Второй шанс

Тилл не помнил, как упал. Он помнил только это. Холодные, почти невесомые пальцы, сжимающие его горло. Чёрные глаза, смотрящие на него с той самой пугающей нежностью, от которой у Тилла всегда перехватывало дыхание. А затем - удар, резкая боль в затылке, и тихий, на грани слышимости, шепот, который он не мог разобрать. Иван оттолкнул его. Иван принял удар на себя.

«Идиот... чертов идиот...» - мысль билась в висках, пока Тилла уносили с арены. Он слышал, как ведущие объявляют его проход в финал, как механический голос подсчитывает очки. Ему было плевать. Он смотрел в пол, в одну точку, пока его лицо и руки обрабатывали антисептиками. Он думал о том, как Иван смотрел на него в последний раз - будто прощаясь. Будто делал это специально.

Тилл не верил, что Иван мог умереть. Не верил. Но когда он проснулся на следующий день в своей капсуле для восстановления, от Ивана не было ни слуху, ни духу. Никто из обслуживающего персонала не отвечал на его вопросы. Они просто вкалывали ему успокоительное и готовили к финальному выступлению.

Финальный раунд превратился для Тилла в какой-то кошмар. Он пел, словно в тумане. Опустошенный, злой, потерявший всякий смысл. Он даже не смотрел на экран с оценками, не видел лица Мизи в первом ряду. Он просто выплёскивал всю свою ярость и боль в микрофон, и, чёрт возьми, это сработало.

«Победитель! Тилл!»

Когда его объявили, он просто уронил микрофон и пошатнулся. Ноги подкосились. Он даже не понял, что теряет сознание от истощения, пока перед глазами не поплыли тёмные пятна, а затем не наступила полная тишина.

Первое, что почувствовал Тилл, когда очнулся, - это какой-то незнакомый, стерильный запах. Не кислый запах его капсулы. Не запах пота и толпы. Это был запах лекарств и чистой простыни. Он с трудом разлепил веки. Белый потолок. Белые стены. Палата. Значит, он всё-таки в лазарете. Шея затекла, всё тело ломило, но сознание было на удивление ясным. Тилл медленно повернул голову вбок, чтобы оглядеться, и его сердце пропустило удар. В трёх метрах от него, на соседней койке, лежал Иван. Он выглядел ужасно. Бледный, как мел, с повязкой на груди, которая проступала тёмно-красным пятном. К его руке тянулась капельница, а на прикроватном столике стоял прибор, монотонно пикающий в такт его сердцебиению. Но он дышал. Грудь медленно, но ровно поднималась и опускалась.

Тилл замер, боясь спугнуть этот мираж. Он сглотнул пересохшим горлом. Смерть, которую он оплакивал все эти дни, которую он вбил в свою музыку, - она оказалась ложью.

- Ты... - голос Тилла сорвался на хрип. Он даже не понял, что сказал это вслух, пока веки Ивана не дрогнули. Медленно, с трудом, но он приоткрыл глаза. Те самые чёрные глаза, которые смотрели на Тилла с арены.

Иван моргнул. Сфокусировался. И на его бледных губах дрогнула та самая, едва заметная, почти болезненная улыбка, которую Тилл ненавидел больше всего на свете. Потому что от неё у него внутри всё переворачивалось.

- Ты... опоздал, - прошептал Иван. Голос его звучал тихо и хрипло, но в нём проскальзывали знакомые нотки. - Я уже начал думать, что ты и в финале решил выступить паршиво... просто чтобы не видеть меня.

Тилл не ответил. Он просто смотрел на Ивана, чувствуя, как к глазам подступает предательская влага, а в груди разливается такое горячее облегчение, что хотелось то ли смеяться, то ли бить Ивана по лицу за этот дурацкий цинизм. Он был жив. Жив.