Терапия, Kai angel

  Три дня.

Три дня Дима не спал. Он приезжал в больницу каждый день — в часы посещений, сидел в коридоре, ждал, когда врачи разрешат войти. Ему не разрешали. Сначала говорили: «стабилизация», потом: «наблюдение», потом: «подождите, доктор выйдет».

Он сидел на пластиковом стуле, сжимал её резинку в кармане и чувствовал, как нарциссическая грандиозность рассыпается на мелкие осколки. Он не мог контролировать эту ситуацию. Он не мог купить её здоровье деньгами. Он не мог заставить врачей пустить его быстрее. Впервые в жизни он был бессилен. И это ощущение разъедало его изнутри, как кислота.

На третий день к нему вышла врач — женщина лет сорока, с усталыми глазами и папкой в руках.

— Вы Дима? — спросила она.

— Да. — Он встал. — Как она? Можно увидеть?

— Сначала поговорим.

Она провела его в кабинет — маленький, со стерильными стенами и единственным окном, выходящим во двор. Дима сел напротив, сжав руки в замок.

— У Арины диагностировано пограничное расстройство личности, — начала врач. — Вы знали об этом?

— Да.

— Она также находилась в состоянии острого психотического эпизода, спровоцированного травматическим событием - смертью матери. — Врач открыла папку, пробежала глазами по записям. — Мы провели серию тестов. Сканирование, нейровизуализацию, психометрические шкалы. К сожалению, результаты указывают на коморбидность.

— Что значит коморбидность?

— Одновременное наличие двух расстройств. В данном случае — ПРЛ и шизофрения. Параноидный тип, если точнее.

Дима смотрел на неё, не моргая. Слова доходили медленно, как через толщу воды.

— Шизофрения, — повторил он. — Она... не могла. Она просто испугалась. У неё был шок.

— Шок - это триггер, — терпеливо объяснила врач. — У неё уже была предрасположенность. Генетический фактор, плюс хронический стресс, плюс эмоциональная депривация в детстве. ПРЛ и шизофрения могут сосуществовать, хотя это редко. Около двух процентов случаев. Но у Арины, судя по тестам, это именно та коморбидность.

Она перелистнула страницу.

— Мы диагностируем активную фазу: галлюцинации - зрительные и слуховые, бредовые идеи - она убеждена, что убила мать силой мысли - это бред воздействия, нарушение мышления - её речь фрагментирована, логические связи разрушены, аффективное уплощение - эмоциональная тусклость. Все эти симптомы присутствуют.

Дима сжал резинку в кармане так, что она впилась в кожу.

— Она поправится? — спросил он. Голос был ровным, но внутри всё тряслось.

— Шизофрения - это хроническое расстройство, — ответила врач. — Она не лечится полностью. Но мы можем купировать симптомы с помощью нейролептиков. Сейчас мы подбираем терапию - атипичные антипсихотики. В стационаре она пробудет минимум две-три недели, затем - амбулаторное наблюдение.

— И что с ней будет?

— С лекарствами - галлюцинации и бред уйдут, мышление восстановится. Но когнитивный дефицит может сохраниться - снижение концентрации, проблемы с памятью, замедленность реакции. Ей потребуется поддерживающая психотерапия, возможно, трудотерапия. И, конечно, социальная поддержка. — Врач посмотрела на него. — Если у неё есть близкие, которые готовы быть рядом, шансов на ремиссию больше.

Дима молчал.

Близкие. Я — близкий? Я — нарцисс, который не умеет любить. Я — человек, который использует, контролирует, обесценивает. И теперь я должен быть её опорой.

— Вы меня слышите? — спросила врач.

— Да. — Он поднял голову. — Можно её увидеть?

— Сейчас нет. Её только что перевели в палату, она принимает лекарства, у неё седативный эффект. Завтра, к десяти утра, сможете зайти на десять минут.

Дима кивнул, встал. Он не помнил, как вышел из кабинета, как спустился в холл, как сел на лавочку у входа и закурил, хотя на территории было запрещено.

Шизофрения, думал он. ПРЛ плюс шизофрения. Её мозг — поле боя. А я — солдат, который не знает, на чьей стороне воюет.

Он смотрел на резинку на запястье — чёрную, простую, ничем не примечательную. Объект-переходник, вспомнил он её слова. Якорь. Безопасность. Она оставила мне часть себя, когда уехала в ту больницу в первый раз.

Он докурил, раздавил окурок об асфальт и поехал домой.

***

На следующий день, в десять утра, он стоял у дверей палаты.

Врач открыла замок, пропустила его внутрь. Комната была маленькой — кровать, тумбочка, зарешеченное окно. Свет серый, больничный. Арина сидела на кровати, поджав ноги, обхватив колени руками. Она была в больничной пижаме — серой, мешковатой. Волосы спутанные, лицо бледное, под глазами тени.

— Привет, — сказал Дима тихо.

Она подняла голову. Посмотрела на него. Взгляд был спокойным — слишком спокойным. Аффективное уплощение, понял он. Эмоции стали плоскими, как бумага. Она не рада, не грустна, не испугана. Она просто смотрит.

— Привет, — ответила она. Голос — ровный, без интонаций.

Дима подошёл, сел на стул рядом с кроватью. Протянул руку, взял её ладонь — тонкую, холодную, с выступающими венами.

— Как ты? — спросил он.

— Нормально. — Она посмотрела на их переплетённые пальцы, потом снова на него. — Мне сказали, что у меня шизофрения. Ты знал?

— Вчера сказали.

— Я думала, что у меня просто ПРЛ. А теперь ещё и это. — Она усмехнулась, но усмешка была чужой, как будто не её.
— Шизофрения, параноидный тип. Звучит как приговор.

— Это не приговор, — сказал Дима. — Врачи сказали, что можно взять под контроль.

— Контроль, — повторила она, глядя в окно. — Ты любишь контроль, Дима. Я знаю. Ты нарцисс. Ты контролируешь всех вокруг. Но ты не можешь контролировать то, что у меня в голове. Потому что это не ты. Это я. Или не я. Я не знаю.

Диссоциация идентичности, подумал он. Она отстраняется от себя. Это не она говорит — это шизофрения говорит через неё.

— Арина, — сказал он мягко. — Посмотри на меня.

Она посмотрела. В глазах — пустота. Но он знал, что там, где-то глубоко, есть она. Та самая, которая смеялась на заправке над дурацким кофе. Которая просила его остаться в ту первую ночь. Которая носила его футболку.

— Я здесь, — сказал он. — Я пришёл. И буду приходить. Каждый день.
— Зачем? — спросила.
— Потому что ты нужна мне.

Она долго смотрела на него. Потом на её лице промелькнула тень — едва заметная, почти неуловимая. Аффект дрогнул, как рябь на воде.

— Ты не врёшь? — спросила она.

— Не вру. — Он сжал её руку. — Я не умею врать в таких вещах. Это единственная честность, на которую я способен. Ты нужна мне. И я не брошу тебя, даже если ты будешь разговаривать со стеной.

Она улыбнулась — слабо, почти неощутимо.

— Стена молчит, — сказала она. — Мама больше не говорит со мной. Исчезла.

— Это хорошо, — сказал Дима. — Значит, лекарства работают.

— Мне снится, что она стоит в углу, — сказала Арина. — Смотрит. Молчит. Но не говорит. Я просыпаюсь и проверяю - пусто. Это хорошо или плохо?

— Это хорошо, — повторил он. — Это значит, что галлюцинации уходят.

Она кивнула, закрыла глаза. Через минуту её дыхание выровнялось — она уснула. Лекарства, седативный эффект.

Дима сидел, держа её за руку, и смотрел на неё. Эмоциональная дисрегуляция у него самого сейчас зашкаливала. Он чувствовал страх — тот самый, который всегда прятал за грандиозностью. Но сейчас маски не было. Только он, её рука и тишина больничной палаты.

— Я вытащу тебя, — прошептал он. — Даже если это будет стоить мне всего.

***

Он вышел из палаты через десять минут. В коридоре врач ждала его.

— Как она? — спросила врач.
— Спит, — ответил Дима.

— Это лекарства. Атипичные нейролептики дают седативный эффект на первой неделе. Потом доза корректируется. — Врач посмотрела на него. — Вы готовы к тому, что вас ждёт?

— Что вы имеете в виду?

— Поддерживающая терапия дома. Она не сможет жить одна. Ей понадобится кто-то, кто будет контролировать приём лекарств, следить за режимом, за питанием. А также — принимать когнитивные нарушения. Провалы в памяти, замедленность мышления, бедность речи. Это норма для шизофрении. Но это тяжело для близких.

Дима кивнул.

— Я готов.
— Вы её муж?
— Нет, — Он задумался. — Просто человек, который её любит.

Врач улыбнулась — устало, но тепло.

— Тогда она счастливица.

***

Дима вышел из больницы. Сел в машину, но не завёл двигатель. Смотрел на больничные окна, на серое нет, на свои руки, которые всё ещё дрожали.

Он не знал, что будет дальше. Он не знал, как жить с человеком, у которого шизофрения. Он не знал, как совместить свой нарциссизм с её болезнью. Он не знал, будет ли у них завтра.

Но он знал одно: он вернётся завтра. И послезавтра. И каждый день, пока она не выйдет. А потом они придумают, как жить дальше.

Два больных человека. Один с нарциссическим расстройством, другой — с пограничным и шизофренией. Их любовь была обречена с самого начала. Но они всё равно пытались.

И, может быть, это и есть единственный способ быть живыми.