Тишина на Бейкер-стрит

Четыре дня спустя.

Морин стояла у стола с телом пожилого мужчины — сердечная недостаточность, рутинное вскрытие — и смотрела на скальпель в своей руке так, будто видела его впервые. Она держала его уже десять минут, но так и не сделала ни одного разреза. Её мысли были далеко.

Она снова видела его лицо. Острое, с высокими скулами, с глазами, которые смотрели сквозь неё, как рентген. Она слышала его голос — ровный, сухой, почти безразличный, но каждое слово врезалось в память: «Вы спортсменка. Гимнастика? Вы упали один раз, и это изменило всё. Кто-то сделал вам больно».

Она злилась. Злилась на него за то, что он прочитал её за три минуты. Злилась на себя за то, что сбежала, как испуганный зверёк. Злилась на то, что не могла перестать думать об этом.

— Вы злитесь на меня? — спросил труп.

Морин моргнула. Она снова начала разговаривать с мёртвым, сама того не заметив. Это была плохая привычка, но она не могла от неё избавиться.

— Нет, — сказала она шёпотом, откладывая скальпель. — Я злюсь на себя. Я не должна была сбегать. Я должна была сказать ему, что он не прав. Что он не имеет права читать людей без спроса.

Она села на стул, стоящий у стены, и почувствовала, как копчик заныл от долгого стояния. Морин перенесла вес, устроилась поудобнее, закрыла глаза.

— Я должна была сказать ему, что он ничего не знает. Что он просто мужчина, который думает, что всё знает. Я не позволю ему себя прочитать. Никому не позволю.

Она открыла глаза и посмотрела на труп. Спокойное лицо, закрытые веки. Мужчина, который умер во сне, не зная, что его смерть станет поводом для чьих-то размышлений.

— Ты бы меня понял, — сказала она. — Ты уже не думаешь о том, что люди говорят. Тебе всё равно. Я хочу быть как ты. Не чувствовать. Не думать. Просто... быть.

Она закусила нижнюю губу, чувствуя, как внутри неё что-то сжимается. Она никогда не рассказывала никому о том, что случилось. Ни родителям, которые думали, что она просто получила травму на тренировке. Ни психологу, которая советовала ей писать дневник. Ни Молли, которая была к ней добра, но не лезла в душу.

Никто не знал про Кирy. Никто не знал про сообщение. Никто не знал, что её подруга — та, кому она доверяла два года — специально бросила обрывок ленты на ковёр, чтобы она упала.

А этот мужчина в пальто прочитал её за три минуты. Как книгу. Как труп.

Это было невыносимо. И одновременно странно — он не осудил её. Он просто констатировал факт. Как будто её боль была частью уравнения, которое он решал.

Морин встала, подошла к своему рюкзаку, лежащему на скамье, и достала дневник. Потёртая кожаная обложка, которую она держала в руках почти каждый вечер. Она открыла его на чистой странице и начала писать.

20 ноября.

Четыре дня. Я всё ещё думаю о нём. О том, что он сказал. Прочитал меня за три минуты. Никто никогда не делал этого так быстро. Никто никогда не делал этого вообще.

Это страшно. Это злит. Я злюсь на него. На себя. На то, что я сбежала. Я не хочу, чтобы кто-то знал меня. Я хочу быть невидимой. Но он меня увидел.

Я думала, что морг — это безопасно. Мёртвые не смотрят. Мёртвые не задают вопросов. Мёртвые не просят объяснений. А он — живой. И он смотрит. И задаёт вопросы, на которые у меня нет ответов.

Я не пойду к нему. Никогда. Я спрячусь. Я справлюсь.

Кто я? Я Морин МакКенна. Мне 22 года. Я работаю в морге. Я боюсь людей. Я боюсь падать. Я боюсь, что кто-то снова сделает мне больно.

Я не пойду к нему. Никогда.

Она закрыла дневник и убрала его в рюкзак. Сделала глубокий вдох и снова взяла скальпель. Работа прежде всего. Она умеет работать. Это единственное, что она умеет делать хорошо.

Морин наклонилась над телом, собираясь сделать первый разрез, когда в кармане халата завибрировал телефон.

Она вздохнула, положила скальпель и достала телефон. На экране высветилось имя: Молли.

— Алло?

— Морин, привет! — голос Молли был бодрым, но немного уставшим, как всегда после долгих конференций. — Как ты?

— Всё хорошо, — ответила Морин. Голос был ровным, почти без интонации. — Работаю.

— Слушай, я задерживаюсь, — в её голосе послышались виноватые нотки. — Конференция продлилась дольше, чем я думала. Ещё дня три, может, четыре. Ты справляешься одна?

— Да, ... Всё под контролем.

— Там было тело женщины, — сказала Молли. — Его привезли вчера. Я помню, что его нужно осмотреть, но это не срочно. Подождёт до моего возвращения. Если что — позвони мне.

— Хорошо.

— И ещё, — Молли помедлила. — Шерлок звонил. Он хотел осмотреть это тело. Сказал, что это срочно. Я сообщила ему, что меня нет. Он не обрадовался.

Морин почувствовала, как её пальцы сжали телефон сильнее, чем нужно.

— Я поняла.

— Если он придёт, — продолжила Молли, и её голос стал серьёзнее, — будь осторожна. Он может быть грубым. Он не делает это нарочно, он просто... он не умеет иначе. Не принимай на свой счёт.

— Я поняла, — повторила Морин.

— Ты справишься, — сказала Молли, и в этом была вера, которая не требовала ответа. — Ты сильная, Морин. Не забывай.

— Спасибо, — сказала Морин, но внутри неё ничего не дрогнуло. Она не чувствовала себя сильной. Она чувствовала себя сломленной, но умеющей это скрывать.

Они попрощались, и Морин убрала телефон. Она снова взяла скальпель, но её руки дрожали. Она смотрела на свои пальцы и видела, как они слегка подрагивают.

Ты сильная, — сказала Молли. Не забывай.

Морин не чувствовала себя сильной. Она чувствовала себя маленькой и хрупкой, как та девочка, которая упала на ковёр шесть лет назад и поняла, что мир полон предателей.

Она выдохнула и начала работать.