Царство

После совета Изабелла не пошла к себе. Она вернулась в комнату, сняла платье, надела камзол, сапоги, плащ — и вышла через потайную дверь. Туннель встретил её тьмой и холодом, но она шла уверенно — будто уже знала этот путь всю жизнь.

К вечеру она была в деревне.

Готель встретила её без удивления — будто знала, что придёт. Стояла в дверях своего дома, маленькая, седая, с фартуком, пахнущим травами, и кивнула, как здороваются с теми, кого давно ждут.

— Садись, — сказала она, указывая на стул у очага. — Дай посмотрю рану.

Изабелла села. Готель осторожно сняла повязку — та уже начала подсыхать, и ткань цеплялась за края раны. Изабелла не шевельнулась, только чуть сжала зубы.

— Терпеть можешь? — спросила Готель, заглядывая ей в глаза.

— Я могу терпеть гораздо больше, чем ты думаешь, — ответила Изабелла.

— Знаю, — Готель промывала рану настоем тысячелистника. — Но терпеть — не значит не чувствовать. Ты привыкла терпеть и не чувствовать. Это не сила. Это привычка. И очень плохая.

Изабелла молчала. Готель работала: промыла, обсушила, наложила свежую мазь — пахнущую смолой и чем-то горьковатым — и закрепила новую повязку. Потом вытерла руки и вдруг положила ладонь Изабелле на лоб — не проверяя жар, а просто так, как кладут руку на плечо человеку, который долго нёс тяжесть.

— Ты устала, — сказала она. Не как диагноз — как факт.

— Я всегда уставшая, — ответила Изабелла, и в этом «всегда» было столько, что Готель на мгновение замолчала.

— Знаешь, что самое страшное? — тихо сказала Готель, убирая склянки. — Не устать. А устать и не иметь рядом никого, кто бы сказал: «Отдохни». Ты ведь не помнишь такого, правда?

Изабелла не ответила. Она смотрела на огонь в очаге и думала: вот женщина, которую она видит второй раз в жизни, — а говорит она так, будто знает её с рождения. И эти слова — «отдохни» — были не приказом и не советом. Они были разрешением. Разрешением, которое никто никогда не давал.

Готель не стала ждать ответа. Она просто села рядом, на табурет, и положила свою ладонь поверх руки Изабеллы. Тёплая, шершавая, пахнущая травами. И в этом жесте не было ни жалости, ни утешения — только присутствие: «Я здесь. Я слышу. И мне не всё равно».

Изабелла почувствовала, как что-то внутри дрогнуло — не сила, не ярость, а та тонкая, хрупкая струна, которую она прятала так глубоко, что сама забыла о ней. Глаза защипало. Она не заплакала — не здесь, не сейчас — но на мгновение позволила себе закрыть глаза и просто дышать, чувствуя чужую руку на своей. И этого было достаточно. Больше, чем она когда-либо получала.

— Мать не говорила тебе этого, — продолжила Готель, не спрашивая — утверждая. — Не потому, что не хотела. А потому что не умела. Екатерина — человек, который не умеет давать. Она умеет брать, требовать, планировать, бояться. Но не давать.

— Ты говоришь так, будто знаешь её, — Изабелла чуть повернула голову.

— Я знаю таких, как она, — ответила Готель. — Людей, которые строят стены вокруг себя и думают, что это крепость. А это — тюрьма. Просто они сами себя заперли и выбросили ключ.

Изабелла молчала долго. Потом сказала, глядя в огонь:

— Она никогда не обнимала меня. Ни разу. Даже когда я болела. Даже когда падала с лошади в двенадцать лет и разбивала колено до кости. Она стояла и смотрела, как слуги несут меня в комнату, и говорила: «В следующий раз будь внимательнее». И уходила.

Готель не ответила. Она просто села рядом и положила свою ладонь поверх руки Изабеллы. Тёплая, шершавая, пахнущая травами. И в этом жесте не было ни жалости, ни утешения — только присутствие.

— Отдохни, — сказала Готель. — Поспи час. Потом — иди к отцу. Он ждёт.

— Я знаю, — кивнула Изабелла.

Она проспала час — не больше. На столе осталась кружка с тёплым молоком и мёдом и записка: «Не забудь поесть. Не ты одна забываешь». Изабелла усмехнулась — и впервые за долгое время выпила молоко до дна.

Потом она пошла к Бернту.

Он сидел в своём доме, у камина, и что-то вырезал на куске дерева — не оружие, не украшение, а просто узор, будто руки хотели быть занятыми, пока голова работала. Когда она вошла, он поднял глаза, отложил нож и ждал.

— У меня один вопрос, — сказала Изабелла, не садясь.

— Слушаю.

— Зачем вы совершаете жертвоприношения? Те, что мы находили в лесу — я и братья. Мертвые люди, подвешенные к деревьям вниз головой. Зачем?

Бернт помолчал. Не искал ответа — он его знал. Он взвешивал, готова ли она услышать.

— Позже, — наконец сказал он. — Не сейчас. Ты узнаешь. Но не всё сразу.

— Почему не сейчас?

— Потому что ты считаешь этих людей невинными, мы же знаем их истинные лица и деяния, мы не убиваем, это не ритуалы, это наказание. Когда придёт время — я покажу.

Изабелла смотрела на него. Хотела спорить — она умела спорить, умела давить. Но с ним — не смогла.

— Хорошо, — сказала она. — Позже. Но не через год.

— Не через год, — пообещал он. — Скоро.