МЕМУАРЫ ШАМАНКИ история от автора DenGoodwin — Глава 10 МЕЖДУНАРОДНЫЙ ШАМАНСКИЙ КОНГРЕСС - День 1 - Обряд освящение. 10 страница

Сцена 1: Раннее утро. Небо над Улан-Батором — прозрачное, как лёд. Воздух пахнет пылью, жареным тестом и далёкой степью.

Мы выходим из гостиницы с двумя сумками: одна — с одеждой, другая — с травами, амулетами и моим фельдшерским чемоданчиком.
Дедушка идёт вперёд. Его шаг медленный, но твёрдый — как будто земля сама поднимает его ноги.
— Сегодня они начнут прибывать, — говорит он, не оборачиваясь. — И не все привезут дары. Некоторые привезут вопросы. А другие — тишину.
Я киваю. Знаю, что он имеет в виду.

В машине, что везёт нас в Тэрэлж, я смотрю в окно. Степь раскрывается, как свиток. Ни деревьев, ни заборов — только земля и небо, соединённые в одном дыхании.
И вдруг — холод на лопатке.
Лёгкий, почти неуловимый.
Я не шевелюсь. Просто запоминаю: кто-то уже здесь. Не в лагере. Не в городе.
А в пути.

Прибытие в лагерь
Лагерь ещё не лагерь.
Юрты стоят, как белые цветы на склоне — но без дыма, без голосов, без дыхания. Организаторы в синих жилетах метаются между палатками, раскладывают ковры, проверяют списки.

Нас встречают двое: молодой монгол с улыбкой до ушей и женщина средних лет в халате — Болдмаа, представительница оргкомитета по медицинскому обеспечению.
— Выкван-апа! — кланяется монгол. — Ваша юрта — в Северном секторе, как вы просили. Рядом с коряками, ительменами и алеутами.
— Хорошо, — кивает дед. — А остальные?

— Все делегации должны прибыть до восьми утра, — говорит Болдмаа, сверяясь со списком. — Саамы приехали ещё вчера вечером. И бурят Эрдэни — он помогает с расстановкой.
— А Хельмут Вайс с командой приехал ещё вчера утром, — добавляет она, поправляя очки. — Они уже начали съёмки для документального фильма «Голоса Земли». Он — автор книги о неошаманизме, очень уважаемый в Европе. Его юрта — рядом с пресс-центром, но он часто бывает в Северном секторе — говорит, что там «наиболее аутентичная энергия».
— Он просил разрешения снимать всё: ритуалы, быт, даже тишину между ударами бубна. Совет старейшин одобрил — ведь это же для памяти потомков.

Меня Болдмаа пригласила прийти в Медицинскую юрту через час для знакомства с коллегами.

***

Сцена 2: Обустройство юрты
Наша юрта — простая, но крепкая. Внутри — оленьи шкуры, низкая скамья, сундук с травами, небольшой очаг по центру.
Дедушка сразу подходит к коно — отверстию в крыше — и шепчет что-то на родном языке.
— Духи места должны знать: мы пришли не как гости. Мы пришли как стражи.

Я начинаю украшать пространство:
— на стены вешаю перья чёрного баклана — символ моря,
— у входа кладу камень с Берингова пролива,
— у очага ставлю маленький бубен, не для ритуалов, а как глаз для духов.

И вдруг — холод на груди.
Резкий.
Я не оборачиваюсь. Но чувствую: кто-то стоит у входа.
— Можно войти? — слышен мягкий, тёплый голос.

Это Эрдэни.
Он держит в руках мешочек с травами.
— Приветствую, старший брат Выкван! — кланяется он. — Я принёс травы для очищения. От усталости дороги.

Дедушка улыбается, принимает дар.
Я беру мешочек, чтобы «проверить состав» — и чувствую: внутри — обычные травы. Но на ткани — едва уловимый след чёрного воска, что используют в чёрном шаманстве.

«Он проверяет нас», — понимаю я.
«Или маскируется под помощь».

— Спасибо, брат, — говорю я, глядя ему в глаза. — Мы очень ценим заботу.

Он улыбается. Глаза — добрые. Лицо — открытое.
Но амулет под одеждой остаётся ледяным, даже когда он уходит.

Вскоре лагерь оживает. Все устраиваются и украшают свои юрты.
Лагерь быстро преобразился — окрасился и расцвёл, стал живым и пёстрым.
Все до этого одинаковые юрты стали лицами народов:
— у саамов — оленьи шкуры и бубны с медвежьими когтями,
— у маори — резные маски и раковины, звенящие на ветру,
— у шаманов Амазонки — перья ара, окрашенные в цвета заката,
— у бурят — конские волосы и медные бляшки, отражающие солнце,
— у аборигенов Австралии — точечная роспись по ткани, будто карта Сновидений.

Запахи смешались в один дыхание мира:
дым можжевельника, жареное мясо, священная полынь, тропические травы, морская соль, олений жир.

Звуки — в единый пульс:
стук молотков по колышкам, звон бубнов, напевы на незнакомых языках, смех детей сопровождающих, ржание коней в отдалении.

Но мне некогда любоваться.
Через два часа — восхождение на Богд-Хан-уул.
Среди делегатов — старейшины за 80, за 90, за 100 лет.
Машина скорой помощи на священную гору не поедет.
Если кому-то станет плохо — только мои руки, мои травы, мой голос.

Я бросаю последний взгляд на нашу юрту — перья баклана уже шелестят на ветру. У входа в нашу юрту лежит камень с Берингова пролива — серо-голубой, как утренний туман над морем, с белыми трещинами, будто лёд раскололся от первого слова предков. Он — страж порога, напоминание: пока мы дома — мы целы.

— Дедушка, я иду в Медицинскую юрту, — говорю я, поправляя ремень чемоданчика.
— Иди, — кивает он, не отрываясь от коно. — Гора сегодня будет слушать не только духов. Она будет слушать сердца.

Я бегу по тропе, и холод на лопатке не проходит.
«Они уже начали», — думаю я.
«А я ещё не готова».

Но ноги несут вперёд.
Потому что именно для этого я здесь.

***

Сцена 3: Восхождение на Богд-Хан-уул

Автобусы выстроились у края лагеря, как стадо железных оленей.
Двигатели урчат глухо, будто земля ворчит под их колёсами.
Я сижу у окна, чемоданчик у ног, пальцы нащупывают края мешочков с травами:
— женьшень — для сердца,
— арника — от ушибов,
— полынь — чтобы дух не сбился с пути.

В салоне — тихий гул старости:
кашель, скрип суставов, шёпот молитв на десятках языков.
Дедушка сидит впереди, рядом с саамом Аккелом.
Оба молчат, но их плечи почти касаются — как будто их молчание уже разговаривает.

За окном степь сменяется предгорьями.
Камни выглядывают из-под травы, будто зубы земли.
Воздух становится тоньше, острее, как лезвие ножа.

Когда автобусы останавливаются у подножия, все выходят медленно, с достоинством.
Никто не спешит.
Потому что гора не терпит суеты.

***

У подножия горы дед останавливается, достаёт из походной сумки две прочные складные трекинговые палки с резиновыми наконечниками — подарок сына на 100 летний юбилей.
— «Гора не обидится, что я приму помощь от земли», — говорит он, раскладывая их с лёгким щелчком.
— «Она знает: даже духи иногда опираются на облака».

Я иду рядом, глядя, как его пальцы, изборождённые морщинами, как реки тундры, уверенно сжимают металл, что не знал льда.
И в этом жесте — вся наша история: старое и новое, земля и сталь, память и путь.

Тропа — каменная, извилистая, будто вырезана когтями дракона.
Слева — обрыв, справа — скала, впереди — туман, в котором уже мелькают силуэты первых шаманов.

Я иду в середине колонны, глаза — на спинах впереди идущих, уши — на дыхании сзади.

у сангомы Танди Мбали — подкашиваются ноги,
у Хельмута — фотоаппарат наготове, но взгляд — не на пейзаж, а на нас, на Северный сектор.

За его спиной — два человека с камерами и софтбоксами: Марта Шульц и Элиас Фогт, его съёмочная группа. Они двигаются тихо, почти как духи, и никто не возражает — ведь Хельмут представился как режиссёр, чей фильм должен «сохранить живой голос шаманизма для будущих поколений».
Но я вижу: Марта наводит объектив не на гору, а на дрожащие пальцы Лан Чэна. А Элиас поправляет свет так, чтобы тень от Хельмута легла точно на дары Батаа Сэнгэдоржа.

И вдруг — холод на лопатке.
Резкий.
Я не оборачиваюсь, но чувствую:
Эрдэни идёт за мной.
Не рядом. Не впереди.
Следом.

«Он не наблюдает за горой, — думаю я. — Он наблюдает за мной».

Ветер сверху приносит первый звук бубнов — те, кто уже на вершине, зовут духов.
Звук — не радостный, а напряжённый, будто гора молчит в ответ.

Дедушка останавливается, опираясь на складные трекинговые палки сына.
— «Она сегодня не поёт», — говорит он тихо, глядя вверх.
— «Кто-то закрыл ей уши».

Я киваю.
Знаю, кто.

Но сейчас — не время разоблачать.
Сейчас — время подниматься.
Потому что если хоть один упадёт — круг разорвётся.

И я иду вперёд,
между мирами, между страхами, между жизнями,
с чемоданчиком в руке и носорогом на спине,
готовая стать мостом — если гора откажет.

***

Ветер здесь не дует — он поёт.
Низкий, протяжный, будто сама гора дышит сквозь трещины в камне.
Запах — резкий, минеральный: мокрый гранит, лишайник, далёкий дым из Улан-Батора.

Мы поднимаемся последними.
Вершина — не площадка, а узкое плато, усыпанное белыми камнями-обетами, оставленными поколениями паломников.
Некоторые — гладкие от времени, другие — острые, как кости, все — обвязаны синими лентами хадак, трепещущими в ветру, как молитвы на ветру.

Когда я ступаю на плато, холод на лопатке становится ледяным.
Не от ветра.
Не от страха.
А от взглядов, что не принадлежат свету.

Они здесь.
Среди даров, среди молитв, среди барабанов.
Тьма вплела себя в круг.

Вершина — не место, а состояние.
Воздух дрожит, как струна, натянутая между мирами.
Но сегодня струна молчит.

В центре — священный курган: груда камней, обвитая сотнями лент хадак, перьями, ракушками, косточками — дары всех, кто когда-то взывал к горе.
Вокруг — 60 шаманов в ярких костюмах, будто цветы, распустившиеся в одном дыхании:
— медные бляшки бурят звенят,
— перья маори шелестят,
— оленьи шкуры саамов шуршат,
— бамбуковые бубны трещат.

Но что-то не так.

Воздух не отвечает.
Обычно, когда шаманы поют, ветер подхватывает голоса, камни гудят, даже туман начинает плясать.
Сегодня — тишина.
Тяжёлая, как ватное одеяло на лице.

.
— «Духи горы! Мы пришли с дарами из всех земель! Прими нас!»

И тогда начинается ритуал бубнов.

Один за другим шаманы бьют в свои бубны, и звук должен слиться в единый пульс — сердце мира.

Но на третьем ударе — диссонанс.

Где-то справа, в рядах азиатских делегаций, бубен звучит на полтона ниже.
Не громко. Не вызывающе.
Но достаточно, чтобы разорвать ритм.

Я не смотрю туда.
Но амулет на груди леденеет.
И холод на лопатке — как лезвие.

«Лан Чэн», — мелькает мысль.
«Он не хочет этого. Но что-то в нём — не его».

Дедушка рядом замирает.
Его глаза — не на небе, а на земле, будто он слушает, как гора молчит.
— «Кто-то принёс сюда смерть в обуви», — шепчет он, почти не шевеля губами.

Я киваю.
Знаю.

В это время Хельмут делает шаг в сторону, будто поправляет ремень фотоаппарата, но его взгляд — на Лан Чэне, и рука — в кармане, где что-то блестит — не металл, а кусочек чёрного воска.

Марта Шульц, его оператор, стоит чуть в стороне, камера в её руках — неподвижна, но глаза — острые, как лезвие. Она не снимает. Она запоминает.
«Они не делают фильм, — думаю я. — Они делают карту страхов».

А Эрдэни стоит немного в стороне, с закрытыми глазами, будто молится, но его губы не шевелятся, и руки — слишком спокойны для ритуала.

«Он не молится, — понимаю я. — Он ждёт».
Ждёт, когда гора не ответит.
Ждёт, когда шаманы начнут сомневаться.
Ждёт, когда первый страх прорастёт в круге.

И тогда я делаю то, что должна:
не бегу, не кричу, не указываю.
Я медленно опускаюсь на колени, будто устала от подъёма, и достаю из чемоданчика фляжку с водой.

— «Дедушка, выпейте», — говорю я громко, чтобы слышали все.

Он принимает фляжку, делает глоток — и в этот момент его бубен, лежащий у ног, издаёт тихий, чистый звук, будто ответ на молчание горы.

Некоторые шаманы оборачиваются.
Саам Аккел кивает.
Ненец Нгарка кладёт руку на свой пояс из оленьих жил — знак поддержки.

Ритм восстанавливается.
Но диссонанс остаётся в воздухе, как невидимая трещина.

Когда приходит время класть дары, я смотрю, как Лан Чэн выходит вперёд.
В руках — камень с трещиной, будто разделённый надвое.
Он кладёт его на курган — неуверенно, с дрожью в пальцах.

И в этот момент все бубны на мгновение замолкают.
Потому что гора всё ещё молчит.

Дедушка кладёт на курган наш второй камень — белый, как снег на мысе Дежнёва, но с чёрными прожилками, как тропы духов в ночи.

— «Это — глаз, что видит добро и зло», — шепчет он. И в этот момент ветер впервые отвечает. Слабый. Но живой.

Сакральная гора очнулась после долгого сна. Но в её дыхании — уже не чистота, а тревога. Потому что Тьма не ушла. Она осталась в трещине между камней. И только я вижу нить.

Дедушка не отводит взгляда от кургана. — «Когда гора молчит, — говорит он, — это не значит, что она спит. Она слушает. Потому что скоро — день, когда поёт Земля. Раз в 108 лет она поёт — и этот день близко. Гора молчит, чтобы услышать её песню. Но сейчас она слышит не только Землю. Она слышит фальшь. Как будто кто-то тайно расстраивает её струны. Чтобы сорвать симфонию. Чтобы песня не прозвучала. Если гора не сможет настроиться — резонанс не случится. А следующая возможность — через 108 лет. Мы не доживём».

Его голос — не громкий, но в нём что-то древнее, как корни, что держат скалу. Некоторые шаманы замирают. Батаа Сэнгэдорж опускает руки. И в этой паузе — не тишина, а ожидание. Как будто сама гора знает: если её струны будут сорваны — песня Земли пройдёт мимо. А без неё — мир не удержится.

***

Спуск с Богд-Хан-уул

Спуск всегда опаснее подъёма.
Когда поднимаешься — мышцы работают, как канаты, плавно натягивая тело вверх.
Когда спускаешься — каждый шаг — удар, колени дрожат, ступни горят, а усталость превращает камни в ловушки.

Шаманы идут медленно, осторожно, как будто земля ещё не простила им вторжение.
Сопровождающие — рядом, под руку, особенно у старейшин за 80:
— юноша из Монголии поддерживает сангому Танди Мбали,
— девушка с Камчатки идёт рядом с Айыром,
— Хельмут — не фотографирует, а внимательно смотрит на Северный сектор.

Дедушка идёт бодро, опираясь на складные трекинговые палки — подарок сына.
Он не спешит, но не отстаёт, и каждый его шаг — уверенный, как удар сердца.
— «Гора отпустила нас, — говорит он, — но не забыла».

Я иду сразу за ним, глаза — на тропу, уши — на спину, тело — в готовности.
Потому что холод на лопатке не прошёл.
Он стал тише, но острее — как лезвие, спрятанное в траве.

И тогда — движение сзади.

Лан Чэн (или тот, в кого он превратился) идёт за нами, а рядом с ним — молодой сопровождающий из его делегации, тот самый, что вчера прятал чашу.

Они говорят тихо, смеются, будто ничего не случилось.
Но я чувствую:
— амулет леденеет,
— воздух сзади — плотный, как стена.

И вдруг — падение.

Сопровождающий «оступается» на крутом повороте, руки в стороны, тело летит вперёд — прямо на деда.
Если он упадёт — удар придётся на спину, на шею, на колени.
Случайность?
Нет. Покушение.

Я не думаю.
Я действую.

Рывок вперёд, руки вцепляются в плечи падающего, выворачиваю его в сторону, опускаю на колени — резко, но без боли.
Он охает, смотрит на меня с испугом,
— «Простите... я поскользнулся...»

— «Бывает, — говорю я, глядя ему в глаза. — Но в следующий раз держитесь за скалу, а не за людей».

Потом — громче, для всех:
— «После возвращения в лагерь зайдите в Медицинскую юрту — обработаем ссадины».

Он кивает, встаёт, уходит к своей группе,
но его взгляд — не на землю, а на Лан Чэна,
и Лан Чэн — не удивлён.

Дедушка ничего не говорит.
Только кладёт руку мне на плечо — на лопатку, где татуировка носорога,
и в его прикосновении — всё:
«Я знал. Я верил. Иди дальше».

Мы доходим до подножия, где у монастыря Манзушри ждут автобусы.
Двигатели урчат, как звери, готовые увезти нас обратно в мир.
Но я знаю:
Тьма не сдалась.
Она только перешла к следующему ходу.

***

Обратная дорога

Автобусы тронулись.
Степь раскинулась вокруг, золотая от послеполуденного солнца, тихая, как выдох после молитвы.

В салоне — усталое довольство.
Шаманы откинулись на сиденья, закрыли глаза, пьют травяной чай из термосов.
Кто-то тихо напевает, кто-то перебирает бусины на чётках, кто-то глядит в окно, будто всё ещё слушает гору.

— «Гора приняла нас», — говорит саам Аккел, не открывая глаз.
— «Она молчала... но приняла», — отвечает ненец Нгарка.

Дедушка сидит у окна, руки сложены на коленях, палки аккуратно пристёгнуты к рюкзаку.
Он не выглядит потрясённым.
Он выглядит... задумчивым.

А я сижу позади него, чемоданчик у ног, пальцы нащупывают края мешочков с травами, и в голове — не усталость, а расчёт.

«Они думали, что диверсия на вершине — главное, — думаю я. —
Но когда гора не ответила, они поняли: кто-то помешал.
И они решили — это дедушка.
Потому что он — якорь. Потому что он — голос, что слышит молчание.
Если его сломать — круг разорвётся сам».

Я смотрю вперёд, на затылок Лан Чэна.
Он не оборачивается.
Но его плечи — напряжены, как будто он всё ещё несёт чужую волю.

«Они попробуют снова, — понимаю я. —
Не сегодня. Может, завтра, во время заседаний.
Или ночью, когда все улягутся.
Они не будут нападать открыто.
Они сделают так, что это будет выглядеть как... несчастье.
Сердце. Падение. Отравление в чае.
Что угодно — лишь бы не было следов».

Я глубоко вдыхаю.
Запах чая, пота, степной пыли.
Звук колёс по грунтовке.
Дыхание деда — ровное, как барабан.

«Пусть попробуют, — думаю я. —
Пока я дышу — они не пройдут.
Пока я вижу нить — они не разорвут круг.
И если придётся — я стану той самой трещиной,
в которую упадёт их тьма».

Автобусы катят в Тэрэлж.
В лагере уже пахнет жареным мясом и молоком,
дым из очагов поднимается столбами,
и кажется — всё хорошо.

Но я знаю:
На горе была только репетиция.
Настоящая битва — впереди.

***

Лагерь встречает нас запахом жареного мяса, кипящего молока и свежего хлеба.
Из юрт и шатров высыпают те, кто остался внизу, — сопровождающие, пресса, персонал, — и все направляются к большому шатру трапезной, где дым из очагов уже вьётся столбами к небу.

Внутри — живой гул:
— стук деревянных ложек о миски,
— звон котелков,
— смех на десятках языков,
— перешёптывание переводчиков,
— пение птиц над коно.

Столы — длинные, накрытые белыми тканями, на них — глиняные миски с буузами, молочные кувшины, плетёные корзины с лепёшками, миски с сушёной рыбой и ягодами.
Всё просто, сытно, одинаково для всех — никаких особых угощений для старейшин, никаких исключений.
Потому что здесь все — дети одной земли.

Я иду рядом с Болдмаа — представительницей оргкомитета по медицинскому обеспечению.
Она раздаёт травяной чай, спрашивает о самочувствии, улыбается каждому.
А я — смотрю.
Не глазами.
Всем телом.

Мы обходим столы медленно, будто совершаем обходной ритуал.
И каждый шаг — проверка.

У стола саамов — Аккел ест молча, руки — в мозолях, взгляд — в землю.
Холод на лопатке — нет.
«Он — свет», — отмечаю я. — И не просто свет. Он — камень в реке. Вода шумит, а он стоит».

У юрты аборигенов Австралии — Мулгата и Ваянга делят миску, их пальцы касаются — как корни одного дерева.
Амулет тёплый.
«Они — память земли. Их связь — не договор, а дыхание. Тьма не проникнет туда, где нет трещин».

Но потом — резкий холод на груди.
Ледяной. Точный. Как нож между рёбер.

Я не поворачиваюсь, но чувствую каждую деталь:
— Луиза Дюпре сидит у южного края шатра,
— в чёрном платье, будто тень в полдень,
— ожерелье из костей постукивает о миску — не случайно, а в ритме,
— глаза — не на еде, а на дедушке,
— пальцы — не держат ложку, а чертят что-то на ткани — символы? Имена? Карта?

«Она не ест. Она рисует план», — мелькает мысль, и в ней — не страх, а азарт.
«Она думает, что незаметна. Но я — не зритель. Я — сеть».

И тут же — холод на лопатке.
Сзади.
Острый, как игла предупреждения.

Хельмут Вайс стоит у входа, фотоаппарат висит на груди, но он не снимает.
Он смотрит на Луизу, потом — на меня, и его глаза — не любопытные, а оценивающие, как у охотника, что прицеливается.
«Он не фотограф. Он — глаз Тьмы. Он считает нас. Он ждёт ошибку».

«Они работают в связке, — думаю я, и в груди — не тревога, а ясность. —
Она — ритуал. Он — логистика.
Они не просто наблюдают. Они выбирают момент, когда доверие станет усталостью, а усталость — страхом».

Между ними — десятки людей, смех, дым, запахи.
Но я вижу нить, что связывает их взгляды.
Тонкую. Невидимую. Смертоносную.

А ещё — другие.
Те, кто прячет глаза, когда я прохожу мимо — не от стыда, а от страха быть узнанным.
Те, кто резко отводит взгляд, будто боится, что я прочту их мысли — а я и не читаю. Я чувствую.
Те, чьи руки дрожат над миской, но не от усталости — от напряжения, будто держат не ложку, а оружие.

Но это — только начало.

Я вижу:
— у стола монгольских шаманов — переводчица из Улан-Батора не ест, а поправляет ленты хадак на чужих юртах, будто отмечает территории;
— у делегации из Гаити — Жан-Батист кладёт в миску не соль, а чёрный порошок из мешочка, и его пальцы оставляют на краю миски липкий след;
— у пресс-центра — журналистка из Луизианы записывает не цитаты, а схему расположения юрт, и в её блокноте — пометки у Общей юрты и у источника Туул;

— у съёмочной группы Хельмута — Марта Шульц и Элиас Фогт переговариваются тихо у выхода, и в их руках не сценарий, а чертежи секторов с пометками: «Север — уязвим», «Юг — готов», «Центр — якорь»;
— у сопровождающих из Казахстана — молодой человек в синем жилете подливает чай не всем, а только тем, кто сидит рядом с дедушкой, и его кувшин — тёплый, хотя чай давно остыл.

И ещё — уязвимые.
Те, кого можно использовать, не раскрываясь:
— Лан Чэн, чьи глаза потеряли фокус после горы,
— молодой ученик Батаа Сэнгэдоржа, что дрожит, когда смотрит на огонь,

Они — не враги. Они — инструменты.
И Тьма уже нашептывает им в сны.

Каждая деталь — пылинка.
Но вместе — буря.

Я складываю:
— Хельмут фотографирует не ритуалы, а лица во время еды — он ищет уязвимых;
— Луиза и Жан-Батист не общаются напрямую, но их взгляды встречаются над костром — они координируются через огонь;
— переводчица и журналистка обмениваются записками, завёрнутыми в листья чая — они — связь между секторами;
— молодой человек из Казахстана и повар из персонала переговариваются на странном смеси языков — они — логистика отравы.

И тогда картина складывается сама собой.

Они — не хаос. Они — сеть.
Шесть узлов. Три уровня. Один замысел.

— Ритуалисты (Луиза, Жан-Батист) — работают с духами,
— Координаторы (Хельмут, переводчица) — работают с информацией,
— Исполнители (журналистка, повар, сопровождающий, оператор и техник съёмочной группы) — работают с телами.

«Их больше, чем я думала, — шепчет внутренний голос, и в нём — не паника, а вызов. —
Они маскируются под усталость, под голод, под радость.
Но я чувствую: за их улыбками — тишина.
Та самая тишина, что молчит в горах.
Та, что предшествует обвалу».

И я не боюсь.
Я собираю.
Каждый холод. Каждый взгляд. Каждую дрожь. Каждый липкий след. Каждую схему в блокноте.

Потому что я понимаю их замысел:
— На горе они хотели заглушить голос земли.
— В пути — убрать того, кто слышит её яснее всех.
— А сейчас... сейчас они попытаются сделать так, чтобы дары не сошлись в круг, а разошлись врозь.

Потому что дары — это не просто камни и перья.
Это — клятвы.
И если хотя бы одна клятва будет ложной — весь круг станет трещиной.
А трещина — это всё, что нужно Тьме, чтобы ворваться внутрь.

Болдмаа кладёт руку мне на плечо:
— «Ты бледная. Съешь что-нибудь».
— «Сейчас», — отвечаю я, улыбаясь.

Но внутри — лёд.
Потому что я знаю:
обед — не конец дня.
Обед — начало следующей ловушки.

И пока все едят, смеются, делятся впечатлениями о горе,
я запоминаю лица,
направления взглядов,
дрожь в пальцах,
тишину за улыбками.

Потому что скоро придёт время — и я разорву их сеть, не разорвав круг.

Постепенно шум в трапезной стихает, как отлив после шторма.
Люди встают, благодарят хозяев, уносят миски, выходят в степь, где вечерний ветер уже несёт прохладу и запах полыни.

***

Сцена 5: Подготовка к церемонии «Круговое знакомство» на Центральная поляна лагеря в Тэрэлже.

Лагерь оживает по-новому.
Из юрт доносятся звуки бубнов, перестук бусин, шуршание тканей.
Шаманы готовятся к Круговому знакомству:
— украшают костюмы свежими перьями,
— наносят узоры из охры и угля,
— перебирают дары — камни, раковины, семена — будто выбирают слова для важного разговора.

У юрты саамов Аккел привязывает к поясу новые колокольчики — не для красоты, а чтобы духи слышали его шаг.
У австралийцев Ваянга раскладывает на земле раковины, выстраивая карту Сновидений.
А Луиза Дюпре стоит у края лагеря, спиной к нам, и что-то шепчет над мешочком с травами — не молитву, а заклинание.

Я возвращаюсь в нашу юрту.
Дедушка надел праздничную одежду из оленьей кожи, выделанной моей бабушкой.
На плечах — перья беркута, подаренные духом неба в год моего рождения,
на поясе — бубен с подвесками из кости моржа и меди,
а на груди — маленькое зеркало, чтобы злые духи видели не его лицо, а своё.

Его сапоги — из кожи моржа, вышиты сухожилиями узором «путь предков»,
а в волосах — лента из оленьих жил, связывающая его с землёй.

Он не выглядит как шаман из сказки.
Он выглядит как человек, что знает: каждый шаг — договор с миром.

Он не говорит, но его взгляд — полный вопроса.
Я смотрю на него — и вспоминаю всё:
— гору, что молчала,
— руку, что пыталась сбить деда с ног,
— пальцы Луизы, чертящие символы на ткани,
— глаза Хельмута, считающие уязвимых за столом.

И тогда картина складывается сама собой.

— «Они не остановятся, — шепчу я, поправляя амулет под одеждой. —
На горе они хотели заглушить голос земли.
В пути — убрать того, кто слышит её яснее всех.
А сейчас... сейчас они попытаются сделать так, чтобы дары не сошлись в круг, а разошлись врозь.
Потому что, если круг не станет единым — он станет ловушкой».

Он кивает.
— «Тогда пусть твой голос будет первым, что их свяжет».

Я беру камень с Берингова пролива, кладу его в мешочек из оленьей кожи, и выходим в степь.

Центральная поляна уже ожидает нас.
Большой костёр ещё не зажжён, но дрова сложены в форме круга, готовые принять огонь и дары.

Вокруг — 60 юрт, 60 народов, 60 путей к одному сердцу.

И я знаю:
Сегодня вечером каждый дар — это не просто камень или перо.
Это — испытание.
Испытание доверия.
Испытание связи.
Испытание меня.

Но я готова.
Потому что пока я дышу — круг не разорвётся.

***

Центральная поляна лагеря в Тэрэлже. Большой костёр Единства. Круговое знакомство

***

Сцена 6. Центральная поляна лагеря в Тэрэлже. Большой костёр Единства. Круговое знакомство

Все делегаты и приглашённые собрались на большой круглой поляне в центре лагеря.
Поляна — естественная чаша, выстланная степной травой, мягкой, как мех.
С востока — шорох реки, с запада — тени хребта Богд Хан Уул, что ночью похожи на спящих духов-стражей. Солнце касается скал, окрашивая их в золото и кровь. Воздух тёплый, с горечью дыма и свежестью полыни. Вдалеке воет волк — не угроза, а ответ небу. Костёр в центре — в круге из камней, потрескивает, будто вспоминает.

К костру Единства выходит Ведущий с тремя помощниками, держащими церемониальные подносы для будущих даров делегатов.
Высокий мужчина с небольшой проседью, в тёмном дээл с серебряной вышивкой. Его голос звучит мягко, но торжественно. Он обращается к собравшимся на английском — речь свободная, но с мягким монгольским акцентом, придающим словам особую музыкальность.

Бат-Эрдэнэ — телеведущий и медиатор, лицо, знакомое миллионам. Но здесь он не звезда, а хранитель пространства. Его голос — как степной ветер: глубокий, обволакивающий, с паузами, которые становятся приглашением к тишине. Дээл из тёмного шёлка украшен символами солнца и неба; поверх — едва заметный микрофон, словно дыхание духа.

Бат-Эрдэнэ стоит в центре круга, как древний курган, из которого поднимается голос степи. Его английский звучит не как чужой язык, а как мост между мирами. Он не просто ведёт конгресс — он держит пространство, как шаман держит барабан: с ритмом, уважением и дыханием.

ВЕДУЩИЙ:
Добро пожаловать, друзья, искатели, хранители древнего дыхания. Сегодня мы начинаем не со слов, а с тишины. Тишины, которая слушает. Тишины, которая помнит.
Этот огонь — не просто пламя. Это память. Это свидетель. Он сохранит наши имена, когда мы произнесём их.

ВЕДУЩИЙ:
Сегодня — не просто день. Сегодня — 108-й круг. Время, когда небо касается земли, а духи говорят на одном языке.

От имени всех шаманов Монголии, страна-хозяйка дарит вам чашки-конские глаза — как знак уважения и единения.
(Он открывает ларец. Внутри — 72 пиалы: тёмные, с золотой прожилкой по краю,
на дне — выгравированный символ конгресса: круг с корнями внизу, пламенем в сердце и треугольником наверху — древний знак трёх миров, охраняемый молчаливыми надписями на языках предков.)

Эти чашки вылеплены из глины родника Улаан-Уул. Обожжены на костре предков.

Завтра утром вы выпьете из них чай — как первый глоток нового круга.
Пусть он будет чистым.

(КЕЛЬЭТ смотрит на чашки. Её амулет не холодеет — но пульсирует, как будто слышит ложь в словах «чистоты».)

КЕЛЬЭТ (внутренне):
Дар — всегда ловушка, если его нельзя проверить.
А эти чашки... их нельзя мыть. Нельзя трогать чужими руками.
Идеальное оружие.

(Пауза. Бат-Эрдэнэ смотрит на Восточный сектор.)
— Пусть Восток поднимется. Пусть голос степи будет услышан.

Из Восточного сектора выходят четверо. В центре — Батаа Сэнгэдорж. Высокий, в дээл из оленьей кожи, унизанном медными подвесками, перьями орла и амулетами с рунами Тэнгри. За ним — трое юношей в простых ритуальных одеждах, с бубнами. Все босиком, словно касаются земли напрямую.

У края поляны — съёмочная группа Хельмута. Камеры на штативах, софтбоксы включены, но они не мешают кругу: лишь фиксируют дыхание обряда.

Кельэт сидит рядом с дедушкой. Чемоданчик фельдшера интенсивной терапии у её ног. Она шепчет, почти не двигая губами:
КЕЛЬЭТ
Он не просто шаман. Он — голос Монголии. А его ученики — эхо, которое станет громче со временем.

(Она вдыхает. Запах жареной баранины ещё витает, но его вытесняет аромат степных трав и далёкого можжевельника. Над лагерем — небо прозрачное, как горный хрусталь, где уже мерцают первые звёзды.)

ВЕДУЩИЙ:
Представляю вам Батаа Сэнгэдоржа — самого авторитетного шамана Монголии, хранителя голоса степи, неба и предков. С ним — три его ученика, в ком уже слышится будущее шаманской традиции.

Батаа родился в семье, где сила шаманов передавалась по женской линии. С детства он слышал зов духов. В юности прошёл посвящение: ночь на пустоши, без огня, без слов — только встреча с небом и землёй. С тех пор он — проводник между мирами, целитель и хранитель гармонии степи.

Батаа и ученики становятся в квадрат: мастер на севере, ученики на юге, востоке и западе.
Батаа поднимает тунгур — бубен с изображением солнца, луны и скачущей лошади.
Первый удар — глухой, как шаг по степи. Второй — звонкий, как крик орла. Начинается «Песнь ветров степи».

КЕЛЬЭТ
Батаа поёт низко, гортанно — как будто в нём говорит сама земля. Первый ученик — высоко, чисто, как ветер над холмами. Второй — средним голосом, как шум травы под копытами. Третий — ритмично, как биение сердца коня. Их голоса не сливаются — они сплетаются, как четыре ветра, сходящиеся в одном круге.

Огонь вспыхивает, отбрасывая тени на чёрные силуэты гор. Будто духи-стражи одобряют песнь.

Холодное ощущение скользит по лопатке. Сзади. Кто-то в Северном секторе смотрит не на Батаа, а на нас. Или на меня — через пламя. Я не оборачиваюсь. Но отмечаю: Хельмут делает заметки, переводчица из Монголии прячет что-то в рукаве, Эрдэни снова улыбается.

КЕЛЬЭТ
Они не просто наблюдают. Они готовят почву.

Ритуал завершается. Батаа достаёт четыре амулета: один себе, три — ученикам. Затем подходит к подносам и кладёт свой амулет в центр круга.

ВЕДУЩИЙ:
Его ритуал — «Песнь ветров степи». Он не призывает духов. Он становится ими. Он не владеет степью. Он служит ей. Его дар Конгрессу — амулеты из шерсти и кожи, сплетённые в форме конского глаза — символа защиты, свободы и связи с духом степи.

Батаа и ученики возвращаются в Восточный сектор и садятся в тишине. Поднос с амулетом остаётся у костра — первый дар круга.

Огонь вспыхивает ярче, будто приветствует хозяина земли. А над лагерем ночь опускается, как хадак на плечи — тихо, с уважением.

Знакомство начинается. Но уже не как формальность, а как признание: мы здесь, мы слышим, мы готовы говорить.

***

Сцена 7: Центральная поляна лагеря в Тэрэлже. Большой костёр Единства. Круговое знакомство

КЕЛЬЭТ

(сидит рядом с дедушкой на низкой широкой лавочке из светлой лиственницы. Номер С-07 выжжен на боковине — такой же, как на нашей карточке, что выдали при входе в лагерь, и на стуле в Трапезной.

Мы не выбирали это место — его назначили, как всем. Но дед кивнул: «Хорошо. Скалы за спиной — как стена. Огонь перед глазами — как сердце. Значит, так и есть.)

Остальные тоже сидят на своих лавочках — каждая с номером, как и положено.

Кто-то постелил поверх циновку, кто-то — шкуру, кто-то сидит прямо на дереве, привыкший к земле.

Никто не путается.

Карточка с номером — в кармане, на поясе, в сумке.

Организаторы всё продумали:

— Северный сектор — для тех, чьи предки ходили по льду,

— Южный — для тех, чьи песни звучат в джунглях и на болотах,

— Восток — для хранителей Тэнгри и драконов,

— Запад — для тех, кто слушает голос бизона и орла.

Порядок — не из страха.

А из уважения к тому, что каждый пришёл сюда не просто как человек, а как голос своей земли.

Всё вокруг будто замедлилось — даже дым из костра стал подниматься медленнее.

Она вышла... невысокая, но такая настоящая, будто выросла из земли.

Лет ей — за пятьдесят, наверное.

Руки крепкие, с синими жилами — видно, что не в хижине сидела, а в трудах и обрядах жила.

А глаза... такие спокойные и пронзительные одновременно, будто видят не тебя, а твою тень и твой дух заодно.

И на лице — узоры: спирали, как река, и линии — как солнечные лучи.

Это не просто татуировки.

Это язык её земли, написанный на коже.

В этот миг — лёгкий холодок у ключицы.

Не резкий, не пугающий — скорее, как дуновение с моря.

Но я знаю: это амулет из клыка белого медведя отозвался.

Кто-то смотрит на меня спереди, из толпы.

Я не поворачиваю голову. Даже дыхание не меняю. Но внутри — замираю.

«Не на меня. На неё. На Аламид», — говорю себе.

Но холод не исчезает.

Значит — не на неё. На меня.

Кто-то здесь чувствует, что я не просто девочка с сумкой фельдшера.

ВЕДУЩИЙ

(стоит у костра. По левую и правую руку от него — двое помощников, позади — третий. Все трое держат широкие деревянные подносы. Голос тёплый, но чёткий, как удар бубна)

Представляю вам шаманку-бабайлан с острова Сикихор на Филиппинах.

Её имя — Аламид, что означает «дикое животное, дух леса».

Она — женщина, хотя бабайланами могли быть и мужчины, но традиционно чаще женщины.

Она — мост между людьми и аниту: духами предков, леса, рек и гор.

Хранительница ритуалов плодородия, защиты и исцеления.

Её сила — в том, что она слышит сны и знаки природы: крик птицы, шум воды, порыв ветра.

АЛАМИД

(в это время медленно поднимает бубен — бамбуковый обод, натянутый козьей кожей, расписанный символами солнца и луны. Прижимает его к груди. Потом — первый удар. Глухой, влажный, как удар волны.)

КЕЛЬЭТ

Она одета в белую тканую тунику, но не простую — вся расшита красными и чёрными узорами, как будто кто-то вышил на ней карту джунглей.

На поясе — ракушки и медные колокольчики, и каждый её шаг — песня.

На шее — ожерелья из семян, костей, кораллов, и среди них — маленькие амулеты, которые, наверное, духи ей сами подарили.

А на голове — венок из пальмовых волокон, и в нём — перья райской птицы, такие яркие, что даже в огне костра они сияют, как живые.

И тут — второй сигнал.

Холод на лопатке, под татуировкой шерстистого носорога.

Сзади.

Кто-то следит за мной из тени, между юртами Северного сектора.

Я чуть сдвигаю плечо, будто от холода, и взгляд скользит мимо Аламид — к краю круга.

Там, у самой границы света и тьмы, стоит Хельмут Вайс.

Не фотографирует. Просто смотрит.

Он, якобы записывает. На самом деле — следит за Северным сектором.

«Он не знает, кто я. Но знает, что кто-то здесь — не свой», — мелькает мысль.

Бабушка говорила: «Тьма не слепа. Она просто не видит того, кто стал тенью».

Я становлюсь тенью.

ВЕДУЩИЙ

Её атрибуты — бубен из бамбука и кожи козы, жезл из тропического дерева с зубами кабана, чаша из кокосовой скорлупы, в которой она «видит» сны и знаки, и сумка из абаки с травами: листья гуавы, имбирь, корень куркумы, сушёные цветы.

Она привезла с собой морскую воду и раковины — как символ островной земли.

В круге даров она оставит морскую раковину, в которой, по её словам, живёт дыхание предков.

АЛАМИД

(начинает петь — низко, гортанно, на древнем языке висайя. Одновременно вращается вокруг своей оси. Руки то тянутся к небу, то касаются земли. Колокольчики пояса звенят в такт. Когда песня стихает, она подходит к центру, где стоят помощники. Из-за пояса достаёт гладкую перламутровую раковину и кладёт её на центральный поднос. Жест — спокойный, уверенный, как будто возвращает долг земле.)

ВЕДУЩИЙ

Бабайлан Сикихора — мудрая женщина и проводник духов, харизматичная и сильная.

Её камлание сопровождается ударом бубна, песнопениями, танцами и ритуальными движениями.

Она — хранительница гармонии общины с природой и духами, посредник, обеспечивающий физическое и духовное благополучие людей на острове.

КЕЛЬЭТ

Я смотрю, как она возвращается к своей юрте, где её уже ждут ученики.

Это её дом здесь, в этом круге.

А у нас — Северный сектор — белый и синий, с запахом мха, оленьей шкуры и далёкого льда.

Здесь — Нгарка, Аккел, Каарлак — те, чьи голоса звучат как ветер над тундрой.

И Эрдэни — на С-04, в самом углу, ближе к границе с Восточным, будто случайно оказался рядом с Лан Чэном...

Холод на груди и на спине не исчезает.

Два взгляда. Два источника.

Но я не дрожу.

Потому что тотем на спине — не просто рисунок.

Он — память ледникового времени, когда земля была чище, а страх — честнее.

И пока он со мной, Тьма может смотреть — но не увидит.

Дедушка рядом молчит, но я чувствую: он узнал в её песне что-то своё.

Может, зов тюленя? Или шум льда?

А может... он тоже чувствует холод.

Но не показывает.

Потому что мы — стражи.

А страж не шевелится, пока враг не сделал шаг.

(Подносы остаются у костра — трое помощников стоят неподвижно, как стражи.

Огонь потрескивает, будто считает дары.

Через два часа их отнесут в Общую юрту — но не сейчас.

Сейчас — время слушать.

И видеть.)

***

Сцена 8: Центральная поляна лагеря в Тэрэлже. Большой костёр Единства. Круговое знакомство

КЕЛЬЭТ (сидит рядом с дедушкой на скамье, укрытой оленьими шкурами. Северный сектор за их спинами тих, только потрескивает очаг. Она прижимается к дедушкиному плечу — ей немного страшно от того, что сейчас начнётся).
Он вышел следом за ней — высокий, как дерево, которое не сломал ураган.
Его кожа — тёмная, почти чёрная от солнца и дыма, а руки и грудь покрыты узорами, будто кто-то вырезал на нём карту леса: змеи извиваются по предплечьям, рога оленя — на плечах, а в центре груди — дерево жизни, корни которого уходят в землю, а ветви — в небо.
Уши его длинные, растянутые тяжёлыми серьгами из кости и чёрного дерева — такие, что, кажется, слышат не только слова, но и мысли деревьев.

И в этот момент — лёд на лопатке.
Резкий, как удар ветра с моря.
Сзади.
Кто-то следит за мной из Северного сектора — не из толпы, а из наших.
Я не шевелюсь. Даже не моргаю. Но внутри — замираю.
«Не даяк. Не он. Он — свет. Но кто-то рядом с ним — нет».
Я чуть сдвигаю плечо, будто от холода, и взгляд скользит вбок — между юртами, где сидят сопровождающие из Сибири.
Там — переводчица из Монголии, та, что вчера прятала чашу.
Она не смотрит на Ангата Лаванга.
Она смотрит на меня.

ВЕДУЩИЙ (голос звучит глубже, будто сам лес отозвался)
Представляю вам шамана народа даяков-нгаю с острова Калимантан.
Его имя — Ангат Лаванг. Ему около шестидесяти лет.
Он из деревни у реки Кахаян, где духи леса и воды живут в каждом листе и каждом камне.
Он — хранитель связи с предками-воинами, с духами реки и тропического леса.
Он говорит: «Уничтожение лесов — это разрушение храма духов».

АНГАТ ЛАВАНГ
(стоит неподвижно. На плечах — жилет из ткани, расшитой бисером в красно-жёлто-зелёные узоры. На голове — венец из перьев носорога-казуара и орла. В руках — самбаранг: щит из твёрдого дерева, расписанный лицами духов-защитников. Он не шевелится. Но я чувствую: внутри него уже начался танец).

КЕЛЬЭТ
На шее у него — зубы крокодила, на поясе — когти медведя. Это не украшения. Это союзники.
И вдруг — он вздрагивает, как будто его коснулся невидимый ветер.
Из-за пояса он достаёт бамбуковую флейту — тонкую, как тростинка, — и прикладывает к губам.
Первый звук — не музыка, а зов. Глубокий, дрожащий, как голос реки в ущелье.

Амулет на груди — ледяной.
Теперь — спереди.
Кто-то в Восточном секторе смотрит на меня через пламя.
Я не поворачиваю голову. Но чувствую: это Луиза Дюпре.
Она сидит чуть в стороне от своей группы, руки сложены, глаза — на мне, а не на даяке.
«Она не верит в лес. Она верит в страх», — вспоминаю я слова деда.
И тогда я вспоминаю бабушку:

«Если тебя видят — не беги. Стань тише, чем тень. Пусть думают, что ты — пустота».

Я делаю вдох — как носорог: глубоко, без шума, через живот.
Холод не исчезает, но теряет власть.

ВЕДУЩИЙ
Его ритуал — «Танец рога оленя».
Он надевает головной убор с перьями и танцует, подражая движениям птицы и оленя.
Его танец — молитва лесу. Его песня — память предков.
В дар Конгрессу он приносит кусочки расщеплённого бамбука с выгравированными символами духов — «ключи к лесу».

АНГАТ ЛАВАНГ
(начинает двигаться. Сначала — медленно, как олень, выходящий на поляну. Потом — резко: взмах руками, будто крылья казуара, поворот головы — как будто чует опасность. Он бьёт пяткой в землю — раз, два, три — и в этот ритм вплетается звук кубинга — бамбукового варгана даяков, который он держит во рту. Его тело напрягается, глаза закатываются — он входит в транс.
Когда танец завершается, он подходит к подносам. Из мешочка на груди достаёт три кусочка бамбука, на каждом — выжженный символ: змея, дерево, глаз духа. Кладёт их на край подноса — бережно, как семена).

КЕЛЬЭТ
Я смотрю на бамбук и думаю: это не дерево. Это дверь.
И, если леса исчезнут, эти ключи станут бесполезными.
Дедушка рядом тихо кивает. Он понимает.
У нас — камень с края земли.
У него — бамбук из сердца леса.
Разные, но одинаково хрупкие.

Холод на груди и на спине не проходит.
Два взгляда. Два врага.
Но я не дрожу.
Потому что тотем на спине — не просто рисунок. Он — память того времени, когда земля была целой, и страх ещё не научился прятаться под маской мудрости.
И пока я дышу с носорогом одним дыханием,
Тьма может смотреть — но не увидит меня.

ВЕДУЩИЙ
Ангат Лаванг — сдержанный хранитель древнего пути.
Его сила — не в словах, а в молчании между ударами барабана, в паузе между взмахами крыльев.
Он напоминает миру: пока жив лес — живы и духи.

(Ангат Лаванг возвращается в Восточный сектор, к юрте, украшенной резьбой по дереву и подвешенными рогами. Садится на циновку, закрывает глаза.
Подносы у костра теперь не пусты:

на одном — амулет из шерсти и кожи от Батаа Сэнгэдоржа,

на другом — морская раковина с Филиппин,

на третьем — три кусочка бамбука с Калимантана.
Огонь потрескивает тише обычного — будто впервые услышал голоса с краёв мира и затаил дыхание, чтобы не пропустить следующий).

***

Сцена 9: Центральная поляна лагеря в Тэрэлже. Большой костёр Единства. Круговое знакомство

КЕЛЬЭТ (сидит рядом с дедушкой, укутанная в шкуру. Северный ветер шелестит краем хадака на её шее. Она смотрит в центр круга и вдруг чувствует — воздух стал мягче, как будто кто-то провёл ладонью по лицу мира).
Она вышла следом за ним — не как воин, а как рассвет над рисовыми террасами.
Невысокая, изящная, с руками, будто выточенными из слоновой кости.
На лбу — белая точка из рисовой пасты, как знак: «Я здесь не для себя».
Вокруг шеи — гирлянда из жасмина и франжипани, и от неё пахнет тёплым вечером, молитвой и цветущим садом.

И в этот миг — лёд на груди.
Не резкий, но глубокий, как вода в священном источнике.
Амулет из клыка белого медведя отозвался.
Кто-то смотрит на меня через пламя — не с ненавистью, а с расчётом.
Я не шевелюсь. Даже дыхание не меняю. Но внутри — напрягаюсь.
«Она — свет. Но кто-то рядом с ней — нет».

ВЕДУЩИЙ (голос стал тише, почти ласковый, как шелест листьев)
Представляю вам балийского шамана-балиан из деревни под Убудом.
Её имя — И Густи Аю Мадэ. Ей около сорока пяти лет.
Она унаследовала знание от матери и обучалась у жрецов-храмовников.
Она — не воин, а хранительница гармонии между людьми и духами.
Её миссия — исцеление, очищение, поддержание общинного здоровья.
Она говорит: «Шаман — не только посредник, но и врач души и тела».

И ГУСТИ АЮ МАДЭ
(стоит в белом саронге с золотой каймой, на плечах — яркий шарф-камбен, как закат над океаном. В руках — джампу: сосуд из кокоса, наполненный водой и священными листьями. На поясе — маленький серебряный кинжал-крис, но он не угрожает — он охраняет).

КЕЛЬЭТ
Она не танцует. Она движется, как вода.
Каждый жест — молитва.
Каждый шаг — благословение.
И когда она начинает петь — это не песня, а мантра на санскрите, старая, как храмы, но свежая, как утренняя роса.

Холод на лопатке.
Теперь — сзади.
Кто-то в Северном секторе наблюдает за мной сквозь шкуры и дым.
Я чуть наклоняю голову, будто слушаю мантру, и взгляд скользит вбок.
Там — Хельмут Вайс.
Он не фотографирует.
Он не записывает.
Он просто стоит, как будто ждет, когда свет ослепит всех — чтобы сделать шаг в тень.

«Он не верит в очищение. Он верит в контроль», — вспоминаю я.
И тогда вспоминаю деда:

«Самая опасная Тьма — та, что притворяется светом. Потому что её не боятся».

Я вдыхаю — как носорог: глубоко, без шума.
И холод отступает, хотя взгляд остаётся.

ВЕДУЩИЙ
Её ритуал — «Мелукат»: очищение святой водой, цветами и словом.
Она приносит с собой воду из балийского источника и лепестки франжипани.
Её дар Конгрессу — маленькие амулеты из сушёных лепестков, символ очищения и новой дороги.

И ГУСТИ АЮ МАДЭ
(подходит к краю круга, где сидят первые делегаты. Лёгким движением руки окропляет их водой из джампу, кладёт на головы по лепестку жасмина. Её губы шепчут мантры — тихо, но так, что слышно даже мне, в Северном секторе.
Затем она возвращается к центру, достаёт из мешочка крошечный свёрток — сушёный лепесток франжипани, завёрнутый в лист пальмы, и кладёт его на третий поднос. Жест — нежный, как поцелуй матери).

КЕЛЬЭТ
Я смотрю на её дар и думаю: он такой хрупкий, что ветер может унести.
Но, может, именно в этом и сила?
Не в зубах крокодила, не в бамбуке, не в раковине...
А в лепестке, который помнит солнце, дождь и молитву.

Холод на груди и на спине не исчезает.
Два взгляда. Два врага.
Но я не отвожу глаз от лепестка.
Потому что если я отведу взгляд — Тьма победит.
А если я останусь с ним, даже в страхе, — свет выживет.

Дедушка рядом тихо вздыхает. Я знаю — он тоже чувствует: это не просто очищение. Это приглашение быть чище.
И, может быть, именно поэтому Тьма так боится таких, как она.

ВЕДУЩИЙ
И Густи Аю Мадэ — воплощение светлой, исцеляющей стороны шаманизма.
Где даяк — мощь леса и воинский дух,
она — гармония, свет и связь с древней мистикой острова.
Вместе они показывают: шаманизм — не один путь, а многоголосие мира.

(Она возвращается в Восточный сектор, к юрте, украшенной гирляндами цветов. Садится, складывает ладони.
Подносы у костра теперь несут четыре дара:

— амулет из шерсти и кожи от Батаа Сэнгэдоржа,
— перламутровая раковина с Филиппин,
— кусочки бамбука с Калимантана,
— и крошечный лепесток франжипани с Бали.
Огонь потрескивает чуть громче — будто впервые почувствовал, что его слушают не только здесь, но и там, за океанами).

***

Сцена 10: Центральная поляна лагеря в Тэрэлже. Большой костёр Единства. Круговое знакомство

КЕЛЬЭТ (сидит рядом с дедушкой, но вдруг выпрямляется — будто почувствовала холодный ветер с другого края света. Она вдыхает — и вместо степной пыли чует запах сосны, мха и ледяной реки).
Он вышел следом за ней — не как гость, а как лес, сошедший с гор Хоккайдо.
Среднего роста, крепкий, с плечами, будто выточенными из корней векового дерева.
Волосы — тёмные, с проседью, собраны в низкий хвост.
А на лице — татуировки: чёрные линии вокруг рта, как шрамы от встреч с духами.
Это не украшение. Это печать посвящения.

И в этот миг — лёд на груди.
Резкий, как первый мороз на реке.
Амулет из клыка белого медведя отозвался.
Кто-то смотрит на меня спереди — из толпы у костра.
Но я не знаю кто.
Все в Восточном секторе смотрят на Китарапа Сину — десятки глаз устремлены вперёд, и среди них — один взгляд, который не для него, а для меня.
«Он где-то там. Среди тех, кто делает вид, что слушает», — думаю я.
Я не шевелюсь. Даже дыхание не меняю. Но внутри — напрягаюсь.
Если я попытаюсь вычислить его взглядом — выдам себя.
А если не замечу — он уйдёт в тень.

ВЕДУЩИЙ (голос стал глубже, будто земля заговорила)
Представляю вам шамана айнов с острова Хоккайдо, Япония.
Его имя — Китарап Сина. Ему около пятидесяти пяти лет.
Он — потомственный италу, «носитель духовных знаний», обучавшийся у деда и старейшин деревни у реки Муцу.
Он — мост между людьми и духами леса, рек, медведя — ками, и предков.
Его слова лаконичны, но каждое — как камень в священном кургане: тяжёлое, вечное, нужное.

КИТАРАП СИНА
(стоит в одежде из оленьих шкур, расшитой бисером и узорами из кости. На голове — повязка с перьями и клыками медведя. В руках — тункаи: посох из твёрдого дерева, с подвесками из костей, зубов и когтей. Он не шевелится. Но я чувствую: вокруг него уже стоит лес).

КЕЛЬЭТ
На поясе у него — бубен с мехом и клыками, такой, что при ударе не звучит — рычит.
А в глазах — тишина, в которой можно услышать, как дышит медведь в берлоге.
Дедушка рядом слегка наклоняется ко мне и шепчет:
— Это как у нас... Только у них — медведь. У нас — морж.
Но дух один.

Холод на лопатке.
Теперь — сзади.
Кто-то в Северном секторе смотрит на меня сквозь дым и шкуры.
Но я не знаю кто.
Рядом сидят сопровождающие из Якутии, Бурятии, Чукотки — все смотрят вперёд, все слушают, все кажутся своими.
И среди них — один, чей взгляд не для Китарапа, а для меня.
«Он не выделяется. Он растворился. Как тень в лесу», — вспоминаю я слова бабушки.
И тогда я вспоминаю главное:

«Не ищи врага глазами. Ищи его — телом. Пусть он смотрит. Ты — не для него».

Я вдыхаю — как носорог: глубоко, без шума.
И холод не исчезает, но теряет власть над моим страхом.

ВЕДУЩИЙ
Его ритуал — «Итапа-нуи»: призыв духов животных и леса.
Он бьёт в бубен, поёт на древнем языке айну, призывая к гармонии между людьми и природой.
Он учит: «Слушай голос медведя. Узнавай дух реки».
Его дар Конгрессу — маленькие фигурки животных, вырезанные из дерева и кости, — духи-покровители, переданные от предков.

КИТАРАП СИНА
(поднимает тункаи — и посох звенит, как ветер в ветвях.
Первый удар в бубен — глухой, земной.
Второй — резкий, как крик орла.
И тогда он начинает петь.
На языке, где каждое слово — шаг по снегу, шелест листа, дыхание зверя.
Его тело не танцует — оно зовёт.
Когда песнь стихает, он подходит к подносам. Из мешочка на груди достаёт три фигурки: медведя, орла, лосося — каждая не больше ногтя. Кладёт их на край подноса — бережно, как спящих духов).

КЕЛЬЭТ
Я смотрю на фигурки и думаю: они такие маленькие, но в них — целый мир.
Мир, где зверь — не добыча, а учитель.
Где река — не вода, а предок.
И вдруг мне становится тепло, хотя он принёс с собой холод Севера.
Потому что наш Север и его Север — родные братья.

Холод на груди и на спине не проходит.
Два взгляда. Два врага.
Но я не знаю их лиц.
И это — самое страшное.
Потому что Тьма научилась прятаться не в углах, а в сердце толпы.
Но я не отвожу глаз от фигурок медведя.
Потому что если я отведу взгляд — она победит.
А если я останусь здесь, в этом свете, даже зная, что за спиной — тьма, — значит, я уже сопротивляюсь.

ВЕДУЩИЙ
Китарап Сина — хранитель древнего пути айнов.
Его сила — в молчании, в точности жеста, в умении слышать то, что молчит.
Он напоминает: человек не хозяин природы — он её ребёнок.

(Он возвращается в Восточный сектор, к юрте, украшенной резьбой по дереву и подвешенными когтями. Садится, опираясь на тункаи.
Подносы у костра теперь несут пять даров:

— амулет из шерсти и кожи от Батаа Сэнгэдоржа,
— раковина с Филиппин,
— бамбук с Калимантана,
— лепесток франжипани с Бали,
— и три фигурки зверей с Хоккайдо.
Огонь горит ровнее — будто впервые почувствовал, что его видят не только глазами, но и сердцем).

***

Сцена 11: Центральная поляна лагеря в Тэрэлже. Большой костёр Единства. Круговое знакомство

КЕЛЬЭТ (сидит рядом с дедушкой, но вдруг чувствует — воздух стал живым, как будто в него вплели нити ветра, воды и огня. Она смотрит в центр и видит её: женщину в светлом ханбоке, будто сошедшую с древней гравюры).
Она вышла следом за ним — не как воин, не как целитель, а как ветер, что знает путь к предкам.
Среднего роста, стройная, с глазами, в которых плавают тени прошлых жизней.
Волосы — длинные, тёмные, распущены, и в них — белая лента, как знак: «Я здесь по зову».
На плечах — яркие шарфы: красный, зелёный, жёлтый — не просто цвета, а пять стихий, танцующих на её теле.

И тут — лёгкий холодок у ключицы.
Не резкий. Почти неуловимый, как дуновение между словами.
Амулет отозвался.
Но на кого смотрят?
На Чон Су-Рин — все смотрят.
На меня — может быть.
На деда — возможно.
Или просто я оказалась на фоне, когда чей-то взгляд скользнул мимо костра?
Я не могу знать.
И это — самое трудное.
Потому что если я начну реагировать на каждый холод — я выдам себя.
А если проигнорирую настоящий — пропущу шаг врага.

ВЕДУЩИЙ (голос звучит мягко, но с внутренним ритмом, как барабан вдали)
Представляю вам корейскую шаманку-муданг из провинции Чхунчхон.
Её имя — Чон Су-Рин. Ей около сорока лет.
С детства она видела духов, а после смерти бабушки — великой шаманки — приняла её путь.
Она — посредник между живыми и предками, проводник обрядов защиты, исцеления, прорицания и призыва удачи.
Её сила — в женском начале, в связи поколений, в умении слушать то, что говорит тишина между словами.

ЧОН СУ-РИН
(стоит в светлом ханбоке, через плечо — чангу: двусторонний барабан на ремне. В руке — жезл с ленточками и колокольчиками. На шее — ожерелье, что звенит при каждом вдохе. Она закрывает глаза. И вдруг — её тело меняется).

КЕЛЬЭТ
Когда она открывает глаза — они уже не её.
Голос, что вырывается из груди, — низкий, хриплый, древний.
Она хватает чангу — и первый удар разрывает ночь.
Второй — зовёт.
Третий — приказывает духам явиться.
Она начинает танцевать — не плавно, а резко, как вспышка молнии, то кружась, то застывая, как будто борется и обнимает одновременно.

Холод на лопатке.
Теперь — сзади.
Сильнее, чем раньше.
Кто-то в Северном секторе смотрит не на танцующую, а на нас.
Или на меня — через неё.
Я не оборачиваюсь. Но мысленно отмечаю:
— третий ряд, между юртами с синими и красными лентами,
— там сидят сопровождающие из Монголии и Казахстана,
— и один из них — точно не свой.
Я запомню лица.
Завтра, под предлогом «проверки самочувствия», загляну в их юрты.
Там, в тишине, взгляд не сможет спрятаться.

«Они не просто наблюдают, — думаю я. — Они ищут слабость. Ищут момент, когда круг дрогнет».
И тогда я вспоминаю слова деда:

«Тьма не нападает в бою. Она ждёт, пока ты сам разорвёшь связь».
Значит, их план — не убить. Их план — заразить сомнением.

ВЕДУЩИЙ
Её ритуал — «Синмусин»: вызов духов предков.
Она танцует вокруг костра, ударяет в чангу, поёт мантры на древнем языке шаманов Кореи.
Она окуривает пространство благовониями из кедра, сосны и корейских трав.
Её дар Конгрессу — тканевые ленты с символами духов, чтобы каждый мог символически соединиться с энергией её обряда.

ЧОН СУ-РИН
(в танце подходит к краю круга, бросает горсть трав в огонь — и над костром встаёт аромат леса и дождя.
Затем она останавливается, достаёт из сумки узкую ленту из шёлка, на которой вышиты знаки: дракон, луна, вода.
Кладёт её на центральный поднос — не как вещь, а как нить, протянутую от предков ко всем нам).

КЕЛЬЭТ
Я смотрю на ленту и думаю: это не ткань. Это мост.
И вдруг мне хочется встать, подойти, взять её в руки...
Но я не двигаюсь.
Потому что чувствую: она уже со мной.

Холод не исчезает.
Но я не боюсь его.
Потому что теперь я знаю:
— их не меньше трёх,
— они работают в связке,
— и их цель — не сегодняшний костёр, а завтрашний раскол.
Может, они попытаются подменить дары.
Или отравить воду в Общей юрте.
Или внушить одному из старейшин, что его предали.
Всё, что разорвёт доверие — их оружие.

Дедушка рядом тихо кивает. Он знает: духи не выбирают нации. Они выбирают сердца.
А я знаю: пока мы сидим рядом — Тьма не пройдёт.

ВЕДУЩИЙ
Чон Су-Рин — воплощение древней женской мудрости Кореи.
Её обряды — не магия, а восстановление связи, разорванной временем.
Она напоминает: предки не ушли. Они ждут, когда мы снова начнём их слушать.

(Она возвращается в Восточный сектор, к юрте, украшенной бумажными фонариками и развевающимися лентами. Садится, опускает голову — и вдруг её плечи вздрагивают: духи уходят.
Подносы у костра теперь несут шесть даров:
— амулет из шерсти и кожи от Батаа Сэнгэдоржа,

— раковина с Филиппин,
— бамбук с Калимантана,
— лепесток франжипани с Бали,
— фигурки зверей с Хоккайдо,
— и шёлковая лента с Кореи.
Огонь вспыхивает ярче — будто впервые почувствовал, что его видят не только здесь, но и в сердцах).

***

Сцена 12: Центральная поляна лагеря в Тэрэлже. Большой костёр Единства. Круговое знакомство

КЕЛЬЭТ (сидит рядом с дедушкой на скамье у края Северного сектора. Солнце уже скрылось за холмами, но небо ещё держит розовый отсвет. Вдруг она чувствует — воздух стал тоньше, как будто они поднялись в горы).
Он вышел следом за ней — не как человек, а как вершина, сошедшая с облаков.
Высокий, худощавый, с лицом, выточенным ветром и морозом.
В глазах — не взгляд, а отражение гор: суровое, но чистое.
Волосы — тёмные с серебром, борода короткая, будто не растёт, а высекается из камня.

Холод на груди — едва уловимый.
Как будто кто-то взглянул мимо, но я оказалась на пути его взгляда.
Или, может, на деда?
Я не могу знать.
Но запоминаю: в этот момент в Восточном секторе встала женщина в чёрном халате — одна из сопровождающих из Монголии.
Она не смотрела на Лопу Дорджи.
Она смотрела в нашу сторону.
И только на миг.

ВЕДУЩИЙ (голос звучит медленно, как мантра, с паузами между словами — будто каждое должно осесть в землю)
Представляю вам бонского шамана из высокогорной деревни Тибета.
Его имя — Лопу Дорджи. Ему около шестидесяти лет.
Он обучался у бонских лама и был посвящён в шаманы для сохранения древних обрядов традиции Бон.
Он — посредник между людьми, духами гор и небесными силами.
Его миссия — защита природы, гармония со стихиями, передача знаний, что старше храмов.

ЛОПУ ДОРДЖИ
(стоит в длинной ритуальной мантии — чампе — тёмно-красной и жёлтой, с вышитыми драконами и глазами духов. На голове — высокая шапка тшанг с перьями и камнями, от неё тянется лента, как молния. На шее — ожерелья из бусин дзи, клыков и крошечных реликвий. В руках — дамару: бубен из дерева и кожи яка, с колокольчиками по краям).

КЕЛЬЭТ
От него пахнет можжевельником и ледяным ветром.
И когда он делает первый шаг, колокольчики на бубне звенят не в такт — а в ответ.
Как будто горы уже слышат его.

Холод на лопатке — резкий.
Сзади.
Кто-то в Северном секторе смотрит не на шамана, а на нас.
Или на меня — через пламя.
Я не оборачиваюсь. Но мысленно отмечаю:
— между юртами с синими и белыми лентами,
— там сидят пресс-секретарь из Германии и переводчица из Монголии,
— и оба они — слишком тихие для этого момента.

«Они не просто наблюдают, — думаю я. — Они ждут, когда круг ослабнет».
И тогда я вспоминаю:
— вчера Хельмут фотографировал каждого,
— сегодня переводчица прятала чашу,
— а Луиза Дюпре всё время сидит отдельно, будто готовит что-то в тишине.

Их план — не сегодня. Их план — завтра.
Когда начнутся мастер-классы, и все разойдутся по юртам.
Когда дары останутся без присмотра.
Когда доверие станет усталостью.

ВЕДУЩИЙ
Его ритуал — «Гьялпо Чам», танец духов.
Он надевает маску духов, ударяет в дамару, поёт мантры на древнем языке Бон.
Он призывает духов гор, воды и ветра, очищает пространство лагеря и делегатов.
Его дар Конгрессу — малые амулеты из тибетских трав и камней, символы защиты и мудрости предков.

ЛОПУ ДОРДЖИ
(надевает деревянную маску с лицом духа-хранителя — глаза пусты, но смотрят насквозь.
Поднимает дамару — и первый удар не звучит, а вибрирует в груди.
Он начинает танцевать: движения медленные, но тяжёлые, как оползень, руки рисуют в воздухе знаки огня и ветра.
Из-за пояса он достаёт мешочек из шерсти яка, высыпает на ладонь горсть амулетов: кусочки чёрного камня, сушеные лепестки эдельвейса, бусины из корней.
Один — кладёт на поднос. Остальные спрячет для других — но этот — для всех).

КЕЛЬЭТ
Я смотрю на камень и думаю: он такой холодный, что, наверное, помнит ледники.
А трава — такая сухая, что, кажется, в ней ещё дышит ветер с вершины.
Дедушка рядом кладёт руку мне на плечо.
— Это как наш талисман из моржовой кости, — шепчет он. — Только у них — гора. У нас — море.
Но дух один.

Холод не исчезает.
Но я не боюсь его.
Потому что теперь я знаю:
— их не меньше четырёх,
— они работают в связке,
— и их цель — не убить, а разъединить.

ВЕДУЩИЙ
Лопу Дорджи — хранитель древней традиции, что родилась до буддизма.
Его сила — не в словах, а в тишине между ударами бубна, в паузе перед мантрой.
Он напоминает: горы не молчат. Они ждут, когда люди снова научатся слушать.

(Он возвращается в Восточный сектор, к юрте, украшенной тхангками и подвешенными колокольчиками. Снимает маску — и в глазах снова человек, но усталый от вечности.
Подносы у костра теперь несут семь даров:
— амулет из шерсти и кожи из Монголии,

— раковина с Филиппин,
— бамбук с Калимантана,
— лепесток франжипани с Бали,
— фигурки зверей с Хоккайдо,
— шёлковая лента с Кореи,
— и амулет из гор Тибета.
Огонь горит ровно, но его пламя теперь тянется не вверх — а к центру, будто собирает все дары в одно сердце).

***

Сцена 13: Центральная поляна лагеря в Тэрэлже. Большой костёр Единства. Круговое знакомство

КЕЛЬЭТ (сидит рядом с дедушкой на скамье у края Северного сектора. Воздух стал плотным, как будто степь вдруг впитала пустыню. Она вдыхает — и чувствует: пыль, эвкалипт, соль океана).
Они вышли вместе — не как двое, а как два крыла одного духа.
Мулгата — из сердца Австралии, из красной пустыни, где земля дышит огнём.
Ваянга — с северных берегов, где океан шепчет предкам сквозь кораллы.
Он — худощавый, кожа — цвета Улуру, лицо покрыто узорами из охры: линии — как тропы, точки — как следы кенгуру.
Она — высокая, с лицом, выточенным солнцем и ветром, волосы — серебристо-чёрные косы, плечи укрыты накидкой из окрашенной коры.
На груди — ожерелье из раковин и семян.
В руках — диск с узорами, будто вырезанный из самой земли.
Они не смотрят друг на друга.
Они уже знают: их голоса — один.

Холод на груди — сильный.
Не мимолётный. Прямой.
Кто-то смотрит на меня — не на деда, не мимо.
И не из толпы.
А из Южного сектора — оттуда, где сидят журналисты и сопровождающие из Африки и Южной Америки.
Я не вижу лица, но чувствую намерение.
«Он не просто смотрит. Он проверяет», — мелькает мысль.

ВЕДУЩИЙ (голос звучит медленно, с паузами, как будто боится нарушить древнюю тишину)
Представляю вам двух хранителей Сонного Времени из Австралии.
Мулгата — старейшина народа Арранта, Центральная Австралия. Ему около семидесяти лет.
Ваянга — шаманка народа Йолнгу, Северная Территория. Ей около шестидесяти пяти.
Он — хранитель троп духов предков, учитель танца кенгуру и эму.
Она — голос песен земли, ведущая songlines — священных путей, по которым бродили тотемы в Время Сновидений.
Вместе они — живая карта мира, где прошлое, настоящее и будущее — одна ткань.

МУЛГАТА И ВАЯНГА
*(Мулгата подносит к губам диджериду — длинную трубу из эвкалипта.
Из неё вырывается первый звук — низкий, вибрирующий, как пульс земли.
Ваянга поднимает clapsticks — две гладкие палочки — и ударяет: чётко, как шаг по священной тропе.
Затем она начинает петь.
Не на языке — на песне земли.
Её голос — не мелодия, а карта: в нём — реки, скалы, места рождения.
Мулгата отвечает танцем: руки — кенгуру, спина — изгиб холма.
Ваянга — движения плавные, как прилив: её тело рисует океан в воздухе).

КЕЛЬЭТ
Я не понимаю слов, но всё понимаю.
Это не выступление.
Это возвращение.
Возвращение мира к себе.
Дедушка рядом замирает. Я знаю — он слышит то же, что и я: земля вспоминает себя.

Холод на лопатке — лёгкий, но настойчивый.
Сзади.
Кто-то в Северном секторе наблюдает уже давно.
Не моргая.
Не отводя взгляда.
И я понимаю: это не случайность.
Это следит за мной с самого начала.

«Они не верят в Сонное Время, — думаю я. — Они верят в конец».
И тогда я вспоминаю слова деда:

«Тьма не ненавидит свет. Она ненавидит связь».

А здесь — связь всего мира.
И именно поэтому они здесь.

ВЕДУЩИЙ
Их ритуал — «Песнь Сновидений».
Мулгата играет на диджериду, его звук соединяет людей и духов.
Ваянга поёт songlines — песни, что оживляют землю, открывают дороги, исцеляют болезни.
Они показывают: как ходил первый предок, как пела река, как спорили горы и море.
Их дар Конгрессу — фигурки из дерева и красной глины, вылепленные по образу духов-хранителей: кенгуру, рыбы-духа, эму, черепахи.

МУЛГАТА И ВАЯНГА
*(когда песнь стихает, Мулгата опускает диджериду. Ваянга — clapsticks.
Из мешочков на поясе они достают два дара:
— Мулгата — фигурку кенгуру из красной глины, обожжённую на костре;
— Ваянга — диск из чёрного дерева с вырезанным тотемом рыбы, покрытый охрой.
Подходят к подносам.
Кладут дары рядом — не как два предмета, а как два полюса одного мира:
пустыня и океан, мужчина и женщина, земля и вода).

КЕЛЬЭТ
Я смотрю на дары и думаю: они такие простые, что можно пройти мимо.
Но в них — вся Австралия.
Не как страна.
А как живое существо, что дышит Сном.
Дедушка тихо говорит:
— У них — Сонное Время.
У нас — Время Духов.
Но когда земля говорит — все языки становятся одним.

Холод не проходит.
Но я не отвожу глаз от даров.
Потому что если я отведу взгляд — Тьма войдёт в эту паузу.
А если я останусь здесь, в этом круге, даже зная, что за спиной — враг, —
значит, я уже сопротивляюсь.

ВЕДУЩИЙ
Мулгата и Ваянга — не шаманы.
Они — память земли.
Их сила — не в магии, а в верности:
верности тропам, песням, предкам.
Они напоминают: мир не сломается, пока кто-то помнит, как он был соткан.

(Они возвращаются в Южный сектор — туда, где юрта украшена тканями с точечной росписью и подвешены раковины. Садятся на циновки, закрывают глаза.
Подносы у костра теперь несут девять даров:
— амулет из шерсти и кожи из Монголии,

— раковина с Филиппин,
— бамбук с Калимантана,
— лепесток франжипани с Бали,
— фигурки зверей с Хоккайдо,
— шёлковая лента с Кореи,
— амулет из гор Тибета,
— глиняный кенгуру от Мулгаты из Австралии,
— деревянный тотем рыбы от Ваянги.
Огонь теперь не просто горит — он слушает.
И в его треске — отзвук диджериду и песни Ваянги).

***

Сцена 14: Центральная поляна лагеря в Тэрэлже. Большой костёр Единства. Круговое знакомство

КЕЛЬЭТ (сидит рядом с дедушкой, но вдруг чувствует — воздух натянулся, как тетива лука. Она поднимает глаза и видит его: мужчину с лицом, вырезанным не ножом, а временем и честью).
Он вышел следом за ними — не как гость, а как прилив, сошедший с южного океана.
Среднего роста, крепкий, будто вырос из вулканической породы.
На лице — moko: чёрные узоры на подбородке и щеках, не татуировки, а живая родословная, написанная на коже.
Волосы — тёмные, собраны в высокий узел, и в них — перо птицы кеа, будто сам небесный гонец его благословил.

Холод на груди — резкий, как удар волны.
Не мимолётный. Прямой.
Кто-то смотрит на меня — не на деда, не мимо.
И не из толпы.
А из Южного сектора — оттуда, где сидят журналисты и сопровождающие из Латинской Америки.
Я не вижу лица, но чувствую намерение.
«Он не просто смотрит. Он проверяет», — мелькает мысль.

ВЕДУЩИЙ (голос звучит глубже, с внутренним напряжением, как перед бурей)
Представляю вам шамана-Маори из Северного острова Новой Зеландии.
Его имя — Тамати Туранга. Ему около пятидесяти пяти лет.
Он — представитель iwi, обучавшийся у старейшин, наследник знаний о предках, ритуалах и традиционной медицине.
Он — не воин, но хранитель силы земли (whenua) и океана (moana).
Его задача — соединять живых с предками, чтобы кровь племени не остыла.

ТАМАТИ ТУРАНГА
(стоит в накидке kākahu — из волокон льна, с узорами племени и мехом птицы кеа. На шее — ожерелья из зубов акулы, раковин и чёрного дерева. В руках — таиаха: длинный посох, гладкий, как кость предка. Он не шевелится. Но я чувствую: вокруг него уже стоит океан).

КЕЛЬЭТ
Когда он делает первый шаг, земля отзывается.
Не дрожит — отвечает.
И вдруг — он взрывается.
Не кричит — вызывает.
Глаза распахнуты, язык высовывается, руки рубят воздух — это хака, но не боевой.
Это хака духов предков.
Каждое движение — молитва.
Каждый взгляд — вызов миру: «Помни, кто ты!»

«Они не верят в предков, — думаю я. — Они верят в конец».
И тогда я вспоминаю слова деда:

«Тьма не ненавидит свет. Она ненавидит связь».

А здесь — связь всего мира.
И именно поэтому они здесь.

ВЕДУЩИЙ
Его ритуал — «Хака духов предков».
Он танцует с таиахой, ударяет в барабан, поёт waiata — песни, что несут голоса тех, кто ушёл в землю.
Он призывает предков благословить Конгресс, защитить и наставить.
Его дар — маленькая фигурка из дерева или раковины, вырезанная по образу предка-хранителя, — символ связи с землёй и родом.

ТАМАТИ ТУРАНГА
*(когда хака завершается, он резко замирает. Грудь вздымается.
Из-за пояса достаёт фигурку из чёрного дерева — лицо предка с закрытыми глазами, будто спящего.
Подходит к подносам.
Кладёт её на край — не как вещь, а как присягу: «Я здесь. Мой народ здесь. Мы помним»).

КЕЛЬЭТ
Я смотрю на фигурку и думаю: она такая тяжёлая, хотя сделана из дерева.
Потому что в ней — весь океан между нами.
Но и вся земля под нами.
Дедушка рядом кивает.
— У них — предки в земле.
У нас — духи в небе.
Но корни и крылья — одно и то же, когда сердце говорит.

ВЕДУЩИЙ
Тамати Туранга — не просто шаман.
Он — голос whenua, земли, что помнит каждую слезу и каждый смех своего народа.
Его сила — в точности жеста, в глубине взгляда, в верности тем, кто шёл до него.
Он напоминает: народ жив, пока помнит своих предков.

(Он возвращается в Южный сектор, к юрте, украшенной резьбой по дереву и подвешенными раковинами. Садится, опираясь на таиаху.
Подносы у костра теперь несут десять даров:

***

Сцена 15: Центральная поляна лагеря в Тэрэлже. Большой костёр Единства. Круговое знакомство

КЕЛЬЭТ (сидит рядом с дедушкой, но вдруг чувствует — воздух стал влажным, как будто степь вдруг превратилась в джунгли. Она вдыхает — и вместо сухой травы чует запах мха, дождя и горного тумана).
Он вышел следом за ним — не как человек, а как туман, сошедший с вершин Центрального нагорья.
Среднего роста, мускулистый, кожа — тёмная, как кора векового дерева под дождём.
Волосы — чёрные, заплетены в мелкие косички, будто каждая — путь духа.
На лице и теле — ритуальные узоры: белая глина — как реки, охра — как земля, уголь — как тени леса.
Это не краска. Это язык гор, написанный на коже.

Холод на груди — едва уловимый.
Как будто кто-то взглянул мимо, но я оказалась на пути его взгляда.
Или, может, на деда?
Я не могу знать.
Но запоминаю: в этот момент в Южном секторе встала женщина в чёрном халате — одна из сопровождающих из Бразилии.
Она не смотрела на Табо Кавау.
Она смотрела в нашу сторону.
И только на миг.

ВЕДУЩИЙ (голос звучит тише, почти шёпотом, как будто боится спугнуть духов)
Представляю вам шамана горного племени из Центрального нагорья Папуа – Новой Гвинеи.
Его имя — Табо Кавау. Ему около пятидесяти лет.
Он родился в деревне, где шаманизм — не вера, а дыхание жизни.
С детства обучался у старейшин, стал хранителем духов предков и силы гор.
Его роль — целитель, наставник, посредник между людьми и духами леса, рек и вершин.

ТАБО КАВАУ
(стоит в набедренной повязке из пальмовых листьев, на плечах — накидка из волокон местных растений. На шее — ожерелья из костей птиц, зубов диких зверей и ракушек. В руках — бубен, обтянутый кожей, и палочки для ритма. Он закрывает глаза. И вдруг — его тело начинает дрожать, как будто в него входит дух).

КЕЛЬЭТ
Первый удар в бубен — не звук, а эхо.
Как будто откликнулись горы за тысячи километров.
Второй — шум ручья.
Третий — крик птицы в тумане.
Он начинает петь — на языке, где каждое слово — капля дождя, ветка, след зверя.
Его танец — не движения, а ходьба по тропе духов: то он — олень, то — дерево, то — сама гора.

ВЕДУЩИЙ
Его ритуал — «Танец духов гор».
Он ударяет в бубен, поёт песни на родном языке, призывает духов леса и вершин для защиты и очищения.
Он учит: лес не молчит — он дышит.
Его дар Конгрессу — маленький амулет из кости или дерева, вырезанный по образу духа-хранителя, — символ защиты и силы природы.

ТАБО КАВАУ
*(когда песнь стихает, он опускает руки. Из сумки на боку достаёт амулет из кости птицы, на котором вырезаны глаза и крылья.
Подходит к подносам.
Кладёт его рядом с фигуркой предка маори — не как вещь, а как обет: «Пусть духи леса стерегут этот круг»).

КЕЛЬЭТ
Я смотрю на амулет и думаю: он такой лёгкий, что ветер может унести.
Но в нём — весь лес, вся гора, весь туман.
Дедушка рядом тихо говорит:
— У него — духи в деревьях.
У нас — духи в ветре.
Но лес и степь — одна земля, когда сердце открыто.

ВЕДУЩИЙ
Табо Кавау — не владыка духов.
Он — слушатель.
Его сила — в умении слышать шепот листа, дыхание земли, пение воды.
Он напоминает: человек не выше природы — он её дитя.

(Табо Кавау возвращается в Южный сектор, к юрте, украшенной перьями, костями и развешенными травами. Садится, опираясь на посох с перьями.
Подносы у костра теперь несут одиннадцать даров:

***

Сцена 16: Центральная поляна лагеря в Тэрэлже. Большой костёр Единства. Круговое знакомство

КЕЛЬЭТ (сидит рядом с дедушкой, но вдруг чувствует — земля под ней запела. Не голосом, а пульсом. Она поднимает глаза и видит её: женщину с лицом, расписанным белой глиной, будто сама луна коснулась её щёк).

Она вышла следом за ним — не как гостья, а как ветер саванны, несущий пепел предков.

Среднего роста, крепкая, кожа — тёмная, как земля после дождя.

Волосы — заплетены в косички, унизаны бусинами и перьями, будто каждая прядь — путь к предку.

На плечах — накидка из льняных и кожаных полос, расшитая бисером: узоры — не украшение, а язык племени, написанный на ткани.

Холод на груди — лёгкий, почти неуловимый.

Как будто кто-то взглянул мимо, но я оказалась на пути его взгляда.

Или, может, на деда?

Я не могу знать.

Но запоминаю: в этот момент в Северном секторе смеётся Эрдэни — бурятский шаман, тот, что всем улыбается, всем помогает, всем дарит травы.

Он не смотрит на Танди Мбали.

Он смотрит на нас — и улыбается.

«Почему он смеётся?» — мелькает мысль.

Но я отгоняю её: он же светлый. Все так говорят.

ВЕДУЩИЙ (голос звучит глубоко, с внутренним ритмом, как удар барабана в груди)

Представляю вам сангому народа зулу из Южной Африки.

Её имя — Танди Мбали. Ей около пятидесяти пяти лет.

Она родилась в сельской общине, прошла обряды, видела духов и получила посвящение от старейших сангом.

Она — посредник между живыми и предками, целительница, наставница.

Её сила — не в словах, а в умении слышать тех, кто ушёл, но не исчез.

ТАНДИ МБАЛИ

(стоит в юбке из кожаных полос, на шее — ожерелья из костей, зубов леопарда, ракушек и семян баобаба. В руках — бубен и палочки. Она закрывает глаза. И вдруг — её тело начинает дрожать, как будто в неё входит сила земли).

КЕЛЬЭТ

Первый удар в бубен — не звук, а призыв.

Второй — ответ саванны.

Третий — шорох листьев, крик птицы, шаг льва в ночи.

Она начинает петь — на языке, где каждое слово — имя предка, имя реки, имя боли, что нужно исцелить.

Её танец — не движения, а ходьба по миру духов: то она — дерево, то — ветер, то — сама память племени.

Холод на лопатке — резкий.

Сзади.

Кто-то в Северном секторе смотрит не на шаманку, а на меня.

Или на деда — через меня.

Я не оборачиваюсь. Но мысленно отмечаю:

— между юртами с синими и белыми лентами,

— там сидят пресс-секретарь из Германии и переводчица из Монголии,

— и Эрдэни, который всё ещё улыбается.

«Они не просто наблюдают, — думаю я. — Они ждут, когда круг ослабнет».

ВЕДУЩИЙ

Её ритуал — «Умвумву — зов предков».

Она ударяет в бубен, поёт песни, танцует в ритме, призывая духов для защиты, исцеления и наставления.

Её дар Конгрессу — малый амулет из кости и травяной мешочек, наполненный корнями и священными камнями, — символ защиты, силы и связи с предками.

ТАНДИ МБАЛИ

*(когда транс ослабевает, она опускает руки. Из сумки на поясе достаёт мешочек из кожи антилопы, перевязанный красной нитью, и амулет из зуба леопарда.

Подходит к подносам.

Кладёт их рядом с костяным амулетом с Папуа — не как вещи, а как обет: «Пусть предки всех земель стерегут этот круг»).

КЕЛЬЭТ

Я смотрю на мешочек и думаю: он такой маленький, но в нём — вся Африка.

Запах корней, пепел костра, голос бабушки, поющая над ребёнком.

Дедушка рядом тихо говорит:

— У неё — предки в земле.

У нас — духи в небе.

Но земля и небо — одно, когда сердце помнит.

Холод не исчезает.

Но я не боюсь его.

Потому что теперь я знаю:

— их не меньше четырёх,

— они работают в связке,

— и их цель — не убить, а разъединить.

ВЕДУЩИЙ

Танди Мбали — не колдунья.

Она — мост.

Её сила — в верности, в терпении, в умении ждать, пока дух заговорит.

Она напоминает: племя живёт, пока помнит своих мёртвых.

(Она возвращается в Южный сектор, к юрте, украшенной бусинами, перьями и подвешенными костями. Садится, опираясь на посох с перьями.

Подносы у костра теперь несут двенадцать даров:

— амулет из шерсти и кожи из Монголии,

— раковина с Филиппин,

— бамбук с Калимантана,

— лепесток франжипани с Бали,

— фигурки зверей с Хоккайдо,

— шёлковая лента с Кореи,

— амулет из гор Тибета,

— глиняный кенгуру от Мулгаты,

— деревянный тотем рыбы от Ваянги,

— чёрная фигурка предка от Тамати Туранги,

— костяной амулет с Папуа – Новой Гвинеи,

— и мешочек с корнями и зуб леопарда от Танди Мбали.

Огонь теперь не просто поёт — он молится.

Его пламя тянется к звёздам, как будто все предки мира собрались над этим кругом).

***

Сцена 17: Центральная поляна лагеря в Тэрэлже. Большой костёр Единства. Круговое знакомство

КЕЛЬЭТ (сидит рядом с дедушкой, но вдруг чувствует — воздух стал плотным, как будто все предки мира одновременно вдохнули. Она поднимает глаза и видит её: высокую женщину с лицом, усыпанным белыми точками, будто звёзды сошли на землю).

Она вышла следом за ней — не как ещё одна гостья, а как мать, пришедшая проверить, помнят ли дети своих отцов.

Высокая, статная, взгляд — тёплый, но строгий, как у той, кто знает: слова не нужны, если сердце слушает.

Волосы — в пучке, обвиты цветными нитями и бусинами, будто каждая нить — жизнь одного предка.

На плечах — длинная накидка с узорами коса и зулу: не просто орнамент, а карта памяти племени.

Холод на груди — сильный.

Не мимолётный. Прямой.

Кто-то смотрит на меня — не на деда, не мимо.

И не из толпы.

А из Северного сектора.

Я не вижу лица, но чувствую намерение.

И в этот момент Эрдэни встаёт, будто хочет что-то сказать Ведущему.

Но останавливается, улыбается, садится обратно.

«Почему он хотел встать?» — думаю я.

Но отгоняю мысль: он же всегда такой — активный, открытый.

ВЕДУЩИЙ (голос звучит медленно, с паузами, как будто каждое слово должно пройти через сердце)

Представляю вам сангому народа коса из Южной Африки.

Её имя — Номса Дламини. Ей около шестидесяти лет.

С юности она видела сны, которые старейшины назвали «зовом предков».

После долгого ученичества она прошла посвящение — через пост, очищение и символическое «умирание и рождение заново».

Она — не просто целительница.

Она — голос, через который предки говорят с живыми.

НОМСА ДЛАМИНИ

(стоит в юбке и накидке, на руках — браслеты, что звенят даже от дыхания. В одной руке — барабан, в другой — калимба: маленькая арфа из дерева и металлических язычков. Она не спешит.

Затем — первый звук калимбы.

Тонкий, звенящий, как капля росы на рассвете.

За ним — удар барабана — глухой, как шаг по земле предков.

И тогда она начинает петь).

КЕЛЬЭТ

Её песня — не на языке.

Она — на частоте сердца.

Я не понимаю слов, но чувствую: кто-то зовёт меня по имени.

Не меня — моего деда.

Не деда — его деда.

И вдруг я понимаю: она зовёт всех.

Её танец — плавный, но сильный: руки рисуют в воздухе круги времени, ноги — бьют в землю, как сердце Африки.

Браслеты звенят — не как украшения, а как колокольчики для духов.

Холод на лопатке — лёгкий, но настойчивый.

Сзади.

Кто-то в Северном секторе наблюдает уже давно.

Не моргая.

Не отводя взгляда.

И я понимаю: это не случайность.

Это следит за мной с самого начала.

«Они не верят в предков, — думаю я. — Они верят в конец».

ВЕДУЩИЙ

Её ритуал — «Изангома»: призыв предков.

Под бой барабана и звон калимбы она входит в транс, взывает к тем, кто ушёл, чтобы они направляли, исцеляли и хранили мир.

Для делегатов она совершает обряд очищения: окуривает дымом священных трав и танцует вокруг общего костра — не как шаманка для других, а как мать для всех.

НОМСА ДЛАМИНИ

(когда транс ослабевает, она подходит к краю круга. Достаёт из-за пояса маленький рог антилопы, наполненный сушёными травами, и бросает щепотку в огонь.

Дым поднимается — густой, ароматный, с горечью и сладостью одновременно.

Затем она возвращается к центру, достаёт из сумки одну бусину из чёрного стекла — с глазом предка, выгравированным внутри — и кладёт её на поднос.

Жест — тихий, но окончательный, как завещание).

КЕЛЬЭТ

Я вдыхаю дым и чувствую: он не чужой.

Он пахнет не только Африкой — он пахнет всеми кострами мира.

Дедушка рядом закрывает глаза.

— Она не зовёт своих предков, — шепчет он. —

Она открывает дверь.

И теперь все могут войти.

Холод не проходит.

Но я не отвожу глаз от даров.

Потому что если я отведу взгляд — Тьма войдёт в эту паузу.

ВЕДУЩИЙ

Номса Дламини — не владычица духов.

Она — ключ.

Её сила — в молчании между ударами барабана, в паузе перед словом, в умении быть пустой, чтобы наполниться голосом предков.

Она напоминает: мы все — дети одних духов, просто зовём их разными именами.

(Она возвращается в Южный сектор, к юрте, украшенной тканями с узорами коса и развешенными бусинами. Садится, кладёт калимбу на колени.

Подносы у костра теперь несут тринадцать даров:

— амулет из шерсти и кожи из Монголии,

— раковина с Филиппин,

— бамбук с Калимантана,

— лепесток франжипани с Бали,

— фигурки зверей с Хоккайдо,

— шёлковая лента с Кореи,

— амулет из гор Тибета,

— глиняный кенгуру от Мулгаты,

— деревянный тотем рыбы от Ваянги,

— чёрная фигурка предка от Тамати Туранги,

— костяной амулет с Папуа – Новой Гвинеи,

— мешочек с корнями и зуб леопарда от Танди Мбали,

— и чёрная бусина с глазом предка от Номсы Дламини.

Огонь теперь не молится — он объединяет.

Его пламя окутывает весь круг, как будто все предки мира встали в один хоровод).

***

Сцена 18: Центральная поляна лагеря в Тэрэлже. Большой костёр Единства. Круговое знакомство

КЕЛЬЭТ (сидит рядом с дедушкой, но вдруг чувствует — время замедлилось. Не земля, не ветер — само время остановилось, чтобы его выслушать. Она поднимает глаза и видит его: высокого мужчину с лицом, покрытым узорами, будто карта вселенной).

Он вышел следом за ней — не как ещё один шаман, а как мост между мирами.

Высокий, худощавый, глаза — не смотрят, а видят за грань.

На лице — три языка: спирали (звёзды догон), треугольники (земля ашанти), точки (духи йоруба).

На плечах — накидка бубу, яркая, как закат над Сахарой, с вышитыми солнцами и предками.

На голове — тюрбан с бусинами, каждая — глаз одного духа.

Холод на груди — едва уловимый.

Как будто кто-то взглянул мимо, но я оказалась на пути его взгляда.

Или, может, на деда?

Я не могу знать.

Но запоминаю: в этот момент Эрдэни подходит к Луизе Дюпре, что-то шепчет, улыбается, кладёт руку на её плечо — будто утешает.

«Почему он с ней?» — мелькает мысль.

Но отгоняю её: он же всем помогает.

ВЕДУЩИЙ (голос звучит как шёпот космоса — тихо, но проникая в каждую клетку)

Представляю вам Кофи Аджейи из Ганы. Ему около сорока восьми лет.

По отцу — ашанти, по матери — йоруба.

Он обучался у трёх линий мудрости:

— у ашанти — танцу и барабану, что зовут предков;

— у йоруба — гаданию Ифа и служению о̀ри́ша;

— у догон — мифам о звёздных предках и космологии Номмо.

Он — не просто шаман.

Он — проводник космоса, объясняющий людям их место в мироздании.

Его сила — в единстве.

КОФИ АДЖЕЙИ

(стоит в бубу, в руках — ритуальный барабан и калабаша. На поясе — посох с вырезанными спиралями. Он не двигается. Но я чувствую: вокруг него уже кружат звёзды).

КЕЛЬЭТ

Первый удар в барабан — пульс земли.

Второй — ответ неба.

Третий — шорох калабаши, как шепот звёзд.

Он начинает петь — сначала на языке йоруба: гимн Шанго, богу грома.

Потом — на языке ашанти: песнь предкам, что ходили по золотым тропам.

И наконец — молчание, в котором слышен голос Номмо, звёздного предка догон.

Его танец — не движения, а три тела в одном:

— руки — ветви дерева жизни йоруба,

— спина — изгиб реки ашанти,

— шаги — танец звёзд догон.

Холод на лопатке — резкий.

Сзади.

Кто-то в Северном секторе смотрит не на Кофи, а на нас.

Или на меня — через пламя.

Я не оборачиваюсь. Но мысленно отмечаю:

— Эрдэни снова смеётся,

— Хельмут делает заметки,

— переводчица из Монголии прячет что-то в рукаве.

«Они не просто наблюдают, — думаю я. — Они готовят почву».

ВЕДУЩИЙ

Его ритуал — «Зов трёх миров».

Он соединяет землю, небо и космос в одном дыхании.

Он не просит духов прийти.

Он напоминает им, что они уже здесь.

Его дар Конгрессу — маленькие нити из бусин, каждая — с символом духа-покровителя, — чтобы каждый делегат нашёл своего о̀ри́ша, своего предка, свою звезду.

КОФИ АДЖЕЙИ

*(когда танец завершается, он подходит к подносам.

Из верёвочной сумки достаёт нить из семи бусин: красная, белая, чёрная, жёлтая, синяя, зелёная, золотая — цвета о̀ри́ша, земли и звёзд.

Кладёт её на поднос — не как вещь, а как ключ: «Пусть каждый найдёт свой путь в этом круге»).

КЕЛЬЭТ

Я смотрю на нить и думаю: она такая тонкая, что можно порвать.

Но в ней — вся Африка.

Не как континент.

А как единое сердце, что бьётся в трёх ритмах.

Дедушка рядом тихо говорит:

— У него — три мира в одном человеке.

У нас — один дух в трёх поколениях.

Но сердце одно.

Холод не исчезает.

Но я не боюсь его.

Потому что теперь я знаю:

— их не меньше пяти,

— они работают в связке,

— и их цель — не сегодняшний костёр, а завтрашний раскол.

ВЕДУЩИЙ

Кофи Аджейи — не хранитель одной традиции.

Он — живой узел, где сходятся пути.

Его мудрость — в том, что духи не делятся на народы.

Они делятся на тех, кто слушает, и тех, кто забыл.

(Он возвращается в Южный сектор, к юрте, украшенной масками, бусинами и развешенными тканями с символами. Садится, кладёт барабан у ног.

Подносы у костра теперь несут четырнадцать даров:

— амулет из шерсти и кожи из Монголии,

— раковина с Филиппин,

— бамбук с Калимантана,

— лепесток франжипани с Бали,

— фигурки зверей с Хоккайдо,

— шёлковая лента с Кореи,

— амулет из гор Тибета,

— глиняный кенгуру от Мулгаты,

— деревянный тотем рыбы от Ваянги,

— чёрная фигурка предка от Тамати Туранги,

— костяной амулет с Папуа – Новой Гвинеи,

— мешочек с корнями и зуб леопарда от Танди Мбали,

— чёрная бусина с глазом предка от Номсы Дламини,

— и нить из семи бусин от Кофи Аджейи.

Огонь теперь не объединяет — он становится храмом.

Его пламя не колышется — оно стоит, как столп света,

и в нём отражаются все звёзды, все реки, все предки мира).

***

Сцена 19: Центральная поляна лагеря в Тэрэлже. Большой костёр Единства. Круговое знакомство

КЕЛЬЭТ (сидит рядом с дедушкой, но вдруг чувствует — воздух стал влажным, как будто степь вдруг превратилась в джунгли. Она вдыхает — и вместо сухой пыли чует запах мха, дождя и тёплой земли под листвой).
Он вышел следом за ним — не как человек, а как сам лес, сошедший с берегов Конго.
Невысокий, крепкий, с лицом, покрытым морщинами, будто каждая — след зверя или тропа духа.
На груди и лице — узоры из белой и красной охры: глаза леопарда, волны реки, лианы, что вьются к небу.
Он одет почти ничего — только повязка из коры, да на шее — ожерелье из семян, зубов обезьян и перьев попугая.
И когда он идёт, трава не шелестит — будто боится нарушить его тишину.

Холод на груди — едва уловимый.
Как будто кто-то взглянул мимо, но я оказалась на пути его взгляда.
Или, может, на деда?
Я не могу знать.
Но запоминаю: в этот момент Эрдэни подходит к Хельмуту, что-то шепчет, улыбается, кладёт руку на его плечо — будто успокаивает.
«Почему он с ним?» — мелькает мысль.
Но отгоняю её: он же всем помогает.

ВЕДУЩИЙ (голос звучит мягко, почти шёпотом, как будто боится спугнуть лесного духа)
Представляю вам Мбому Нгалу из народа бака, Центральная Африка. Ему около сорока пяти лет.
С юности он пел в ритуалах «дженги» — песнях, что зовут духа леса.
Позже обучался у шамана банту, перенял знания о предках и целебных травах.
Его называют «сыном леса и предков».
Он не владеет лесом.
Он служит ему.

МБОМА НГАЛА
*(стоит босой, в руках — арфа из тыквы и кожи, на поясе — маленький барабан и бубенцы из семян. Он улыбается — весело, с хитринкой, как будто знает тайну, которую не скажет.
Затем — первый звук.
Не удар.
А свист, как крик птицы-носорога.
За ним — тихий перебор арфы, как дождь по листве.
И вдруг — он надевает маску.
Не деревянную.
А живую — из лиан, перьев и чёрной краски.
И тогда он исчезает.
Остаётся только лес).

КЕЛЬЭТ
Его танец — не движения.
Это дыхание джунглей.
Руки — лианы,
спина — изгиб реки,
ноги — шаг панголина по мху.
Барабан вступает — глухо, как сердце земли.
Бубенцы звенят — как крылья пчёл.
И вдруг — все поют.
Не он один.
Весь круг.
Потому что лес зовёт всех.

Холод на лопатке — резкий.
Сзади.
Кто-то в Северном секторе смотрит не на Мбому, а на нас.
Или на меня — через пламя.
Я не оборачиваюсь. Но мысленно отмечаю:
— между юртами с синими и белыми лентами,
— там сидят пресс-секретарь из Германии и переводчица из Монголии,
— и Эрдэни, который всё ещё улыбается.

«Они не просто наблюдают, — думаю я. — Они готовят почву».

ВЕДУЩИЙ
Его ритуал — «Песнь Дженги — духа леса».
Он не призывает духа.
Он становится им.
Его миссия — напомнить: лес не молчит. Он дышит. Он жив.
Его дар Конгрессу — кусочки древесной коры и семена джунглей, как символ жизненной силы, что не умирает, даже в степи.

МБОМА НГАЛА
*(когда маска снята, он снова человек — и снова улыбается.
Из мешочка на груди достаёт горсть семян и кусочки коры, заворачивает в лист банана.
Подходит к подносам.
Кладёт дар — не как вещь, а как обещание: «Пусть даже здесь, в степи, помнят вкус дождя в листве»).

КЕЛЬЭТ
Я смотрю на кору и думаю: она такая хрупкая, что может рассыпаться.
Но в ней — весь лес.
Не как место.
А как друг, что ждёт нас дома.
Дедушка рядом улыбается.
— У него — дух в лианах.
У нас — дух в ветре.
Но дом один — земля.

Холод не исчезает.
Но я не боюсь его.
Потому что теперь я знаю:
— их не меньше пяти,
— они работают в связке,
— и их цель — не сегодняшний костёр, а завтрашний раскол.

ВЕДУЩИЙ
Мбома Нгала — не шаман в нашем понимании.
Он — голос леса, который научился говорить на языке людей.
Его сила — в радости, в смехе, в умении быть частью, а не хозяином.
Он напоминает: человек не выше природы — он её дитя, её песня, её дыхание.

(Он возвращается в Южный сектор, к юрте, украшенной лианами, перьями и подвешенными семенами. Садится, кладёт арфу на колени.
Подносы у костра теперь несут пятнадцать даров:

***

Сцена 20: Центральная поляна лагеря в Тэрэлже. Большой костёр Единства. Круговое знакомство

КЕЛЭТ (сидит рядом с дедушкой, но вдруг чувствует — воздух стал сухим, как будто степь вдруг превратилась в пустыню. Она вдыхает — и вместо травы чует запах горячего песка, индиго и далёкого ветра).
Он вышел следом за ним — не как человек, а как сама Сахара, сошедшая с барханов Ахаггара.
Высокий, худощавый, лицо почти скрыто под синим тюрбаном тагельмуст, будто он не хочет, чтобы его видели — только слышали.
Глаза — светло-карие, внимательные, как у того, кто знает: пустыня не прощает спешки.
На шее — кожаные амулеты гри-гри, в которых — не магия, а слова, выстраданные веками.

Холод на груди — сильный.
Не мимолётный. Прямой.
Кто-то смотрит на меня — не на деда, не мимо.
И не из толпы.
А из Северного сектора.
Я не вижу лица, но чувствую намерение.
И в этот момент Эрдэни встаёт, будто хочет что-то сказать Ведущему.
Но останавливается, улыбается, садится обратно.
«Почему он хотел встать?» — думаю я.
Но отгоняю мысль: он же всегда такой — активный, открытый.

ВЕДУЩИЙ (голос звучит тихо, почти как шорох песка по камню)
Представляю вам Ахмеда Аг Идриса из клана туарегов кель-Айр. Ему около пятидесяти двух лет.
Его род веками ходил караванами через Сахару.
С юности он учился у старейших знахарей искусству «асуфар» — словесной магии, где каждое слово — капля воды в пустыне, каждая песня — путь к оазису.
Он — не владыка духов.
Он — хранитель тишины, в которой они говорят.

АХМЕД АГ ИДРИС
(стоит в индиговом бурнусе, в руках — кожаный барабан и посох из акации. Он не спешит.
Опускается на колени.
Разглаживает ладонью землю перед собой — как будто это песок.
Чертит пальцем круги и линии: путь каравана, след звезды, сердце оазиса.
Затем — первый удар в барабан.
Тихий.
Глухой.
Как шаг верблюда в ночи.
И тогда он начинает петь).

КЕЛЬЭТ
Его голос — низкий, протяжный, как ветер над дюнами.
Он не поёт на языке.
Он говорит с пустыней.
Каждое слово — молитва, заклинание, предупреждение.
Он поднимает горсть земли — не степной, а воображаемой, сахарской — и выпускает её на ветер.
Песок улетает — не как пыль, а как послание духам барханов.

«Они не верят в пустыню, — думаю я. — Они верят в конец».

ВЕДУЩИЙ
Его ритуал — «Голос барханов».
Он не призывает духов.
Он слушает их в тишине между ударами барабана.
Его дар Конгрессу — маленькие амулеты с кристаллами соли и песком Сахары, как напоминание: сила — в пути, мудрость — в терпении, жизнь — в каждой крупинке.

АХМЕД АГ ИДРИС
*(из мешочка на поясе достаёт кожаный мешочек, завязанный синей нитью. Внутри — песок и соль из оазиса Таманрассет.
Подходит к подносам.
Кладёт его рядом с семенами Мбомы Нгалы — не как вещь, а как обет: «Пусть даже в степи помнят вкус пустыни»).

КЕЛЬЭТ
Я смотрю на мешочек и думаю: он такой лёгкий, что ветер может унести.
Но в нём — вся Сахара.
Не как пустота.
А как пространство, полное голосов.
Дедушка рядом тихо говорит:
— У него — духи в песке.
У нас — духи в снегу.
Но ветер один — он дует для всех.

Холод не проходит.
Но я не отвожу глаз от даров.
Потому что если я отведу взгляд — Тьма войдёт в эту паузу.

ВЕДУЩИЙ
Ахмед Аг Идрис — не шаман в обычном смысле.
Он — песня пустыни, что научилась говорить через человека.
Его сила — в молчании, в точности слова, в умении идти, не теряя пути.
Он напоминает: мир не в шуме — он в тишине между звуками.

(Он возвращается в Южный сектор, к юрте, украшенной синими тканями и подвешенными амулетами. Садится, опираясь на посох из акации.
Подносы у костра теперь несут шестнадцать даров:

***

Сцена 21: Центральная поляна лагеря в Тэрэлже. Большой костёр Единства. Круговое знакомство

КЕЛЬЭТ
(сидит рядом с дедушкой на скамье у края Северного сектора. Вдруг она чувствует — воздух стал острым, как лезвие ножа. Она вдыхает — и вместо степной пыли чует запах мороза, снега и далёкой тайги)
Он вышел следом за ним — не как человек, а как сам Север, сошедший с берегов Лены.
Высокий, широкоплечий, лицо — суровое, как лёд в январе, глаза — узкие, но видящие сквозь время.
Волосы — седые, в косе, будто каждая прядь — путь духа по миру.
На лице — белые полосы из золы: не грим, а печать Айыы, благих небесных духов.
На плечах — кафтан из оленьей кожи, унизанный металлическими бляшками, что звенят, как колокольчики для небес.

Холод на груди — лёгкий, почти неуловимый.
Как будто кто-то взглянул мимо, но я оказалась на пути его взгляда.
Или, может, на деда?

Я не могу знать.
Но запоминаю: в этот момент Эрдэни подходит к Луизе Дюпре, что-то шепчет, улыбается, кладёт руку на её плечо — будто утешает.
«Почему он с ней?» — мелькает мысль.
Но отгоняю её: он же всем помогает.

(Её взгляд скользит к его поясу. Там — железная бляшка-конь. Простая. Но... слишком блестящая для старого оберега. Как будто её только что вынули из воска.)

ВЕДУЩИЙ
(голос звучит низко, с внутренним напряжением, как будто говорит с края мира)
Представляю вам Айыы Тойон Уруйана из рода саха. Ему около пятидесяти восьми лет.
По линии матери к нему пришла шаманская сила.
С детства он видел то, что скрыто от других.
Его посвятили на реке Лене: ночь на льду, без огня, без слов — только встреча с духами.
Они приняли его.
И даровали силу лечить, видеть и ходить между мирами.

АЙЫЫ ТОЙОН УРУЙАНА
(стоит в меховом обруче с перьями беркута и конскими волосами. В руках — тюнгюр: бубен с изображением Аал Луук Мас — Мирового Древа, чьи корни в Нижнем мире, ствол — в Среднем, ветви — в Верхнем.
Он не шевелится.
Но я чувствую: вокруг него уже кружат миры).

КЕЛЬЭТ
Первый удар в бубен — не звук, а шаг.
Как будто конь скачет по льду.
Второй — ветер в тайге.
Третий — крик беркута в звёздном небе.

Он начинает петь.
Голос — то глухой, как шепот подземных вод,
то резкий, как крик птицы в мороз.
Он не танцует.
Он путешествует.
Сначала — вверх, к Айыы, где свет и истина.
Потом — вниз, к абаасы, где тьма и болезнь.
И везде — он ведёт за собой.

Холод на лопатке — резкий.
Сзади.
Кто-то в Северном секторе смотрит не на Уруйана, а на нас.
Или на меня — через пламя.

Я не оборачиваюсь. Но мысленно отмечаю:
— Эрдэни снова смеётся, но глаза — сухие,
— Хельмут делает заметки, хотя у него в руках — не блокнот, а мешочек с землёй из священного леса (зачем записывать, если можно «вложить»?),
— переводчица из Монголии прячет что-то в рукаве — слишком похоже на кусок чёрного воска.

«Они не просто наблюдают, — думаю я. — Они ищут точку входа».

ВЕДУЩИЙ
Его ритуал — «Путешествие к трём мирам».
Он — не просто шаман.
Он — проводник, который знает дорогу туда, куда боятся смотреть другие.
Он хранит связь с Айыы — благими духами, но и абаасы — злыми — не пугают его.
Его дар Конгрессу — маленькие фигурки из бересты или кости, вырезанные по образу духов-хранителей, — чтобы каждый имел своего спутника в трёх мирах.

АЙЫЫ ТОЙОН УРУЙАНА
*(когда песнь стихает, он опускает бубен. Из-за пояса достаёт фигурку из белой кости — олень с раздвоенными рогами, символ Аал Луук Мас.
Подходит к подносам.
Кладёт её рядом с мешочком Ахмеда — не как вещь, а как мост: «Пусть даже в степи помнят: над нами — небо, под нами — корни, а между — мы»).

КЕЛЬЭТ
Я смотрю на оленя и думаю: он такой хрупкий, но в нём — весь Север.
Не как холод.
А как ясность, честь, путь.

Но...
Рога — идеально симметричны.
Слишком идеально.
У настоящего оленя всегда есть микротрещина — знак жизни, борьбы, пути.
Этот — гладкий, как слепок.

«Подделка?» — мелькает мысль.
Но нет. Он настоящий. Просто... слишком чистый.
Как будто его очистили от памяти.

Дедушка рядом кладёт руку мне на плечо.
— У него — духи в небе.
У нас — духи в море.
Но путь один — через сердце.

Холод не исчезает.
Но я не боюсь его.
Потому что теперь я знаю:
— их не меньше шести,
— они работают в связке,
— и их цель — не сегодняшний костёр, а завтрашний раскол.

И Айыы Тойон — не просто старейшина.
Он — якорь Севера.
Если его убрать...
Третий мир рухнет.

ВЕДУЩИЙ
Айыы Тойон Уруйана — не маг.
Он — страж границ.
Его сила — в точности ритма, в чистоте намерения, в умении быть пустым, чтобы наполниться светом Айыы.
Он напоминает: человек — не центр мира. Он — нить в ткани трёх миров.

*(Он возвращается в Северный сектор, к юрте, украшенной конскими волосами, перьями и подвешенными бубнами. Садится, опираясь на кнут из конских волос.
Подносы у костра теперь несут семнадцать даров:

КЕЛЬЭТ
(не произносит вслух, но её пальцы касаются амулета на груди)
Огонь видит...
Но тени уже отмечают, чьи ступени — самые хрупкие.

***

Сцена 22: Центральная поляна лагеря в Тэрэлже. Большой костёр Единства. Круговое знакомство

КЕЛЬЭТ
(сидит рядом с дедушкой, но вдруг чувствует — воздух стал плотным, как будто тайга встала за спиной. Она вдыхает — и вместо степной пыли чует запах кедра, дыма и священной воды Байкала)
Он вышел следом за ним — не как гость, а как дух тайги, сошедший с берегов священного озера.
Среднего роста, крепкий, лицо — спокойное, но пронзительное, как у того, кто знает: лес видит всё.
На плечах — шаманский костюм, унизанный железными бляшками, колокольчиками и перьями орла.
Каждая деталь — не украшение, а глаз духа-помощника.
В руках — хонгор: бубен с кожей оленя, натянутый на обод из лиственницы, — ключ к мирам.

Холод на груди — едва уловимый.
Как будто кто-то взглянул мимо, но я оказалась на пути его взгляда.
Или, может, на деда?

Я не могу знать.
Но запоминаю: в этот момент Эрдэни подходит к Лан Чэну, что-то шепчет, улыбается, кладёт руку на его плечо — будто утешает.

«Почему он с ним?» — мелькает мысль.
Но тут же отвечаю себе: «Он же целитель. Лан Чэн выглядит уставшим. Это просто забота».

(Его движения — плавные, без спешки. Никаких скрытых жестов. Никаких обменов. Только доброта.
И всё же...
Когда он отходит, Лан Чэн слегка касается своего амулета — не как проверку, а как будто ощущает на нём чужое тепло.
Пауза. Вздох.
Потом прячет руку в рукав.)

ВЕДУЩИЙ
(голос звучит с внутренним ритмом, как удары бубна в груди)
Представляю вам Эрдэни — бурятского шамана из Прибайкалья.
Его называют боо — посредник между людьми, духами природы и предками.
Он — хранитель двух путей:
— белого шаманства, что обращено к небесным божествам и миру предков,
— и чёрного шаманства, что владеет силой нижнего мира — защитой, воинской мощью, изгнанием тьмы.
Он не выбирает между светом и тьмой.
Он знает их обеих — чтобы сохранить равновесие.

ЭРДЭНИ
*(стоит неподвижно. Но когда он поднимает хонгор, весь лагерь замирает.
Первый удар — звонкий, как капля в Байкале.
Второй — глухой, как шаг по тайге.
Третий — резкий, как крик беркута.
И тогда он начинает петь.
Голос — то низкий, как шепот земли,
то высокий, как ветер над священной горой.
Его тело не танцует — оно становится сосудом.
Колокольчики на костюме звенят — не от движения, а от присутствия духов).

КЕЛЬЭТ
Я смотрю на него и думаю: он не один.
Рядом с ним — духи-помощники: волк, медведь, орёл, конь.
Они не видны, но слышны в каждом звоне.

Дедушка рядом шепчет:
— У него — духи в тайге.
У нас — духи в море.
Но лес и лёд — одна земля, когда сердце чисто.

Холод на лопатке — резкий.
Сзади.
Кто-то в Северном секторе смотрит не на Эрдэни, а на нас.
Или на меня — через пламя.

Я не оборачиваюсь. Но мысленно отмечаю:
— Хельмут делает заметки — слишком усердно для ритуала,
— переводчица из Монголии прячет что-то в рукаве — может, просто платок?
— Эрдэни снова улыбается — искренне, по-доброму.

«Они не просто наблюдают, — думаю я. — Они ищут слабину».

Но взгляд Эрдэни...
Он не на Лан Чэне.
Он на огне.
Как будто слушает, что говорит пламя.

ВЕДУЩИЙ
Его ритуал — обращение к онгону — духам-хозяевам гор, рек и источников.
Он не просит.
Он благодарит.
Он не командует.
Он восстанавливает связь.
Его дар Конгрессу — маленькая железная бляшка, вырезанная в форме конской головы, — символ духа-помощника, что ведёт через миры.

ЭРДЭНИ
*(когда транс ослабевает, он опускает хонгор. Из-за пояса достаёт бляшку на кожаном ремешке — чёрное железо, выкованное в священном огне.
Подходит к подносам.
Кладёт её рядом с костяным оленем Айыы Тойона — не как вещь, а как обет: «Пусть духи тайги стерегут этот круг»).

КЕЛЬЭТ
Я смотрю на бляшку и думаю: она такая тяжёлая, хотя сделана из железа.
Потому что в ней — вся Бурятия.
Не как место.
А как дыхание предков, шепот Байкала, шаг коня по священной горе.

И всё же...
Эрдэни не похож на врага.
Он похож на того, кто помнит, как было до раскола.

И именно поэтому...
Я не могу быть уверена.

ВЕДУЩИЙ
Эрдэни — не колдун.
Он — страж равновесия.
Его сила — в умении слышать и землю, и небо, и то, что между ними.
Он напоминает: мир не в победе света над тьмой — он в их танце.

*(Он возвращается в Северный сектор, к юрте, украшенной конскими волосами, перьями и подвешенными бубнами. Садится, кладёт хонгор на колени.
Подносы у костра теперь несут восемнадцать даров:

КЕЛЬЭТ
(не произносит вслух, но её пальцы касаются амулета на груди)
Огонь поёт...
А я всё ещё не знаю,
кто из стражей — тот, кто ждал этого круга, чтобы разбить его изнутри.

***

Сцена 23: Центральная поляна лагеря в Тэрэлже. Большой костёр Единства. Круговое знакомство

КЕЛЬЭТ (сидит рядом с дедушкой, но вдруг чувствует — земля под ней запела. Не голосом, а глубинным гулом, как будто горы Саян отозвались на зов. Она вдыхает — и вместо степной пыли чует запах можжевельника, горного ветра и священной воды источника).

Он вышел следом за ним — не как человек, а как сама гора, сошедшая с хребта.

Высокий, с лицом, выточенным ветром и морозом, глаза — тёмные, но с искрой неба.

На плечах — шаманский костюм из оленьей кожи, унизанный медными подвесками, костями волка, перьями беркута и лентами всех цветов мира.

Каждая деталь — не украшение, а глаз духа-помощника.

В руках — дунгур: бубен с кожей козы, круглый, как солнце, с вырезанными горами, реками и звёздами — карта Вселенной в ладони.

Холод на груди — сильный.

Не мимолётный. Прямой.

Кто-то смотрит на меня — не на деда, не мимо.

И не из толпы.

А из Северного сектора.

Я не вижу лица, но чувствую намерение.

И в этот момент Эрдэни встаёт, будто хочет что-то сказать Ведущему.

Но останавливается, улыбается, садится обратно.

«Почему он хотел встать?» — думаю я.

Но отгоняю мысль: он же всегда такой — активный, открытый.

ВЕДУЩИЙ (голос звучит глубоко, с вибрацией, как горловое пение)

Представляю вам Саяна Хама из Тывы, Республика Тыва, Россия. Ему шестьдесят два года.

Его называют хам — проводник между мирами.

В его традиции шаманизм — не вера.

Это корни, язык земли, путь к предкам и космосу.

Он — целитель, защитник, воин духа.

Он знает: каждая гора дышит, каждый источник говорит, каждое дерево помнит.

САЯН ХАМ

*(стоит неподвижно. Затем — первый удар в дунгур.

Не звук.

А пульс земли.

Второй — эхо гор.

Третий — крик орла в небе.

И тогда он начинает горловое пение.

Голос — низкий, вибрирующий, как будто в нём поёт сама гора.

Его тело не танцует — оно становится мостом:

— голова — в Верхнем мире, где боги и свет;

— сердце — в Среднем, где люди и духи природы;

— ноги — в Нижнем, где души умерших и тьма.

Колокольчики на костюме звенят — не от движения, а от присутствия духов-животных: волка, медведя, орла).

КЕЛЬЭТ

Я смотрю на него и думаю: он не здесь.

Он везде.

В горах, в реках, в небе.

Дедушка рядом шепчет:

— У него — духи в горах.

У нас — духи в море.

Но гора и лёд — одна земля, когда сердце слушает.

Холод на лопатке — лёгкий, но настойчивый.

Сзади.

Кто-то в Северном секторе наблюдает уже давно.

Не моргая.

Не отводя взгляда.

И я понимаю: это не случайность.

Это следит за мной с самого начала.

«Они не верят в горы, — думаю я. — Они верят в конец».

ВЕДУЩИЙ

Его ритуал — путешествие между тремя мирами.

Он не вызывает духов.

Он входит в их дом.

Он лечит не травами, а возвращением потерянной души.

Он защищает не заклятиями, а силой уважения к хозяевам мест.

Его дар Конгрессу — маленький дунгур из кожи и меди, вырезанный в форме горы, — чтобы каждый помнил: под ногами — земля, над головой — небо, а между — путь.

САЯН ХАМ

*(когда пение стихает, он опускает руки. Из-за пояса достаёт миниатюрный дунгур, не больше ладони, с выгравированной вершиной Саян.

Подходит к подносам.

Кладёт его рядом с железной бляшкой Эрдэни — не как вещь, а как завет: «Пусть горы Тывы стерегут этот круг»).

КЕЛЬЭТ

Я смотрю на дунгур и думаю: он такой маленький, но в нём — весь Саян.

Не как камень.

А как сердце земли, что бьётся в такт небу.

Холод не проходит.

Но я не отвожу глаз от даров.

Потому что если я отведу взгляд — Тьма войдёт в эту паузу.

ВЕДУЩИЙ

Саян Хам — не маг.

Он — голос гор.

Его сила — в умении быть пустым, чтобы наполниться миром.

Он напоминает: человек не выше природы — он её эхо.

(Он возвращается в Северный сектор, к юрте, украшенной конскими волосами, перьями и подвешенными бубнами. Садится, кладёт дунгур на колени.

Подносы у костра теперь несут девятнадцать даров:

— амулет из шерсти и кожи из Монголии,

— раковина с Филиппин,

— бамбук с Калимантана,

— лепесток франжипани с Бали,

— фигурки зверей с Хоккайдо,

— шёлковая лента с Кореи,

— амулет из гор Тибета,

— глиняный кенгуру от Мулгаты,

— деревянный тотем рыбы от Ваянги,

— чёрная фигурка предка от Тамати Туранги,

— костяной амулет с Папуа – Новой Гвинеи,

— мешочек с корнями и зуб леопарда от Танди Мбали,

— чёрная бусина с глазом предка от Номсы Дламини,

— нить из семи бусин от Кофи Аджейи,

— горсть семян с корой от Мбомы Нгалы,

— кожаный мешочек с песком и солью от Ахмеда Аг Идриса,

— костяной олень от Айыы Тойон Уруйана,

— железная бляшка-конь от Эрдэни,

— и мини-дунгур с горой от Саяна Хама.

Огонь теперь не сердце Сибири — он голос Земли.

Его пламя поёт горловым пением,

и в его свете все дары становятся ступенями к трём мирам.)

***

Сцена 24: Центральная поляна лагеря в Тэрэлже. Большой костёр Единства. Круговое знакомство

КЕЛЬЭТ (сидит рядом с дедушкой, но вдруг чувствует — воздух стал тоньше, как будто они поднялись на вершину Белухи. Она вдыхает — и вместо степной пыли чует запах можжевельника, священного дыма и ледяного ветра с горных хребтов).

Он вышел следом за ним — не как человек, а как сам Алтай, сошедший с облаков.

Среднего роста, крепкий, лицо — спокойное, но пронзительное, будто видит не только тебя, а твою душу и её путь.

На голове — шапка с медными рогами, не как украшение, а как знак: «Я — мост между мирами».

На плечах — ритуальный костюм из кожи марала, унизанный медными подвесками, костяными фигурками предков и лентами цвета неба.

В руках — тюнгюр: бубен с кожей коня, круглый, как солнце, с вырезанными месяцем, горами и орлом — карта Вселенной в ладони.

Холод на груди — лёгкий, почти неуловимый.

Как будто кто-то взглянул мимо, но я оказалась на пути его взгляда.

Или, может, на деда?

Я не могу знать.

Но запоминаю: в этот момент Эрдэни подходит к Хельмуту, что-то шепчет, улыбается, кладёт руку на его плечо — будто успокаивает.

«Почему он с ним?» — мелькает мысль.

Но отгоняю её: он же всем помогает.

ВЕДУЩИЙ (голос звучит как эхо в ущелье — тихо, но проникая в саму суть)

Представляю вам Эрмека Кама из Республики Алтай, России. Ему пятьдесят пять лет.

Его называют кам — не просто шаман, а певец мирового порядка.

В его традиции шаманизм — это дыхание гор, слово Тенгри, память предков.

Он — не целитель в нашем понимании.

Он — тот, кто возвращает душу домой.

ЭРМЕК КАМ

*(стоит неподвижно. Затем — первый удар в тюнгюр.

Не звук.

А крик орла над Белухой.

Второй — стон ветра в ущелье.

Третий — топот коня по священной тропе.

И тогда он начинает камлать.

Голос — то низкий, как шепот земли,

то резкий, как крик птицы в небе.

Его тело не танцует — оно летит:

— в Верхний мир — к Ульгену и Тенгри,

— через Средний — к духам-хозяевам рек и гор,

— в Нижний — к Эрлику, чтобы вырвать душу из тьмы.

Колокольчики на костюме звенят — не от движения, а от присутствия духов-покровителей: коня, орла, медведя).

КЕЛЬЭТ

Я смотрю на него и думаю: он не здесь.

Он везде.

В облаках, в реках, в корнях вековых кедров.

Дедушка рядом шепчет:

— У него — духи в горах.

У нас — духи в море.

Но гора и лёд — одна земля, когда сердце помнит.

Холод на лопатке — резкий.

Сзади.

Кто-то в Северном секторе смотрит не на Эрмека, а на нас.

Или на меня — через пламя.

Я не оборачиваюсь. Но мысленно отмечаю:

— Эрдэни снова смеётся,

— Хельмут делает заметки,

— переводчица из Монголии прячет что-то в рукаве.

«Они не просто наблюдают, — думаю я. — Они готовят почву».

ВЕДУЩИЙ

Его ритуал — камлание: не магия, а восстановление связи.

Он не борется с болезнью.

Он ищет ушедшую душу и ведёт её домой.

Он не просит удачу.

Он благодарит духов-хозяев за дары земли.

Его дар Конгрессу — перо орла, завёрнутое в ленту с символом Ульгена, — чтобы каждый помнил: над нами — небо, под нами — корни, а между — путь души.

ЭРМЕК КАМ

*(когда камлание стихает, он опускает руки. Из-за пояса достаёт перо беркута, перевязанное синей лентой с вышитым глазом Ульгена.

Подходит к подносам.

Кладёт его рядом с мини-дунгуром Саяна Хама — не как вещь, а как завет: «Пусть орёл Алтая стережёт этот круг»).

КЕЛЬЭТ

Я смотрю на перо и думаю: оно такое лёгкое, что ветер может унести.

Но в нём — весь Алтай.

Не как место.

А как песня, что поётся с начала времён.

Холод не исчезает.

Но я не боюсь его.

Потому что теперь я знаю:

— их не меньше семи,

— они работают в связке,

— и их цель — не сегодняшний костёр, а завтрашний раскол.

ВЕДУЩИЙ

Эрмек Кам — не колдун.

Он — голос гор.

Его сила — в умении быть пустым, чтобы наполниться светом Ульгена.

Он напоминает: человек — не хозяин земли. Он — её ребёнок, её певец, её путь.

(Он возвращается в Северный сектор, к юрте, украшенной конскими волосами, перьями и подвешенными бубнами. Садится, кладёт тюнгюр на колени.

Подносы у костра теперь несут двадцать даров:

— амулет из шерсти и кожи из Монголии,

— раковина с Филиппин,

— бамбук с Калимантана,

— лепесток франжипани с Бали,

— фигурки зверей с Хоккайдо,

— шёлковая лента с Кореи,

— амулет из гор Тибета,

— глиняный кенгуру от Мулгаты,

— деревянный тотем рыбы от Ваянги,

— чёрная фигурка предка от Тамати Туранги,

— костяной амулет с Папуа – Новой Гвинеи,

— мешочек с корнями и зуб леопарда от Танди Мбали,

— чёрная бусина с глазом предка от Номсы Дламини,

— нить из семи бусин от Кофи Аджейи,

— горсть семян с корой от Мбомы Нгалы,

— кожаный мешочек с песком и солью от Ахмеда Аг Идриса,

— костяной олень от Айыы Тойон Уруйана,

— железная бляшка-конь от Эрдэни,

— мини-дунгур с горой от Саяна Хама,

— и перо орла с символом Ульгена от Эрмека Кама.

Огонь теперь не голос Земли — он молитва небу.

Его пламя поёт камлание,

и в его свете все дары становятся крыльями для души.)

***

Сцена 25: Центральная поляна лагеря в Тэрэлже. Большой костёр Единства. Круговое знакомство

КЕЛЬЭТ (сидит рядом с дедушкой, но вдруг чувствует — воздух стал звенящим, как будто степь и горы Хакасии встали по обе стороны. Она вдыхает — и вместо пыли чует запах полыни, дыма и далёкого Енисея).

Он вышел следом за ним — не как человек, а как сама память рода, сошедшая с берегов Тубы.

Высокий, с лицом, выточенным ветром степи, глаза — тёмные, но с отблеском зеркал, будто видят не только настоящее, но и прошлое всех предков.

На голове — шапка с медными рогами и зеркалами, что отражают не свет, а злых духов.

На плечах — костюм из оленьей кожи, унизанный колокольцами, бляшками и лентами цвета земли и неба.

В руках — тюн: бубен с кожей коня, покрытый узорами солнца, луны, гор и звёзд — дорога между мирами в ладони.

Холод на груди — едва уловимый.

Как будто кто-то взглянул мимо, но я оказалась на пути его взгляда.

Или, может, на деда?

Я не могу знать.

Но запоминаю: в этот момент Эрдэни подходит к Арыну, что-то шепчет, улыбается, кладёт руку на его плечо — будто утешает.

«Почему он с ним?» — мелькает мысль.

Но отгоняю её: он же всем помогает.

ВЕДУЩИЙ (голос звучит как эхо в ущелье — глухо, но проникая в кости)

Представляю вам Арына — хакасского хама из Хакасии, России. Ему около шестидесяти восьми лет.

Его называют хам — не просто шаман, а хранитель рода, воин духа, голос предков.

В его традиции сила — не в магии, а в памяти.

Он не наследует знания.

Он воспринимает их от тех, кто шёл до него.

АРЫН

*(стоит неподвижно. Затем — первый удар в тюн.

Не звук.

А топот коня-духа по степи.

Второй — звон колокольцев, отгоняющий тьму.

Третий — блеск зеркал, ослепляющий злых духов.

И тогда он начинает камлать.

Голос — горловое пение, низкое, вибрирующее, как будто в нём поёт сам Енисей.

Его тело не танцует — оно летит:

— на коне-духе — в Верхний мир, к Ульгену,

— как птица — через Средний, к духам-хозяевам,

— в Нижний — к Абасы, чтобы вырвать душу из лап Эрлика.

Каждый жест — молитва, каждый взгляд — призыв).

КЕЛЬЭТ

Я смотрю на него и думаю: он не один.

Рядом с ним — все предки его рода, как тени в зеркалах.

Дедушка рядом шепчет:

— У него — духи в степи и горах.

У нас — духи в море.

Но память одна — она не знает границ.

Холод на лопатке — резкий.

Сзади.

Кто-то в Северном секторе смотрит не на Арына, а на нас.

Или на меня — через пламя.

Я не оборачиваюсь. Но мысленно отмечаю:

— Хельмут делает заметки,

— переводчица из Монголии прячет что-то в рукаве,

— Эрдэни снова улыбается.

«Они не просто наблюдают, — думаю я. — Они готовят почву».

ВЕДУЩИЙ

Его ритуал — хамыл: не обряд, а служение.

Он не лечит тело.

Он возвращает утраченную душу — кӧд.

Он не боится тьмы.

Он идёт в неё, чтобы вывести других.

Его дар Конгрессу — маленькое зеркальце в медной оправе, выгравированное символом его рода, — чтобы каждый помнил: предки смотрят, духи слушают, а память — вечна.

АРЫН

*(когда камлание стихает, он опускает руки. Из-за пояса достаёт зеркальце на кожаном ремешке, не больше ногтя, но отражающее весь костёр.

Подходит к подносам.

Кладёт его рядом с пером орла Эрмека Кама — не как вещь, а как завет: «Пусть зеркала Хакасии отражают правду этого круга»).

КЕЛЬЭТ

Я смотрю на зеркальце и думаю: оно такое маленькое, но в нём — весь род.

Не как имя.

А как дыхание, что не умирает.

Холод не исчезает.

Но я не боюсь его.

Потому что теперь я знаю:

— их не меньше семи,

— они работают в связке,

— и их цель — не сегодняшний костёр, а завтрашний раскол.

ВЕДУЩИЙ

Арын — не маг.

Он — живая память.

Его сила — в умении быть сосудом для предков.

Он напоминает: род не умирает, пока кто-то помнит имена.

(Он возвращается в Северный сектор, к юрте, украшенной конскими волосами, зеркалами и подвешенными бубнами. Садится, кладёт тюн на колени.

Подносы у костра теперь несут двадцать один дар:

— амулет из шерсти и кожи из Монголии,

— раковина с Филиппин,

— бамбук с Калимантана,

— лепесток франжипани с Бали,

— фигурки зверей с Хоккайдо,

— шёлковая лента с Кореи,

— амулет из гор Тибета,

— глиняный кенгуру от Мулгаты,

— деревянный тотем рыбы от Ваянги,

— чёрная фигурка предка от Тамати Туранги,

— костяной амулет с Папуа – Новой Гвинеи,

— мешочек с корнями и зуб леопарда от Танди Мбали,

— чёрная бусина с глазом предка от Номсы Дламини,

— нить из семи бусин от Кофи Аджейи,

— горсть семян с корой от Мбомы Нгалы,

— кожаный мешочек с песком и солью от Ахмеда Аг Идриса,

— костяной олень от Айыы Тойон Уруйана,

— железная бляшка-конь от Эрдэни,

— мини-дунгур с горой от Саяна Хама,

— перо орла с символом Ульгена от Эрмека Кама,

— и зеркальце рода от Арына.

Огонь теперь не молитва небу — он память земли.

Его пламя отражается в зеркале,

и в этом отражении все дары становятся именами предков.)

***

Сцена 26: Центральная поляна лагеря в Тэрэлже. Большой костёр Единства. Круговое знакомство

КЕЛЬЭТ (сидит рядом с дедушкой, но вдруг чувствует — воздух стал солёным, как будто Тихий океан подошёл вплотную к степи. Она вдыхает — и вместо пыли чует запах моржа, вулканической земли и ледяного ветра с Корякского нагорья).

Она вышла следом за ним — не как женщина, а как сама Камчатка, сошедшая с берега Охотского моря.

Среднего роста, крепкая, кожа — загорелая и обветренная, будто выстрадана ветрами и бурями.

На лице — узоры из угля: глаза кита, волны реки, крылья орла — не краска, а язык духов.

На плечах — шкура морского зверя, унизанная зубами моржа, костями лосося и перьями белоплечего орла.

На голове — меховой обруч с маской орла, глаза которой — зеркала, отражающие море.

В руках — бубен с кожей моржа, на котором вырезаны солнце, луна и дух кита — карта океана в ладони.

Холод на груди — сильный.

Не мимолётный. Прямой.

Кто-то смотрит на меня — не на деда, не мимо.

И не из толпы.

А из Северного сектора.

Я не вижу лица, но чувствую намерение.

И в этот момент Эрдэни встаёт, будто хочет что-то сказать Ведущему.

Но останавливается, улыбается, садится обратно.

«Почему он хотел встать?» — думаю я.

Но отгоняю мысль: он же всегда такой — активный, открытый.

ВЕДУЩИЙ (голос звучит как шум прибоя — глухо, но с внутренней силой)

Представляю вам Нынвылгы — корякскую кам с Камчатки, России. Ей пятьдесят четыре года.

Её называют кам — не просто шаманка, а посредник между людьми и духами моря, вулканов и леса.

Она — не целительница в нашем понимании.

Она — та, кто договаривается с китом, чтобы он дал себя охотнику,

та, кто просит реку отпустить лосося,

та, кто ведёт душу умершего сквозь ледники в загробный мир.

НЫНВЫЛГЫ

*(стоит неподвижно. Затем — первый удар в бубен.

Не звук.

А шум волн у берега.

Второй — крик орла над вулканом.

Третий — топот волка по тундре.

И тогда она начинает камлать.

Голос — низкий, гортанный, как будто в нём поёт сам океан.

Её тело не танцует — оно плывёт:

— в Верхний мир — к духам неба и светлым предкам,

— через Средний — к духам кита, моржа, лосося, волка,

— в Нижний — к духам смерти, чтобы вырвать душу из тьмы.

Каждый жест — молитва морю, каждый взгляд — призыв к вулкану).

КЕЛЬЭТ

Я смотрю на неё и думаю: она не одна.

Рядом с ней — духи океана, тени предков на льдинах, дыхание вулканов.

Дедушка рядом кладёт руку мне на плечо.

— У неё — духи в море.

У нас — духи в море.

Но наши моря разные — одно — льдистое, другое — бурное.

Зато души — одни.

Холод на лопатке — лёгкий, но настойчивый.

Сзади.

Кто-то в Северном секторе наблюдает уже давно.

Не моргая.

Не отводя взгляда.

И я понимаю: это не случайность.

Это следит за мной с самого начала.

«Они не верят в море, — думаю я. — Они верят в конец».

ВЕДУЩИЙ

Её ритуал — камлание: не магия, а диалог с природой.

Она не командует стихиями.

Она просит разрешения.

Она не берёт.

Она благодарит.

Её дар Конгрессу — амулет из зуба моржа, выгравированный символом кита, — чтобы каждый помнил: море даёт, только если его уважать.

НЫНВЫЛГЫ

*(когда камлание стихает, она опускает руки. Из-за пояса достаёт зуб моржа на ремешке из китовой кости, с вырезанным глазом кита.

Подходит к подносам.

Кладёт его рядом с зеркальцем Арына — не как вещь, а как завет: «Пусть духи Камчатки стерегут этот круг»).

КЕЛЬЭТ

Я смотрю на зуб и думаю: он такой тяжёлый, хотя сделан из кости.

Потому что в нём — весь океан, все вулканы, все предки, ушедшие в лёд.

Холод не проходит.

Но я не отвожу глаз от даров.

Потому что если я отведу взгляд — Тьма войдёт в эту паузу.

ВЕДУЩИЙ

Нынвылгы — не колдунья.

Она — голос моря.

Её сила — в умении слушать шум волн, крик птиц, дыхание земли.

Она напоминает: человек не выше природы — он её гость, её ребёнок, её песня.

(Она возвращается в Северный сектор, к юрте, украшенной шкурами морского зверя, перьями и подвешенными бубнами. Садится, кладёт бубен на колени.

Подносы у костра теперь несут двадцать два дар:

— амулет из шерсти и кожи из Монголии,

— раковина с Филиппин,

— бамбук с Калимантана,

— лепесток франжипани с Бали,

— фигурки зверей с Хоккайдо,

— шёлковая лента с Кореи,

— амулет из гор Тибета,

— глиняный кенгуру от Мулгаты,

— деревянный тотем рыбы от Ваянги,

— чёрная фигурка предка от Тамати Туранги,

— костяной амулет с Папуа – Новой Гвинеи,

— мешочек с корнями и зуб леопарда от Танди Мбали,

— чёрная бусина с глазом предка от Номсы Дламини,

— нить из семи бусин от Кофи Аджейи,

— горсть семян с корой от Мбомы Нгалы,

— кожаный мешочек с песком и солью от Ахмеда Аг Идриса,

— костяной олень от Айыы Тойон Уруйана,

— железная бляшка-конь от Эрдэни,

— мини-дунгур с горой от Саяна Хама,

— перо орла с символом Ульгена от Эрмека Кама,

— зеркальце рода от Арына,

— и зуб моржа с глазом кита от Нынвылгы.

Огонь теперь не память земли — он дыхание океана.

Его пламя поёт на языке волн,

и в его свете все дары становятся молитвой морю.)

***

Сцена 27: Центральная поляна лагеря в Тэрэлже. Большой костёр Единства. Круговое знакомство

КЕЛЬЭТ (сидит рядом с дедушкой, но вдруг чувствует — воздух стал влажным и горячим, как будто вулкан Ключевская сопка встал за спиной. Она вдыхает — и вместо степной пыли чует запах нереста, вулканической земли и тайги у реки Камчатка).

Он вышел следом за ней — не как человек, а как сама река, сошедшая с ледников.

Среднего роста, крепкий, кожа — загорелая и обветренная, будто выстрадана ветрами и бурями.

На лице — узоры из красной охры и угля: глаза лосося, следы медведя, волны реки — не краска, а язык предков.

На плечах — шкура оленя и морского зверя, унизанная костями лосося, зубами медведя и перьями беркута.

На голове — меховой обруч с маской медведя, глаза которой — камни, найденные у священного источника.

В руках — бубен с кожей лося, на котором вырезаны вулкан, река и дух лосося — карта земли в ладони.

Холод на груди — лёгкий, почти неуловимый.

Как будто кто-то взглянул мимо, но я оказалась на пути его взгляда.

Или, может, на деда?

Я не могу знать.

«Почему он с ним?» — мелькает мысль.

Но отгоняю её: он же всем помогает.

ВЕДУЩИЙ (голос звучит как гул земли перед извержением — низко, но с внутренней силой)

Представляю вам Айыра — ительменского палана с Камчатки, России. Ему шестьдесят один год.

Его называют палан — не просто шаман, а хранитель рек, вулканов и лососёвых троп.

В его традиции сила — не в власти, а в уважении.

Он не охотится.

Он просит разрешения у реки отпустить лосося.

Он не рубит дерево.

Он благодарит духа тайги за дар.

АЙЫР

*(стоит неподвижно. Затем — первый удар в бубен.

Не звук.

А шум нереста в реке.

Второй — рык медведя в тайге.

Третий — грохот лавы под землёй.

И тогда он начинает камлать.

Голос — низкий, хриплый, как будто в нём поёт сама земля.

Его тело не танцует — оно течёт:

— в Верхний мир — к духам неба и светлым предкам,

— через Средний — к духам лосося, медведя, вулкана и реки,

— в Нижний — к духам смерти, чтобы вернуть ушедшую душу.

Каждый жест — молитва реке, каждый взгляд — призыв к вулкану).

КЕЛЬЭТ

Я смотрю на него и думаю: он не один.

Рядом с ним — духи лосося, тени предков у источника, дыхание земли.

Дедушка рядом шепчет:

— У него — духи в реке.

У нас — духи в море.

Но вода одна — она течёт от гор к океану.

Холод на лопатке — резкий.

Сзади.

Кто-то в Северном секторе смотрит не на Айыра, а на нас.

Или на меня — через пламя.

Я не оборачиваюсь. Но мысленно отмечаю:

— Эрдэни снова смеётся,

— Хельмут делает заметки,

— переводчица из Монголии прячет что-то в рукаве.

«Они не просто наблюдают, — думаю я. — Они готовят почву».

ВЕДУЩИЙ

Его ритуал — камлание палана: не магия, а разговор с землёй.

Он не командует природой.

Он слушает её пульс.

Он не берёт.

Он благодарит.

Его дар Конгрессу — амулет из кости лосося, вплетённый в нить из вулканического камня, — чтобы каждый помнил: жизнь течёт, как река, и уважение — её исток.

АЙЫР

*(когда камлание стихает, он опускает руки. Из-за пояса достаёт амулет — кость лосося с вкраплением чёрного вулканического камня, перевязанную нитью из коры ивы.

Подходит к подносам.

Кладёт его рядом с зубом моржа Нынвылгы — не как вещь, а как завет: «Пусть духи Камчатки — и реки, и моря — стерегут этот круг»).

КЕЛЬЭТ

Я смотрю на амулет и думаю: он такой простой, но в нём — вся Камчатка.

Не как край.

А как сердце земли, что бьётся в ритме нереста.

Холод не исчезает.

Но я не боюсь его.

Потому что теперь я знаю:

— их не меньше восьми,

— они работают в связке,

— и их цель — не сегодняшний костёр, а завтрашний раскол.

ВЕДУЩИЙ

Айыр — не колдун.

Он — голос реки.

Его сила — в умении слышать шум лосося, рык медведя, дыхание вулкана.

Он напоминает: человек не хозяин земли — он её сын, её страж, её песня.

(Он возвращается в Северный сектор, к юрте, украшенной шкурами, перьями и подвешенными бубнами. Садится, кладёт бубен на колени.

Подносы у костра теперь несут двадцать три дара:

— амулет из шерсти и кожи из Монголии,

— раковина с Филиппин,

— бамбук с Калимантана,

— лепесток франжипани с Бали,

— фигурки зверей с Хоккайдо,

— шёлковая лента с Кореи,

— амулет из гор Тибета,

— глиняный кенгуру от Мулгаты,

— деревянный тотем рыбы от Ваянги,

— чёрная фигурка предка от Тамати Туранги,

— костяной амулет с Папуа – Новой Гвинеи,

— мешочек с корнями и зуб леопарда от Танди Мбали,

— чёрная бусина с глазом предка от Номсы Дламини,

— нить из семи бусин от Кофи Аджейи,

— горсть семян с корой от Мбомы Нгалы,

— кожаный мешочек с песком и солью от Ахмеда Аг Идриса,

— костяной олень от Айыы Тойон Уруйана,

— железная бляшка-конь от Эрдэни,

— мини-дунгур с горой от Саяна Хама,

— перо орла с символом Ульгена от Эрмека Кама,

— зеркальце рода от Арына,

— зуб моржа с глазом кита от Нынвылгы,

— и кость лосося с вулканическим камнем от Айыра.

Огонь теперь не дыхание океана — он пульс земли.

Его пламя поёт на языке рек,

и в его свете все дары становятся струями одной великой воды.)

***

Сцена 28: Центральная поляна лагеря в Тэрэлже. Большой костёр Единства. Круговое знакомство

КЕЛЬЭТ (сидит рядом с дедушкой, чемоданчик фельдшера у ног. Воздух стал тоньше, как будто мы поднялись в Тянь-Шань. Она вдыхает — и вместо степной пыли чует запах полыни, конского пота и далёких альпийских лугов).
Он вышел следом за ним — не как человек, а как сам ветер с пастбищ Сон-Кёля.
Высокий, загорелый, лицо — выточенное солнцем и морозом, глаза — тёмные, но с отблеском неба.
Волосы — длинные, в косе, с вплетёнными синими лентами, будто каждая — путь к предку.
На плечах — дель из шерсти, унизанный медными подвесками, колокольчиками и перьями беркута.
На шее — мешочки с травами, на поясе — камни с вершин, кости барана, зубы волка.
В руках — бубен овальной формы, с вырезанными солнцем, луной и силуэтами коней — карта неба и земли в ладони.

Холод на груди — едва уловимый.
Как будто кто-то взглянул мимо, но я оказалась на пути его взгляда.
Или, может, на деда?
Я не могу знать.
Но запоминаю: в этот момент Эрдэни подходит к Тениру, что-то шепчет, улыбается, кладёт руку на его плечо — будто утешает.
«Почему он с ним?» — мелькает мысль.
Но отгоняю её: он же всем помогает.

ВЕДУЩИЙ (голос звучит как эхо в ущелье — чисто, далеко, с внутренней силой)
Представляю вам Тенира — киргизского бөө из Киргизии. Ему шестьдесят два года.
Его называют кам — не просто шаман, а проводник между людьми и духами гор, рек и пастбищ.
Он — не целитель в нашем понимании.
Он — тот, кто возвращает душу, унесённую ветром,
тот, кто просит у гор разрешения пасти скот,
тот, кто ведёт умершего к предкам по тропе орла.

ТЕНИР
*(стоит неподвижно. Затем — первый удар в бубен.
Не звук.
А топот коня по высокогорью.
Второй — крик беркута над перевалом.
Третий — ветер в ущелье.
И тогда он начинает камлать.
Голос — то низкий, как шепот земли,
то резкий, как крик птицы в небе.
Его тело не танцует — оно превращается:
— в коня — чтобы скакать по Верхнему миру,
— в орла — чтобы видеть всё с высоты,
— в барана — чтобы стоять на границе миров.
Колокольчики на костюме звенят — не от движения, а от присутствия духов-покровителей).

КЕЛЬЭТ
Я смотрю на него и думаю: он не здесь.
Он везде.
В облаках, в реках, в корнях арчи.
Дедушка рядом шепчет:
— У него — духи в горах.
У нас — духи в море.
Но небо одно — и оно видит всех.

Холод на лопатке — резкий.
Сзади.
Кто-то в Северном секторе смотрит не на Тенира, а на нас.
Или на меня — через пламя.
Я не оборачиваюсь. Но мысленно отмечаю:
— Хельмут делает заметки,
— переводчица из Монголии прячет что-то в рукаве,
— Эрдэни снова улыбается.

«Они не просто наблюдают, — думаю я. — Они готовят почву».

ВЕДУЩИЙ
Его ритуал — камлание бөө: не магия, а служение миру.
Он не командует природой.
Он благодарит её за дары.
Он не боится смерти.
Он ведёт душу домой.
Его дар Конгрессу — амулет из конского волоса с пером беркута, завязанный нитью из шерсти барана, — чтобы каждый помнил: свобода — в небе, сила — в земле, а путь — между ними.

ТЕНИР
*(когда камлание стихает, он опускает руки. Из-за пояса достаёт амулет — пучок чёрного конского волоса с пером беркута, перевязанный синей нитью.
Подходит к подносам.
Кладёт его рядом с белым камнем Выквана — не как вещь, а как завет: «Пусть духи Тянь-Шаня стерегут этот круг»).

КЕЛЬЭТ
Я смотрю на амулет и думаю: он такой лёгкий, что ветер может унести.
Но в нём — весь Киргизстан.
Не как страна.
А как песня, что поётся на пастбищах с начала времён.

Холод не исчезает.
Но я не боюсь его.
Потому что теперь я знаю:
— их не меньше восьми,
— они работают в связке,
— и их цель — не сегодняшний костёр, а завтрашний раскол.

ВЕДУЩИЙ
Тенир — не колдун.
Он — голос гор.
Его сила — в умении быть пустым, чтобы наполниться светом неба и силой земли.
Он напоминает: человек — не хозяин природы. Он — её сын, её путник, её песня.

(Он возвращается в Восточный сектор, к юрте, украшенной конскими волосами, перьями и подвешенными бубнами. Садится, кладёт бубен на колени.
Подносы у костра теперь несут двадцать четыре дара:

— амулет из шерсти и кожи из Монголии,
— раковина с Филиппин,
— бамбук с Калимантана,
— лепесток франжипани с Бали,
— фигурки зверей с Хоккайдо,
— шёлковая лента с Кореи,
— амулет из гор Тибета,
— глиняный кенгуру от Мулгаты,
— деревянный тотем рыбы от Ваянги,
— чёрная фигурка предка от Тамати Туранги,
— костяной амулет с Папуа – Новой Гвинеи,
— мешочек с корнями и зуб леопарда от Танди Мбали,
— чёрная бусина с глазом предка от Номсы Дламини,
— нить из семи бусин от Кофи Аджейи,
— горсть семян с корой от Мбомы Нгалы,
— кожаный мешочек с песком и солью от Ахмеда Аг Идриса,
— костяной олень от Айыы Тойон Уруйана,
— железная бляшка-конь от Эрдэни,
— мини-дунгур с горой от Саяна Хама,
— перо орла с символом Ульгена от Эрмека Кама,
— зеркальце рода от Арына,
— зуб моржа с глазом кита от Нынвылгы,
— кость лосося с вулканическим камнем от Айыра,
— и амулет из конского волоса с пером беркута от Тенира.
Огонь теперь не сердце мира — он свобода.
Его пламя поёт на языке ветра,
и в его свете все дары становятся крыльями для души.)

***

Сцена 29: Центральная поляна лагеря в Тэрэлже. Большой костёр Единства. Круговое знакомство

КЕЛЬЭТ (сидит рядом с дедушкой, чемоданчик фельдшера у ног. Воздух стал свободным, как будто степь Казахстана раскинулась до самого горизонта. Она вдыхает — и вместо пыли чует запах полыни, конского пота и далёкой реки Иртыш).
Он вышел следом за ним — не как человек, а как сам ветер с берегов Урала.
Среднего роста, крепкий, кожа — загорелая и обветренная, будто выстрадана в степи.
Волосы — тёмные, в косе, с вплетённой белой лентой, как знак: «Я — сын степи».
На плечах — костюм из овечьей шерсти, унизанный медными бляшками, колокольчиками и перьями степного орла.
На шее — амулет из рога сайгака, на поясе — мешочки с травами и камнями с берегов рек.
В руках — бубен круглой формы, с вырезанными солнцем, луной, звёздами и силуэтами коней — карта неба и земли в ладони.

ВЕДУЩИЙ (голос звучит как ветер над степью — свободно, но с внутренней силой)
Представляю вам Байлака — казахского шамана из Казахстана. Ему пятьдесят девять лет.
Его называют балыкчи-кам — не просто шаман, а хранитель рек, степей и гор.
Он — не целитель в нашем понимании.
Он — тот, кто возвращает душу, унесённую ветром степи,
тот, кто просит у хозяина реки отпустить рыбу,
тот, кто ведёт умершего к предкам по тропе орла.

БАЙЛАК
*(стоит неподвижно. Затем — первый удар в бубен.
Не звук.
А топот коня по бескрайней степи.
Второй — крик орла над Иртышем.
Третий — вой волка в ночи.
И тогда он начинает камлать.
Голос — то низкий, как шепот земли,
то резкий, как крик птицы в небе.
Его тело не танцует — оно становится степью:
— в коня — чтобы скакать по Верхнему миру,
— в орла — чтобы видеть всё с высоты,
— в волка — чтобы стоять на границе миров.
Колокольчики на костюме звенят — не от движения, а от присутствия духов-покровителей).

КЕЛЬЭТ
Я смотрю на него и думаю: он не здесь.
Он везде.
В облаках, в реках, в корнях полыни.
Дедушка рядом шепчет:
— У него — духи в степи.
У нас — духи в море.
Но ветер один — он дует для всех.

«Они не верят в степь, — думаю я. — Они верят в конец».

ВЕДУЩИЙ
Его ритуал — камлание балыкчи-кама: не магия, а служение миру.
Он не командует природой.
Он благодарит её за дары.
Он не боится смерти.
Он ведёт душу домой.
Его дар Конгрессу — амулет из рога сайгака с пером степного орла, завязанный нитью из конского волоса, — чтобы каждый помнил: свобода — в небе, сила — в земле, а путь — между ними.

БАЙЛАК
*(когда камлание стихает, он опускает руки. Из-за пояса достаёт амулет — рог сайгака с пером орла, перевязанный чёрной нитью.
Подходит к подносам.
Кладёт его рядом с амулетом Тенира — не как вещь, а как завет: «Пусть духи казахской степи стерегут этот круг»).

КЕЛЬЭТ
Я смотрю на амулет и думаю: он такой лёгкий, что ветер может унести.
Но в нём — весь Казахстан.
Не как страна.
А как песня, что поётся на просторах с начала времён.

Холод не проходит.
Но я не отвожу глаз от даров.
Потому что если я отведу взгляд — Тьма войдёт в эту паузу.

ВЕДУЩИЙ
Байлак — не колдун.
Он — голос степи.
Его сила — в умении быть пустым, чтобы наполниться светом неба и силой земли.
Он напоминает: человек — не хозяин природы. Он — её сын, её путник, её песня.

— амулет из шерсти и кожи из Монголии,
— раковина с Филиппин,
— бамбук с Калимантана,
— лепесток франжипани с Бали,
— фигурки зверей с Хоккайдо,
— шёлковая лента с Кореи,
— амулет из гор Тибета,
— глиняный кенгуру от Мулгаты,
— деревянный тотем рыбы от Ваянги,
— чёрная фигурка предка от Тамати Туранги,
— костяной амулет с Папуа – Новой Гвинеи,
— мешочек с корнями и зуб леопарда от Танди Мбали,
— чёрная бусина с глазом предка от Номсы Дламини,
— нить из семи бусин от Кофи Аджейи,
— горсть семян с корой от Мбомы Нгалы,
— кожаный мешочек с песком и солью от Ахмеда Аг Идриса,
— костяной олень от Айыы Тойон Уруйана,
— железная бляшка-конь от Эрдэни,
— мини-дунгур с горой от Саяна Хама,
— перо орла с символом Ульгена от Эрмека Кама,
— зеркальце рода от Арына,
— зуб моржа с глазом кита от Нынвылгы,
— кость лосося с вулканическим камнем от Айыра,
— белый камень с Берингова пролива от Выквана,
— амулет из конского волоса с пером беркута от Тенира,
— и рог сайгака с пером орла от Байлака.
Огонь теперь не свобода — он память степи.
Его пламя поёт на языке ветра,
и в его свете все дары становятся следами на бескрайней земле).

***

Сцена 30: Центральная поляна лагеря в Тэрэлже. Большой костёр Единства. Круговое знакомство

КЕЛЬЭТ (сидит на низкой скамье, но не спокойно — её пальцы сжимают ручку чёрного чемоданчика фельдшера интенсивной терапии. В нём — всё: от кислородного баллона до лекарств для сердца. Она — не просто внучка. Она — фельдшер Конгресса, и все это знают. Но сейчас она — только девочка, которая боится, что дедушке будет плохо. Воздух стал острым, как лёд Берингова моря. Она вдыхает — и чувствует запах моржа, оленьей шкуры и далёкого северного сияния)
Дедушка вышел не просто как очередной шаман, а как тот, кто завершает первый полукруг знакомства.
Ему сто два года, и каждая морщина на его лице — след пути, пройденного между мирами.
Я знаю его тайное имя — Нэнвыт-ӄэӄэ-ӄытын-гыргын — «человек, видящий добро и зло», — но никто больше не знает.
Даже ведущий.
Он видит только человека с иной душой.
А я вижу дедушку, чьё сердце бьётся так тихо, что я каждую ночь прикладываю ухо к его груди, чтобы убедиться — он ещё здесь.

ВЕДУЩИЙ (голос звучит с глубоким почтением, но осторожно — он знает: перед ним — не просто участник, а живая легенда)
Представляю вам Выквана — чукотского энэнылина из Чукотки в России.

Ему сто два года.
Он родился со знаком духов — но путь шамана не дался ему сам собой. В тридцать пять лет он был посвящён в энэнылины после ученичества у великого шамана Тэюттин и обрёл свой ярын — бубен, через который говорит с мирами.
В нашей традиции его называют «человеком, видящим добро и зло» — потому что он не судит, но видит.
Он — тот, кто говорит с китом, слушает ветер тундры, возвращает украденные души.
Он — энэнылин: опасный, но незаменимый.
Без него — охота не удастся, болезнь не отступит, душа не найдёт дорогу домой.

ВЫКВАН
*(не двигается. Только дышит. Глубоко. Медленно.
Я сжимаю чемоданчик. Сердце... дыши, дыши...
Потом — первый удар в ярын.
Не звук.
А крик моржа подо льдом.
Второй — топот оленей по тундре.
Третий — вой ветра над мысом Дежнёва.
И тогда он начинает камлать.
Голос — не его.
Он низкий, хриплый, звериный — то рычит, как медведь, то стонет, как раненый кит.
Его тело содрогается, падает на колени, встаёт — и снова падает.
Я уже бегу к нему — но останавливаюсь.
Потому что он не просит помощи.
Он в пути.
Его душа — в мире духов, а тело — лишь сосуд).

КЕЛЬЭТ
Я стою рядом, но не трогаю.
Потому что знаю: если я вмешаюсь — он не вернётся.
Но рука не отпускает чемоданчик.
Внутри — всё, что может спасти тело.
Но духу не помочь лекарствами.
Он благодарит духа камня, что лежит на подносе.
Он просит прощения у кита.
Он обещает: «Мы не забудем».
И я понимаю: он не для Конгресса.
Он — для земли.
А я — для него.

ВЕДУЩИЙ
Его ритуал — камлание энэнылина: не магия, а диалог с жизнью и смертью.
Он не охотится.
Он договаривается с китом: «Ты уйдёшь — и мы будем помнить тебя в песнях».
Он не лечит.
Он возвращает душу, украденную духом болезни.
Его дар Конгрессу — камень с берега Берингова пролива, тот самый, что он привёз с Чукотки, — не как вещь, а как завет:
«Пусть даже в степи помнят вкус северного ветра».

ВЫКВАН
(камлание стихает. Он медленно поднимается, дышит тяжело, но глаза — ясные.
Из-за пояса достаёт наш третий камень — чёрный, как глубина Берингова моря, но с белыми прожилками, будто в тьме кто-то зажёг огонь.
Кладёт его в центр всех даров — не как вещь, а как сердце.
Жест — тихий, но окончательный, как закрытие первого акта церемонии знакомств.
И только я вижу, как дрожит его рука.
Я подбегаю, подставляю плечо.
Он улыбается — едва заметно.
— Я жив, — шепчет. — Духи не отпустили.)

КЕЛЬЭТ
Я смотрю на этот камень и понимаю: три камня — три клятвы, три мира, три этапа пути.
Первый камень — серо-голубой с белыми трещинами — лежит у входа в нашу юрту.
Он — страж дома, напоминание: пока мы вместе — мы целы.
Второй — белый с чёрными прожилками — остался на священной горе.
Он — жертва, глаз, что видел тьму и не отвёл взгляда.
А этот — третий — чёрный с белым огнём — не прошлое. Он — будущее.

Он лежит здесь — не как дар, а как сердце.
Потому что все дары — это голоса земли,
а его камень — это тишина между ними,
в которой всё слышно.

И я больше не боюсь.
Потому что духи его хранят.
А я — храню его тело.

ВЕДУЩИЙ
Выкван — не просто шаман.
Он — живая память Арктики.
Его сила — в умении быть пустым, чтобы наполниться голосом моря, тундры и неба.
Он напоминает: человек не живёт на земле — он живёт с ней.
И пока кто-то помнит — мир не развалится.

*(Он возвращается на своё место в Северном секторе. Садится рядом со мной. Берёт мою руку в свою — морщинистую, холодную, но сильную.
Подносы у костра теперь несут двадцать шесть даров:

— амулет из конского волоса с пером беркута от Тенира,
— и рог сайгака с пером орла от Байлака.
— и черный камень с Берингова пролива от Выквана.

Огонь теперь не пульс земли — он сердце мира.
Его пламя не поёт — оно молчит,
и в этой тишине все дары сливаются в одно дыхание).

ВЕДУЩИЙ (встаёт, поднимает руку. Голос звучит тепло, но чётко)
Первый круг завершён. Двадцать пять голосов земли прозвучали.
Приглашаю всех делегатов и гостей пройти в шатер трапезную на ужин.
После ужина мы продолжим знакомство — и завершим круг всех шестидесяти делегатов.

(Ведущий и его трое помощников бережно поднимают подносы с дарами. Медленно, с почтением, они направляются к Общей юрте Духовных Хранителей. Огонь костра потрескивает, будто провожая дары в их вечный дом).

КЕЛЬЭТ (смотрит, как дары уходят. Шепчет)
Теперь они не просто на подносе.
Теперь они — сердце лагеря.

***

Сцена 31: Вечер первого дня. Ужин и наблюдения Кельэт

Лагерь оживает.
Из юрт и шатров стекаются потоки людей — шаманы в ритуальных костюмах, сопровождающие в повседневной одежде, журналисты с блокнотами, персонал с подносами.
Все направляются к большому шатру трапезной, откуда уже вьётся дым и несётся запах жареного мяса, молочного чая и степных трав.

Здесь нет изысков.
Только буузы — пельмени из баранины, парящиеся на костре,
айраг — кисломолочный напиток, что пьют даже дети,
суухай — вяленое мясо, что хранит силу степи,
и халуун цай — горячий молочный чай с солью, а не сахаром, потому что жизнь здесь — не сладкая, а сытая.

Еда — не для наслаждения.
Она — дар земли, знак уважения к гостю, обет: пока есть хлеб — мы вместе.

И именно поэтому Тьма выберет чашку.
Потому что отравить тело — просто.
А отравить доверие за общим котлом — это победа.

Я иду рядом с Болдмаа — представительницей оргкомитета по медицинскому обеспечению.
Она улыбается каждому, спрашивает о самочувствии, предлагает травяной настой от усталости.
А я — смотрю.
Не глазами.
Всем телом.
Мы обходим столы медленно, будто совершаем обходной ритуал.
И каждый шаг — не прогулка, а проверка.
Каждый взгляд — не случайность, а сигнал.
Каждое молчание — не пустота, а маскировка.

У стола аборигенов Австралии — Мулгата и Ваянга делят миску, их пальцы касаются — как корни одного дерева.
Амулет тёплый.
«Они — память земли. Их связь — не договор, а дыхание. Тьма не проникнет туда, где нет трещин».

У дальнего стола — Айыы Тойон из Саха.
Его лицо — иссечено морщинами, как лёд на реке Лена весной, но глаза — ясные, как родник в тундре.
Рядом с ним — внук, юноша лет шестнадцати, в традиционной рубахе, с бубном у пояса.
Он подаёт старику миску с буузами — не как обязанность, а как молитву.
Его пальцы дрожат — не от страха, а от трепета перед памятью.
А старик — не берёт сразу.
Он смотрит на внука — и в этом взгляде — не просто любовь.
В нём — гордость, надежда, и тихая просьба: «Помни. Помни, когда меня не станет».

И в этот момент — холод на лопатке.
Я не смотрю. Но знаю:
Хельмут делает пометку,
журналистка из Луизианы рисует схему: «Саха — уязвим. Внук — ключ».

Они не видят любви.
Они видят рычаг.

Но потом — резкий холод на груди.
Ледяной. Точный. Как нож между рёбер.
Я не поворачиваюсь, но чувствую каждую деталь:
— Луиза Дюпре сидит у южного края шатра,
— в чёрном платье, будто тень в полдень,
— ожерелье из костей постукивает о миску — не случайно, а в ритме,
— глаза — не на еде, а на дедушке,
— пальцы — не держат ложку, а чертят что-то на ткани — символы? Имена? Карта?
«Она не ест. Она рисует план», — мелькает мысль, и в ней — не страх, а азарт.
«Она думает, что незаметна. Но я — не зритель. Я — сеть».

И тут же — холод на лопатке.
Сзади.
Острый, как игла предупреждения.
Хельмут Вайс стоит у входа, фотоаппарат висит на груди, но он не снимает.
Он смотрит на Луизу, потом — на меня, и его глаза — не любопытные, а оценивающие, как у охотника, что прицеливается.
«Он не фотограф. Он — глаз Тьмы. Он считает нас. Он ждёт ошибку».
«Они работают в связке, — думаю я, и в груди — не тревога, а ясность. —
Она — ритуал. Он — логистика.
Они не просто наблюдают. Они выбирают момент, когда доверие станет усталостью, а усталость — страхом».

Между ними — десятки людей, смех, дым, запахи.
Но я вижу нить, что связывает их взгляды.
Тонкую. Невидимую. Смертоносную.
А ещё — другие.
Те, кто прячет глаза, когда я прохожу мимо — не от стыда, а от страха быть узнанным.
Те, кто резко отводит взгляд, будто боится, что я прочту их мысли — а я и не читаю. Я чувствую.
Те, чьи руки дрожат над миской, но не от усталости — от напряжения, будто держат не ложку, а оружие.
Но это — только начало.
Я вижу:
— у стола монгольских шаманов — переводчица из Улан-Батора не ест, а поправляет ленты хадак на чужих юртах, будто отмечает территории;
— у делегации из Гаити — Жан-Батист кладёт в миску не соль, а чёрный порошок из мешочка, и его пальцы оставляют на краю миски липкий след;
— у пресс-центра — журналистка из Луизианы записывает не цитаты, а схему расположения юрт, и в её блокноте — пометки у Общей юрты и у источника Туул;
— у сопровождающих из Казахстана — молодой человек в синем жилете подливает чай не всем, а только тем, кто сидит рядом с дедушкой, и его кувшин — тёплый, хотя чай давно остыл.

Каждая деталь — пылинка.
Но вместе — буря.
Я складываю:
— Хельмут фотографирует не ритуалы, а лица во время еды — он ищет уязвимых;
— Луиза и Жан-Батист не общаются напрямую, но их взгляды встречаются над костром — они координируются через огонь;
— переводчица и журналистка обмениваются записками, завёрнутыми в листья чая — они — связь между секторами;
— молодой человек из Казахстана и повар из персонала переговариваются на странном смеси языков — они — логистика отравы.

И тогда картина складывается сама собой.
Они — не хаос. Они — сеть.
Шесть узлов. Три уровня. Один замысел.
— Ритуалисты (Луиза, Жан-Батист) — работают с духами,
— Координаторы (Хельмут, переводчица) — работают с информацией,
— Исполнители (журналистка, повар, сопровождающий) — работают с телами.

И я не боюсь.
Я собираю.
Каждый холод. Каждый взгляд. Каждую дрожь. Каждый липкий след. Каждую схему в блокноте.
Потому что скоро придёт время — и я разорву их сеть, не разорвав круг.

Болдмаа кладёт руку мне на плечо:
— «Ты бледная. Съешь что-нибудь».
— «Сейчас», — отвечаю я, улыбаясь.

Взгляд скользит к краю шатра — там, у софтбоксов, Марта Шульц незаметно меняет карту памяти в камере. Не в сумку, а прямо в карман переводчицы из Монголии. Жест быстрый, отработанный. Как будто это — не техника, а передача донесения.

«Они не просто снимают. Они отмечают цели», — шепчет внутренний голос.
А внутри — лёд.
Потому что я знаю:
ужин — не конец дня.
Ужин — начало следующей ловушки.
И пока все едят, смеются, делятся впечатлениями о горе,
я запоминаю лица,
направления взглядов,
дрожь в пальцах,
тишину за улыбками.
Потому что завтра — заседания.
А в заседаниях — доверие.
И именно там Тьма ударит снова.

***

МЕМУАРЫ ШАМАНКИ

Глава 10 МЕЖДУНАРОДНЫЙ ШАМАНСКИЙ КОНГРЕСС - День 1 - Обряд освящение

Комментарии