Журавлиная песня

Соня не помнила, как Данил позвонил Руслану.

Не помнила, как приехали две чёрных машины — бесшумно, как два катафалка, вынырнувших из темноты. Не помнила, как из них вышли люди — молчаливые, в тёмном, с перчатками на руках — и начали работать. Быстро. Методично. Как бригада хирургов, привыкших к ночным операциям. Тела — три штуки, мокрые, тяжёлые, с запахом крови и пороха — загружали в багажники. Асфальт поливали чем-то из пластиковых бутылок. Гильзы собирали пинцетами. Всё — без единого слова. Как ритуал. Как привычка. Как работа, которую делали не в первый раз и, вероятно, не в последний.

Руслан приехал последним.

Вышел из чёрного Туарега. Белая рубашка — расстёгнута на две пуговицы. Волосы — идеально уложены, как всегда, даже на промзоне, где воняло порохом и мокрым железом. Голубые глаза — спокойные. Ледяные. Контролирующие.

Потом он увидел Романа.

То, что было Романом.

Руслан остановился. На полушаге. Как будто ударился о невидимую стену. Его лицо — не изменилось. Ни одна мышца не дрогнула. Но кулаки — сжались. Медленно. Костяшки побелели. Потом разжались. Снова сжались. Разжались. Сжались. Как метроном. Как помпа, качающая что-то тёмное и густое изнутри наружу, но не выпускающая ни капли.

Желваки на его скулах — ходили ходуном. Вправо-влево. Вправо-влево. Стальные тросы под кожей.

Он не улыбался.

Впервые за всё время, что Соня его знала — Руслан Белов не улыбался.

Данил стоял рядом. Сигарета — в зубах. Кровь из затылка уже подсохла — тёмной коркой на шее, на воротнике чёрной куртки. Левая рука — на плече Сони. Тяжёлая. Горячая, несмотря на октябрьский холод. Как клеймо. Как поводок. Как единственная точка опоры, на которой Соня ещё держалась вертикально.

— Они ебанули нас арматурой, — Данил затянулся. Выпустил дым. Голос — хриплый, будничный, как будто рассказывал, что в магазине не было его любимых сигарет. — Мы потерялись на несколько минут. Им кто-то сказал, что мы наебали их с весом.

Руслан оторвал взгляд от тела Романа. Посмотрел на затылок Данила — на запёкшуюся кровь, на рваные края раны, выглядывавшие из-под слипшихся волос.

— Дай угадаю, — голубые глаза сузились, — Дамир?

— Да. Это этот червяк их надоумил.

Руслан кивнул. Медленно. Один раз. Как человек, который давно подозревал, но теперь получил подтверждение. Его кулаки сжались в последний раз — до хруста, до белых костяшек — и разжались. Окончательно. Он посмотрел на Романа — на зелёные глаза, которые уже ничего не видели, на шрам через бровь, залитый дождевой водой — и отвернулся. Резко. Как захлопнул книгу.

Через несколько часов Соня снова сидела в том самом баре за Кутузовским.

Тот же переулок. Та же дверь без вывески. Та же VIP-ложа— кожаные диваны, стол из чёрного мрамора, приглушённый свет. Но воздух — другой. Тяжёлый. Отравленный. Пахнущий табаком, адреналином и тем особым запахом, который появляется, когда в комнате собираются люди, готовые убивать.

Цербер сидел за столом.

Соня видела его второй раз в жизни — и каждый раз он производил одно и то же впечатление: человек, которого время обтесало, как воду обтёсывает камни. Крупный. Тяжёлый. С лицом, вырезанным из серого гранита. Глаза — маленькие, глубоко посаженные, тёмные, как колодцы без дна. Он курил. Дым поднимался к потолку ровными спиралями. Он не нервничал. Он никогда не нервничал. Он был из тех людей, которые сами были причиной чужих нервов.

Руслан сидел рядом. Пальцы — стучали по столешнице. Ритмично. Тук. Тук. Тук. Тук. Как обратный отсчёт. Как капельница. Как бомба с таймером. Его лицо — ровное, спокойное, красивое — но глаза выдавали. Голубые глаза, обычно ленивые и насмешливые, сейчас были как два осколка льда — острые, режущие, холодные.

Рома. Он думает о Роме. Они были... друзьями? Партнёрами? Сколько лет? Пять? Семь?

Не твоё дело. Сиди. Молчи. Дыши.

Молодой мужчина — коротко стриженный, в тёмной рубашке с закатанными рукавами, с цепкими глазами и уверенными руками — обрабатывал голову Данила. Антисептик. Ватные тампоны. Пинцет, которым он аккуратно раздвигал волосы вокруг раны. Его пальцы работали быстро и точно — как у человека, который привык латать подобные повреждения не в стерильных операционных, а в подвалах, гаражах и VIP-ложах посреди ночи.

— Швы тут не нужны, — он отложил тампон. Посмотрел Данилу в зрачки. Посветил маленьким фонариком. — Небольшое сотрясение. Покой, сон, никакого алкоголя двое суток. — Пауза. — И никаких нагрузок.

Данил не слушал. Даже не повернулся. Встал — рывком, отбросив руку врача — и начал ходить. По ложе. Из угла в угол. Три шага вперёд. Разворот. Три назад. Разворот. Как зверь в клетке. Как маятник. Как детонатор, раскачивающийся перед взрывом.

— Я еду сейчас. К нему. — Данил. Голос — низкий, гортанный, вибрирующий. — Где он живёт? Там же, на Патриках?

Руслан хмыкнул. Коротко. Горько. Без тени обычной иронии.

— Конечно. Дамирчик слишком любит роскошь.

Данил развернулся на каблуках. Его глаза — карие, горящие, воспалённые от сотрясения — пылали тем огнём, от которого не согреться, а сгореть.

— Я убью его. Подвешу за его же кишки на фонарный столб.

Он ходил. Туда. Сюда. Туда. Сюда. Соня сидела в углу дивана, подтянув ноги, обхватив колени руками. Маленькая. Чёрная. Как мышь, забившаяся в нору. Она смотрела на него. На его спину. На плечи — каменные, ходящие ходуном. На руки — сжимающиеся в кулаки с каждым шагом. На вену на виске — пульсирующую, как перекачанный шланг.

Он в бешенстве. Он зол. Он потерял друга. Единственного, может быть. И теперь в нём — та штука, которая не даёт ему сесть, не даёт ему остановиться, не даёт ему дышать. Та самая штука, которая гонит волка по следу до тех пор, пока жертва не упадёт.

— Нет.

Цербер поднял голову. Медленно. Тяжело. Как крокодил, вынырнувший из воды. Одно слово. Тихое. Но от него воздух в ложе стал плотнее. Гуще. Как перед грозой.

— За что ты его убьёшь? За то, что тронул эту за руку? — Его подбородок качнулся в сторону Сони. Небрежно. Как указывают на предмет мебели. — Он не действует в открытую. Убьёшь его — и все питерские сюда слетятся как мухи на говно.

Эту. Он сказал «эту». Как будто я — табуретка. Как будто меня здесь нет.

Ты и есть табуретка. Для них. Для всех них. Не обольщайся.

Данил закипал. Соня видела — физически, как закипает вода в чайнике: сначала мелкие пузыри на дне, потом крупнее, потом — столб пара.

— Из-за него убили Ромыча.

Его голос — треснул. На секунду. На одно мгновение. Ромыч. Не «Роман». Не «Ром». Ромыч. Детское прозвище. Прозвище, которое живёт дольше человека. Прозвище, которое теперь принадлежит трупу в багажнике чёрной машины.

— Нет, Данил, — Цербер затушил сигарету. Медленно. Вдавил окурок в пепельницу. До последней искры. — Ты не будешь убивать его.

Тишина.

Данил остановился. Посреди ложи. Спина к Церберу. Кулаки — побелевшие. Секунду Соня думала, что он развернётся и ударит. Секунду — что вытащит оружие. Секунду — что просто выйдет и поедет на Патриаршие, наплевав на всех.

Он потёр переносицу. Большим и указательным пальцами. Крепко. Сморщился. Голова болела — Соня видела по тому, как сузились глаза, как побледнели губы, как он непроизвольно качнулся — равновесие плыло, сотрясение давало о себе знать.

— Ладно. Хорошо. Не буду.

Слишком быстро. Слишком легко. Соня уловила — мгновенно, как кот улавливает движение за стеклом. Он согласился. Без борьбы. Без аргументов. Данил Ковалёв — человек, который не сдаётся никогда, который вгрызается в конфликт зубами до крови — просто кивнул и сказал «ладно».

Он врёт.

Конечно, врёт.

Данил развернулся. Подошёл к Руслану. Протянул руку. Открытую. Ладонью вверх.

— Руслан, одолжи ключи от машины.

Руслан перестал стучать пальцами. Голубые глаза — поднялись. Встретились с янтарными. Два хищника, смотрящих друг на друга через невидимый барьер.

— Зачем тебе?

— Хочу прокатиться. — Данил пожал плечами. Легко. Расслабленно. Как будто речь шла о воскресной поездке за продуктами. — Мою увезли на эвакуаторе в мастерскую. — Пауза. Уголок губ дрогнул. — Обещаю не сажать за руль аскариду.

И тогда — Руслан улыбнулся.

Не той улыбкой, которой улыбался обычно — вежливой, дипломатичной, отработанной. Другой. Настоящей. Короткой. Горькой. Потому что когда Данил рассказал — быстро, рублеными фразами, без эмоций, как рапорт, — что Соня сделала, Руслан долго не мог в это поверить.

Он смотрел на неё. На маленькую, тощую Соню в чёрном худи, скорчившуюся на диване с мокрыми глазами и трясущимися руками. Которая перепутала педали. Которая дважды переехала человека. Которая вышла с автоматом и расстреляла двоих.

Восхитительный цирк.

Руслан молча положил смарт-ключ на стол. Чёрный. С серебристым логотипом Фольксвагена.

— Поехали, журавлик, прокатимся.

Данил сгрёб ключ со стола. Не посмотрел на Цербера. Не попрощался. Протянул руку Соне — и она, как послушная собачка, как дрессированная обезьянка, как марионетка на ниточках — встала и пошла за ним.

— Данил.

Цербер. Голос — как гранит. Тяжёлый. Окончательный.

— Что бы ты ни задумал — Дамир должен быть жив. Пока.

Данил обернулся. На пороге. Его лицо — ангельское, красивое, с карими глазами и засохшей кровью на виске — расплылось в улыбке. Широкой. Солнечной. Абсолютно безумной.

— Конечно. Конечно, — пропел мелодично. Почти нежно. Как колыбельную.

И Соня уже видела — в этой улыбке, в этом певучем «конечно», в том, как блестели его глаза — он что-то задумал.

Чёрный Туарег Руслана пах кожей, сандалом и чем-то цитрусовым. Дорогим. Тонким. Мужским. Совсем не так, как BMW Данила — тот пах бензином, табаком и адреналином.

Они ехали по ночной Москве. Фонари проплывали мимо — жёлтые, оранжевые, белые — как бусины на нитке. Дождь прекратился. Асфальт блестел, отражая свет. Данил вёл — одной рукой, расслабленно, небрежно, откинувшись на спинку. Периодически щурился. Зажмуривал правый глаз. Моргал. Тряс головой — едва заметно, мелко, как собака, стряхивающая воду.

Сотрясение. Ему нельзя за руль. Ему нельзя двигаться. Ему нужно лежать.

А ты что, скажешь ему? «Данил, давай я поведу»? После того, как ты переехала человека дважды?

— Ты что-то задумал.

Соня уже перестала трястись. Не потому что успокоилась — потому что тело устало дрожать. Нервная система, выгоревшая до основания, просто отключила режим паники. Осталась пустота. Гулкая. Ватная. Как после наркоза.

Данил довольно улыбнулся. Правый уголок рта поднялся. Ямочка на щеке. Мальчишеская. Сумасшедшая.

— Возможно.

— Что?

— Маленькую шалость.

Он подмигнул ей. Левым глазом. Быстро. И — на мгновение — его лицо стало другим. Не хищника. Не убийцы. Не палача Цербера. Мальчишки. Двенадцатилетнего пацана, который задумал нассать в портфель учителю физики и уже предвкушает результат.

— Как забавно, — он повернул руль. Туарег мягко перестроился. — Не возьми я тебя с собой сегодня, возможно, завтра бы уже и не увиделись.

Слова — упали в тишину салона. Тяжёлые. Как камни в воду. Он сказал это — просто. Без драмы. Без нажима. Как констатацию факта. Как сводку погоды. «Завтра ожидается дождь. И, кстати, меня бы убили».

Соня промолчала.

Если бы его убили... если бы той пулей, которая попала Роме в голову, попали ему... если бы я не села за руль... если бы Рома не оставил автомат...

Заткнись. Он жив. Ты жива. Всё остальное — не имеет значения.

Нет. Имеет. Потому что я убила. Я убила, чтобы он жил. И если бы пришлось — убила бы снова.

Заткнись.

Машина заехала на заправку. Неоновый свет — холодный, белый — залил салон. Данил вышел. Насвистывая.

Насвистывая.

Соня смотрела на него через лобовое стекло. Как он шёл к кассе — руки в карманах, походка развалистая, неторопливая, как у человека, который вышел за хлебом в воскресенье утром. Его затылок — в засохшей крови. Его костяшки — разбитые, перебинтованные. Его друг — мёртв. А он — свистит.

Что ты такое, Данил Ковалёв? Что ты за существо?

Он зашёл в магазин при заправке. Яркий свет за стеклом. Стеллажи. Фигура кассира, который что-то пробивал. Данил заплатил. Взял что-то с полки. Вышел.

В руках — пластиковая канистра. Красная. Двадцатилитровая. Пустая.

Он подошёл к колонке. Вставил пистолет в горловину канистры. Бензин полился — Соня слышала через приоткрытое окно — глухое бульканье, запах топлива, острый, одуряющий. Данил стоял. Насвистывал. Голова — чуть набок. Улыбка — блуждающая, рассеянная, как у человека, который слушает любимую песню в наушниках.

Канистра наполнилась. Он завинтил крышку. Отнёс в багажник. Поставил. Закрыл.

Сел в машину. Потянулся к магнитоле. Пальцы — крутнули ручку громкости. До упора.

Басы разорвали салон.

Мгновенно. Физически. Соня вжалась в сиденье. Грудная клетка завибрировала — низкие частоты били изнутри, как кулаком в рёбра. Музыка — что-то тяжёлое, битовое, тёмное, с хриплым голосом и синтетическими басами, от которых дрожало зеркало заднего вида. Трап. Или что-то похожее. Агрессивное. Бессмысленное. Идеальное для человека, который только что потерял друга и через час собирается сделать что-то, от чего нормальные люди бегут.

Данил кивал в такт. Головой. Едва заметно. Пальцы — отбивали ритм на руле. Его глаза — горели. Не яростью. Не болью. Предвкушением. Чистым, детским, дьявольским предвкушением.

У тебя сотрясение. Ты накрутил музыку на полную громкость. У тебя кровь на затылке. Твой друг мёртв. А ты... ты кайфуешь.

Он безумен.

Я тоже. Иначе бы здесь не сидела.

Машина тронулась. Туарег — плавный, мощный, бесшумный — вылетел с заправки, как чёрная торпеда. Фонари замелькали быстрее. Москва — ночная, пустая, равнодушная — расступалась перед ними.

Патриаршие пруды.

Соня знала это место. Все знали. Тихие переулки. Старые дома с лепниной. Липы. Кафе. Рестораны, где счёт за двоих равнялся десяти ее месячным стипендиям. Пруд — чёрный, блестящий в свете фонарей, с опавшими листьями на поверхности. Район, где жили те, для кого Москва была не городом, а личной песочницей.

Данил вёл уверенно. Не сверялся с навигатором. Знал дорогу. Поворот. Ещё один. Узкая улица. Многоэтажный дом — современный, стеклянный, с подземной парковкой. Он остановился у шлагбаума. Мотор заглох. Музыка — умолкла. Тишина — оглушительная после басов — хлынула в уши.

Данил вышел. Всё ещё насвистывая. Ту самую мелодию — ту, что играла в машине. Тихо. Себе под нос. Между зубами. Как мантру. Как молитву перед боем.

Соня вышла за ним.

Ноги — ватные. Воздух — холодный, октябрьский, пахнущий листвой и мокрым камнем. Она шла за ним — молча, как тень, как привязанная, как человек, который давно перестал задавать вопросы, потому что ответы всё равно будут страшнее незнания.

Багажник. Данил открыл. Канистра — красная, полная, тяжёлая — легла в его руку. Он понёс её — за ручку, как портфель, как сумку из магазина, как самую обычную вещь на свете.

Он прошёл мимо шлагбаума. Парковка — подземная, тусклая, с бетонными стенами и жёлтыми лампами — гудела вентиляцией. Машины стояли рядами — дорогие, блестящие, сонные. Данил шёл между ними уверенно. Мимо Порше. Мимо Ауди. Мимо серебристого Бентли. Дальше. Глубже. В тёмный угол, где лампа мигала, не в силах определиться — жить ей или сдохнуть.

И Соня увидела его.

Range Rover. Чёрный. Без номеров.

Тот самый. Тот самый, который стоял у дома Светки на Тульской. Тот самый, который следил за ней на парковке академии. Тот самый, из-за тонированных стёкол которого на неё смотрели глаза хищника. Машина Дамира Джугашвили.

Что ты хочешь делать, Данил?

Она знала. Уже знала. С того момента, как увидела канистру. С того момента, как почувствовала запах бензина на заправке. Может быть — с того момента, как он сказал «маленькую шалость» и подмигнул.

Ты знала. И пошла с ним. Что это говорит о тебе?

Ничего нового.

Данил подошёл к Range Rover. Остановился. Посмотрел на него — снизу вверх, как на быка, которого собираются завалить. Машина стояла одна. В тёмном углу. Ни камер — Соня заметила, что он не искал камеры, значит, знал, что их здесь нет. Ни людей. Ни света. Идеальное место.

— В прятки, сука, поиграем, — он откручивал крышку канистры, и его голос — бубнящий, тихий, как у старого деда, ворчащего на лавочке, — не совпадал с тем, что делали его руки, — ну поиграем. В прятки.

Крышка слетела. Запах бензина ударил в ноздри — резкий, маслянистый, удушающий. Соня отступила на шаг. Инстинктивно.

А его лицо...

Господи, его лицо.

Оно горело. Не яростью. Не местью. Не болью за Ромыча. Нет. Оно горело диким, детским, первобытным предвкушением шалости. Таким лицом мальчишки забивали унитазы туалетной бумагой в школьном туалете. Таким лицом подкладывали кнопки на стул учителю. Таким лицом — чистым, сияющим, абсолютно счастливым — Данил Ковалёв поливал бензином чужую машину за двадцать миллионов рублей.

Бензин полился.

На колёса — густой, прозрачной струёй, стекая по чёрной резине, собираясь в лужи под арками. На лобовое стекло — Данил поднял канистру выше, и бензин потёк по стеклу, по дворникам, по хромированным молдингам, заливая капот маслянистой плёнкой. На крышу. На двери. На пороги.

Вся машина — стояла и обтекала. Как зверь, которого облили маслом перед жертвоприношением.

Данил насвистывал. Ту же мелодию. Обходил машину по кругу. Лил. Равномерно. Тщательно. Как садовник, поливающий грядки. Не торопился. Наслаждался процессом.

Соня стояла в трёх метрах. Спиной к бетонной колонне. Руки — в карманах худи. Смотрела. Молча. Как зритель в первом ряду. Как богиня, наблюдающая за жертвоприношением. Как соучастница.

Я смотрю. Я не останавливаю. Я не кричу «хватит». Я не бегу. Я стою и смотрю, как он поливает бензином машину снайпера, который охотится за мной. И мне... мне...

Тебе нравится.

Нет.

Врёшь. Тебе нравится. Потому что это — ответ. Потому что после Ромы. После арматуры. После того, как он махал тебе через хромированный визор — кто-то наконец отвечает. Кто-то говорит: «Не бойся. Я опаснее».

Канистра опустела. Данил бросил её — глухой стук пластика о бетон — и отступил. На пять шагов. Семь. Десять.

Достал сигарету. Сунул в зубы. Полез в карман.

Зажигалка. Zippo. Тяжёлая. Хромированная. С потёртым корпусом. Та самая, которой он прикуривал всегда — щелчок крышки, шорох кремня, язычок пламени.

Щелчок.

Пламя вспыхнуло — и Данил дёрнулся. Резко. Назад. Огонь — метнулся к его пальцам, к бровям — бензин на руках, пары, мгновенная вспышка. Он едва не опалил себе лицо.

— Блять!

Он выругался. Коротко. Зло. Отмахнулся рукой — огонь на пальцах погас мгновенно. Брови — целые. Чудом. Запах палёных волос — лёгкий, мимолётный — повис в воздухе.

Потом он замер. Посмотрел на зажигалку — хромированную, тёплую, с язычком пламени, качающимся в тёмном воздухе парковки. Посмотрел на машину — блестящую, мокрую от бензина, обтекающую, ждущую. Посмотрел на Соню.

И подмигнул.

Одним глазом. Быстро. По-мальчишески. Как подмигивают перед тем, как прыгнуть с крыши в речку. Как подмигивают перед тем, как сделать что-то, от чего будешь жалеть — или, наоборот, не пожалеешь никогда.

Он бросил Zippo.

Зажигалка — маленькая, тяжёлая — описала дугу в воздухе. Пламя — жёлтое, крошечное, живое — мерцало на лету. Как светлячок. Как звезда. Как последняя точка в приговоре.

Она упала в лужу бензина под машиной.

Огонь. Не вспыхнул — родился.

Мгновенно. Жадно. Голодно. Как зверь, которого наконец выпустили из клетки.

Синеватое пламя — низкое, почти прозрачное — побежало по бетону. По луже. К колёсам. Обхватило резину — мгновенно, жадно, плотоядно — и резина зашипела. Чёрный дым — густой, маслянистый, удушающий — повалил клубами. Огонь полз вверх — по порогам, по дверям, по стёклам.

Пламя — уже не синее, уже оранжевое, уже ревущее — поднималось. Выше. Жарче. Краска на кузове — пузырилась. Лопалась. Скручивалась чёрными лоскутами. Хром на ручках — темнел, терял блеск, покрывался сажей. Пластик бампера — плавился, стекал каплями, как воск со свечи.

Данил стоял. Руки в карманах. Сигарета в зубах. Лицо — освещённое снизу, оранжевым, пляшущим светом — было спокойным. Довольным. Он смотрел на горящий Range Rover, как ребёнок смотрит на костёр — с восторгом, с тихим, первобытным удовлетворением.

Он взял Соню за руку. Мягко. Крепко. Повёл — прочь. К другому концу парковки. Быстро. Не бежал — шёл. Уверенно. Длинными шагами. Она — за ним. Кроссовки стучали по бетону. Сердце — в горле.

Бензобак. Бензобак полный. Когда огонь доберётся до бензобака...

Они были уже на другом конце парковки, когда это случилось.

Взрыв.

Не звук. Удар. Физический. Мощный. Ударная волна прокатилась по парковке — горячая, плотная, ощутимая кожей. Соня вздрогнула — всем телом, как от электрошока — и инстинктивно присела, закрыв голову руками. Грохот — глухой, утробный, как бас-барабан размером с дом — раскатился по бетонным стенам, отразился, вернулся эхом.

Огонь дошёл до бензобака.

Столб пламени — ярко-оранжевый, с белым ядром — ударил вверх. К потолку парковки. Бетон над местом взрыва почернел мгновенно. Куски металла — обшивка, крылья, фрагменты двигателя — разлетелись. Звон стекла. Скрежет. Где-то завыла чья-то сигнализация — пронзительно, жалобно, как раненая птица.

А потом — жар. Даже отсюда — с другого конца парковки, метрах в пятидесяти — Соня чувствовала его. На лице. На руках. Горячий. Сухой. Живой. Огонь ревел — гудел, как печь, как домна, как голодное чудовище, пожирающее металл и пластик.

Данил — повернулся. Медленно. Спокойно. Сигарета — в зубах. Огонёк на кончике — мерцал, оранжевый, маленький, как далёкий родственник того пламени, которое сейчас пожирало машину за двадцать миллионов рублей.

Он стоял — в свете огня. Чёрный силуэт на оранжевом фоне. Тени — прыгали по его лицу. По скулам. По линии челюсти. По тёмно-карим глазам, в которых плясали отблески пламени. И он был — в этом свете, в этом дыму, в этом хаосе — не ангел, не дьявол. Что-то между. Что-то, чему нет названия. Красивый. Страшный. Живой.

Соня смотрела на него.

На огонь. На машину, которая была — и которой больше не было. На двадцать миллионов рублей, превращающихся в пепел и шлак. На его лицо — спокойное, удовлетворённое, ангельски красивое в свете пожара.

Сегодня я переехала человека. Дважды. Застрелила двоих. Смотрела, как мой... как он... поливал бензином машину и поджигал. И мне — Господи, прости — было не страшно. Мне было... спокойно. Мне было правильно. Потому что тот, кто охотился на меня, из-за кого убили Рому, кто махал мне рукой через дорогу, — этот кто-то завтра утром выйдет на парковку и увидит скелет своей машины. Обугленный. Мёртвый. И поймёт — мы тоже умеем играть.

Когда я блевала в унитаз после лишней ложки, я думала — я на дне.

А потом снизу постучали.

Тук-тук.

Ты соучастница поджога. Статья. Срок. Тебе девятнадцать лет. Ты балерина. Ты должна танцевать Одетту и Одиллию, а не стоять на подземной парковке, пока горит чужая машина.

Я знаю.

И?

И мне плевать.

Данил докурил. Бросил окурок на бетон. Затоптал. Повернулся к ней. Огонь за его спиной гудел — ровно, мощно, как двигатель его мотоцикла. Дым — чёрный, густой — тянулся к потолку, расползался по парковке.

— Поехали, — он протянул ей руку. — Пока соседи не набежали.

Его голос — хриплый, низкий, довольный. Как после секса. Как после хорошей драки. Как после того, как ты сделал именно то, что хотел, — и мир не рухнул. Или рухнул, но тебе плевать.

Соня взяла его руку. Горячую. Пахнущую бензином и порохом. Пальцы — сжались на её ладони. Крепко. Надёжно. Как замок. Как приговор.

Они шли к выходу. Мимо чужих машин, мимо бетонных колонн, мимо мигающих ламп. За спиной — огонь ревел, сигнализации выли, где-то далеко уже пробуждались сирены. Впереди — чёрный Туарег Руслана, ночная Москва, и жизнь, в которой от прежней Сони Журавлёвой — той, что считала калории и репетировала фуэте — не осталось ничего.

Замолчи.

Тук-тук.

Фольксваген ехал по ночным улицам. Тихо. Без музыки. Данил вел одной рукой. Второй — держал её за колено. Просто лежала — тяжёлая, горячая, собственническая. Как клеймо.

Соня смотрела в окно. Москва проплывала мимо — фонари, витрины, мокрый асфальт. Обычный мир. Мир, в котором люди спали, смотрели сериалы, пили чай. Мир, к которому она больше не принадлежала.

Её руки пахли бензином. Её худи пропитался дымом. На её ладонях — ещё два часа назад — лежал автомат. В её глазах — ещё стояло лицо того человека, которого она переехала. Дважды.

Завтра — академия. Завтра — Елена Павловна. «Завтра — последний шанс». Завтра я встану к станку и буду танцевать. С этими руками. С этим запахом на коже. С этим внутри.

Завтра...

— О чём думаешь? — Данил. Тихо. Почти нежно. Его большой палец — чертил круги на её колене. Медленно. Лениво.

Соня повернулась к нему. Посмотрела. На его профиль — чёткий, резкий, красивый, освещённый светом проплывающих фонарей. На засохшую кровь на виске. На ямочку на щеке. На руку — перебинтованную, с пятнами бензина на бинте — лежащую на её колене.

— О том, что мне завтра в академию к девяти.

Машина ехала. Москва спала. А где-то на Патриарших — на подземной парковке элитного дома — догорал скелет чёрного Range Rover. Пожарные уже заливали останки пеной. Соседи стояли в халатах, прижимая к лицам мокрые полотенца. И кто-то уже звонил. Кому-то. С южным акцентом. С голосом, от которого стыла кровь.

И этот кто-то — Дамир Джугашвили — слушал. И не улыбался. Впервые за долгое время — не улыбался. Его губы — тонкие, жёсткие — сжались в линию. Его глаза — тёмные, как у Данила, но холоднее, мертвее, глубже — сузились.

Он положил трубку. Сел на край кровати в номере отеля на Тверской. Посмотрел на красный шлем с хромированным визором, стоявший на тумбочке. На чехол с винтовкой, прислонённый к стене.

И медленно, тихо, почти беззвучно — произнёс:

— Ладно, Данилка. Ладно. Значит, играем по-взрослому.

Его рука потянулась к чехлу.

Замок-молния поехала вниз — тихо, как шёпот. Как приговор. Как последний звук, который слышит жертва перед тем, как мир гаснет.

Тук-тук.