся извне. Это огромный бизнес, построенный на жизнях людей, приносит огромную выручку своим хозяевам.

— Почему вдруг ты заинтересовался этой проблемой? — спросил Брагин, внимательно вглядываясь в лицо воспитанника.

— Потому что я хочу улучшить жизнь в городе. Наркотики отравляют город, разрушают жизни большого числа людей. Волкодав не может излечить зависимых, но зато он может ударить по производителям и продавцам.

— И это единственная причина? — снова спросил Брагин.

Саша не стал отпираться и подробно рассказал мужчине про Эльвиру Викторовну и её племянника. Он описывал, как наркотики разрушили жизнь паренька, как отняли у него мать. Рассказывал, как юноша, ослеплённый болью потери, решил вершить собственное правосудие, избивая мелких торговцев. Говорил, как помог парню избежать тюрьмы, взяв на себя ответственность перед полицией и его тётей. Брагин слушал рассказ молча, не перебивая, но его лицо постепенно менялось: когда Кулишер закончил, на нём отразилось возмущение, и он посмотрел на воспитанника с укором в глазах, в котором читалась не только строгость, но и тревога.

— Ты совершил ошибку, — не скрывая своих чувств, твёрдо сказал мужчина, его голос звучал тяжелее обычного.

— Ошибку? — удивился Саша. — Я помог пареньку избежать тюрьмы, — сказал он, искренне разочарованный такой реакцией Брагина.

— Ты совершил ошибку не тогда, когда помог избежать ему тюремного срока, а когда взял за него ответственность, поселил у себя, — тяжело вздыхая, сказал Брагин. Его плечи чуть опустились.

— Ему нужно было жильё, он не остался бы с тётей… — попытался объяснить Саша, чувствуя, как внутри нарастает сопротивление.

— Значит, нужно было его заставить, — строго отрезал Брагин. — Ты, видать, не понимаешь, какой груз взвалил на себя. За парнем нужно присматривать, направлять его, а у тебя нет на это времени. У тебя нет времени даже на самого себя, — продолжал возмущаться мужчина, жестикулируя, чтобы подчеркнуть свои слова.

— Я думаю, ты немного драматизируешь, — попытался возразить Саша, но его голос уже звучал менее уверенно.

— Драматизирую?! — резко переспросил Брагин. — Как думаешь, что сейчас делает парень? Сидит дома, уплетает доставку и смотрит какой‑нибудь сериал?

Саша промолчал, хоть ответ и вертелся у него на языке.

— Мы оба знаем, что это не так, — ответил за него Брагин, его тон смягчился, но в глазах всё ещё читалась тревога.

— И что мне делать? Выставить его за дверь и забыть? — спросил Саша, чувствуя, как внутри его обжигает неприятное чувство — чувство, что Брагин прав.

— Я не знаю, — остывая и отводя взгляд, сказал Аркадий Арсеньевич. — Надо всё обдумать.

Саша встал с кресла, его движения были резче обычного, и начал натягивать перчатки, стараясь сосредоточиться на механическом действии.

— Обдумывать можно и здесь, — произнёс полушёпотом мужчина.

— Я не могу просто сидеть и думать, что мне делать с Андреем. У меня есть и другие дела, — твёрдо сказал Саша.

— Но… — хотел было возразить Брагин, делая шаг вперёд.

— Никаких «но», — решительно отсек его Саша, поворачиваясь к мужчине. — Я обязательно всё обдумаю, но утром. Сейчас я назначил встречу кое с кем, и мне пора идти.

— Ладно, ладно, — не желая спорить дальше и поднимая руки в примиряющем жесте, сдался мужчина.

— Поезжай домой, — мягко сказал Саша, на мгновение коснувшись плеча Брагина. — Вид у тебя какой‑то помятый, тебе нужно больше отдыхать. В конце концов, кто будет меня учить уму‑разуму, если ты свалишься от усталости?

— Ты давно в зеркало смотрел? — подтрунил мужчина, но в его улыбке уже не было прежней строгости, лишь лёгкая ирония и теплота.

— Я подремал немного. Хватит отдыхать, — сказал Саша и надел маску, скрывая лицо.