Царевна заморская.
Серый, промёрзлый день цеплялся за окна хрущёвки липкой грязью. На кухне, пропахшей борщами и жареным луком, визгливо надрывался чайник. Юля, поправив накрахмаленный белый фартук поверх школьного сарафана, со злостью пнула ножку стула.
- Вахит, блять! - крикнула она в коридор. - Я тебе не посудомойка! Сам убрал бы свои банки из-под тушёнки!
Из тесной прихожей донёсся тяжёлый вздох. Появился Зима - плечистый, в каком-то своем шмотье, с вечной сигаретой в зубах, которая, впрочем, никогда не зажигалась на глазах у сестры, просто висела для форса.
- Цыц, мелочь, - хрипло сказал он, но в голосе не было злобы. - Ты, главное, форму не порви. Я тя куда вести собираюсь-то сегодня...
Юля замерла с половником в руке. Исподлобья, испуганно-цепко глянула на брата. Он был единственным родным человеком, но от него всегда пахло улицей, железом и чужой кровью. Мать ушла, когда Юлька в первый класс пошла, отец намудрил и пропал без вести, но на самом деле просто ушел от своих детей. С тех пор Зима, хоть и был из той самой «шпаны», нёс за неё крест, который мог раздавить кого угодно.
- Куда? - голос дрогнул. - Ты у меня опять времечко мое драгоценное отнял и я к контрольной не подготовилась, между прочим. Ирод безрукий.
Зима усмехнулся, но усмешка вышла жёсткой.
- Успеется. Меня пацаны должны ... уважить. Придумал я кое-что. А ты со мной, чтобы скучно не было, а то кикимора вонючая из тебя выходит, только у плиты и сидишь.
Юля замахнулась на него половником, но он ловко перехватил её запястье, сжав так, что она пискнула.
- Пусти, медведь хуев! - она дёрнулась, вся превратившись в комок страха и дерзости. - У тебя там опять драка будет? Я не пойду!
Зима наклонился к ней, заглядывая в глаза. Взгляд у него был тяжёлый, как гиря.
- Пойдёшь. Я сказал. Не тронет тебя никто. Ты под моей рукой, поняла? Если кто косо глянет - я тому нос сверну. А ты у меня... - он запнулся, подыскивая слово, - ты у нас гостьей будешь. Почётной.
Он не говорил, что очень боится показывать ее ему. Он вообще боялся произносить это имя вслух. «Кащей». Тот, кого боялись все: и менты, и свои, и чужие. Кащей, которому Зима был обязан жизнью, но который последние полгода ходил мрачнее тучи. Пацаны шептались, что он ищет что-то потерянное. Или кого-то.
Юля, натягивая пуховик, чувствовала, как по спине бежит холодный пот. Она боялась подвала. Боялась запаха сырости и мужского пота.
- Вахит, - шепнула она, когда они спускались по лестнице, и цепко ухватилась за рукав его куртки. - Ты меня защитишь? А то я слышала, у вас там... Кащей ваш.
Зима вздрогнул. Он резко обернулся и припечатал ладонью стену над её головой.
- Имя это не произноси, - прошипел он. - Слышишь, беда моя глупая? Никогда. Если он там, ты смотришь в пол и молчишь. Ясно?
Она испуганно закивала, прикусив губу до крови. Ей стало душно.
Они вошли в подвал. Свет ламп вырывал из темноты ржавые штанги, груды железа и перекошенный ринг. Там уже ждали. Пахло озоном и страхом. Трое парней в спортивных костюмах сидели на лавках, курили. В углу стоял Он.
Кащей был высок... На вид - под тридцать с небольшим, но глаза у него были старые-старые. Когда Зима шагнул вперёд, заслоняя Юлю собой, Кащей поднял голову.
Взгляд его упал на девочку. На белый фартук. На косички, выбивающиеся из-под капюшона. В подвале повисла такая тишина, что Юля услышала, как бьётся её собственное сердце.
Кащей медленно отлепился от стены. Он сделал шаг, и Зима напрягся, готовясь к удару.
Но Кащей смотрел только на Юлю.
- Зима, - голос у него был низкий, как наждак, - это кто?
Зима сглотнул. Он вдруг понял, что натворил.
- Сестра, - выдавил он. - Моя. Юлька.
Кащей остановился в двух шагах. Он наклонил голову, разглядывая её так, будто видел перед собой не живое существо, а призрака. Юля вжалась в стену, на глазах у неё выступили слёзы ужаса. Она хотела позвать Вахита, но язык прилип к нёбу.
И тогда Кащей улыбнулся. Улыбка была кривая, режущая глаз.
- Юлька, значит, - протянул он. И вдруг, резко переведя взгляд на Зиму, добавил с такой интонацией, от которой у того подкосились колени: - Зря ты её привёл, Зима. Зря.
Он снова посмотрел на девочку. Провёл пальцем по её щеке - ледяным, сухим пальцем.
- А я ведь думал, ты просто сказка, - тихо сказал он, и слова эти упали, как камни в колодец. - Царевна моя заморская.
Юля всхлипнула. Это «Царевна» прозвучало не как ласка. Это звучало как приговор. Как клеймо. Как вещь, которую он только что нашёл и никому не отдаст.
Зима дёрнулся, но Кащей одним едва заметным движением руки остановил его.
- Не дергайся, - сказал Кащей, не оборачиваясь. - Ты её брат? Будешь им и дальше. Смотри, - он поднёс палец к губам, глядя в широко раскрытые от страха глаза Юли, - тихо, Царевна. Не бойся. Я тебя не трону... пока.
В подвале стало холодно, как в могиле. И Юля поняла, что этот человек, чьего настоящего имени никто не знает, только что переписал её судьбу. И спасения не будет. Юленька поняла, насколько на самом деле отбитый и конченый этот человек...
Комментарии