Глава 1
Будильник должен был прозвенеть в семь утра.
Я знала это совершенно точно, потому что перед сном проверила его трижды. Сначала, когда установила время. Потом через десять минут, уже лёжа под одеялом. А в третий раз — после того, как внезапно решила, что могла случайно выбрать семь вечера вместо семи утра, хотя никогда прежде не совершала такой ошибки.
Это не было тревожностью.
Это называлось ответственностью.
По крайней мере, именно так я объясняла себе подобные вещи.
Однако проснулась я раньше.
В шесть часов сорок две минуты.
Не от будильника.
Не от света, который пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы.
И даже не от шума машин, доносившегося с улицы.
Меня разбудил грохот на кухне.
Сначала что-то металлическое ударилось о пол.
Потом раздалось приглушённое:
— Чёрт.
Следом послышался звон посуды, хлопок дверцы шкафа и ещё один звук, словно кто-то пытался поймать падающую сковородку, но вместо этого только помог ей встретиться с плитой.
Я лежала с закрытыми глазами, натянув одеяло до подбородка.
За стеной на несколько секунд стало тихо.
Потом голос Одри очень осторожно произнёс:
— Никто ничего не слышал.
Я открыла глаза и посмотрела на белый потолок.
— Я всё слышала.
Снова тишина.
— Это была не я.
— В квартире живут два человека.
— Может, у нас завёлся призрак.
— Очень хозяйственный призрак.
— Он просто хотел приготовить завтрак.
— Судя по звукам, завтрак победил.
Одри фыркнула.
— Спи дальше.
— После того как ты объявила войну кухне?
— Ситуация под контролем.
— Именно так обычно говорят перед катастрофой.
— Эмма.
— Одри.
— Я приготовлю кофе.
— Уже лучше.
Я услышала её смех и сама невольно улыбнулась.
В комнате было прохладно. Вечером я снова оставила окно приоткрытым, хотя сентябрь в Бостоне уже начал напоминать, что лето заканчивается. Ещё неделю назад можно было выйти из дома в футболке и вернуться поздно вечером, не заметив разницы в температуре. Теперь утро приносило холодный воздух, запах влажного асфальта и первые жёлтые листья, которые появлялись на деревьях словно предупреждение.
Я повернула голову к окну.
Город только начинал просыпаться.
С двенадцатого этажа люди внизу казались маленькими движущимися точками. Машины уже тянулись по улице непрерывным потоком. На перекрёстке мигал светофор. Возле кофейни напротив мужчина устанавливал на тротуаре складную табличку с сегодняшним предложением. Чуть дальше женщина в длинном пальто пыталась удержать на поводке слишком энергичную собаку.
Бостон никогда не просыпался медленно.
Он просто в какой-то момент начинал жить.
Без предупреждения.
Без постепенного перехода.
Словно кто-то нажимал невидимую кнопку, и город сразу наполнялся гудками, шагами, разговорами, сиренами и запахом кофе.
Мне нравилось наблюдать за ним из окна.
Наверное, потому что отсюда всё выглядело проще.
Люди двигались по своим маршрутам. Машины останавливались на красный. Автобусы подъезжали к остановкам. Каждый будто знал, куда идёт и зачем.
В реальности всё, конечно, было иначе.
Люди редко знали, что делают.
Просто большинство из них научилось выглядеть достаточно уверенно, чтобы никто не заметил.
Я потянулась к телефону и отключила будильник за семнадцать минут до сигнала.
На экране появилось несколько уведомлений.
Письмо от университета.
Сообщение от мамы, отправленное ещё вчера вечером.
Три сообщения из общего чата группы.
И одно от Майкла Донована, который в одиннадцать сорок семь ночи решил прислать фотографию обновлённого расписания с подписью:
Последний год, Брукс. Постарайся хотя бы раз не спорить с преподавателем в первый день.
Я прочитала сообщение ещё вчера, но не ответила.
Не потому, что не придумала ответа.
Наоборот, придумала сразу несколько.
Просто решила, что молчание будет раздражать его сильнее.
Телефон снова завибрировал.
Новое сообщение от него.
Ты специально игнорируешь?
Я усмехнулась и заблокировала экран.
Значит, решение было правильным.
Отбросив одеяло, я села на кровати. Холодный воздух коснулся плеч. На прикроватной тумбе лежала раскрытая книга по юрисдикции международных судов, рядом — жёлтый маркер, две ручки и стакан воды, к которому я так и не притронулась.
Я читала до двух часов ночи.
Не потому, что нам что-то задали.
Учебный год ещё даже не начался.
Просто нашла интересное дело, потом увидела ссылку на другое решение, затем открыла статью, которая спорила с выводами суда, и в какой-то момент поняла, что за окном уже давно темно, а часы показывают половину второго.
Нормальные люди в это время спят.
Одри регулярно напоминала мне об этом.
Я никогда не спорила.
Нормальной я себя и не считала.
Встав с кровати, я подошла к окну и раздвинула шторы до конца.
Серое небо медленно светлело. Между зданиями ещё держались тонкие полосы тумана. Река вдали выглядела почти серебряной. Стеклянные фасады высоток отражали утренний свет, а старые кирпичные дома казались темнее обычного.
Сегодня начинался мой последний учебный год.
Последний.
Я произнесла это про себя и почувствовала странное давление где-то под рёбрами.
Не страх.
Я не боялась учёбы.
И точно не боялась последнего курса.
Скорее это было осознание, что привычная жизнь приблизилась к черте, за которой начиналось что-то неизвестное.
Когда я поступила, мне было восемнадцать.
Я пришла в университет за сорок минут до первой пары, потому что боялась опоздать. Потом двадцать пять минут искала нужную аудиторию, хотя заранее сохранила карту кампуса, и всё равно вошла уже после преподавателя.
Именно там я впервые увидела Одри.
Она сидела у прохода и выглядела ещё более растерянной, чем я.
Через двадцать минут выяснилось, что она вообще перепутала аудитории. Ей нужна была соседняя, но уходить посреди лекции она не решилась.
После занятия она догнала меня в коридоре.
— Ты всегда так много споришь? — спросила она.
— Только когда человек ошибается.
— Но он преподаватель.
— Это не делает его безошибочным.
Она посмотрела на меня несколько секунд.
Потом рассмеялась.
В тот же день мы выпили вместе кофе.
Через неделю начали готовиться к занятиям в библиотеке.
Через месяц я знала, что она ненавидит изюм, боится голубей, звонит матери каждый вечер и всегда покупает книги, которые потом не читает.
Она знала, что я терпеть не могу опоздания, складываю одежду по цветам, не пью кофе с сахаром и никогда не произношу фразу «мне всё равно», если мне действительно всё равно.
За следующие три года Одри стала единственным человеком, который мог войти в мою спальню без стука и не быть немедленно выставленным за дверь.
Хотя иногда я всё равно угрожала.
Я отошла от окна и направилась в ванную.
По дороге остановилась возле большого зеркала в коридоре.
Волосы растрепались. На щеке остался след от подушки. Взгляд был таким, будто я собиралась подать на утро судебный иск за причинённые неудобства.
— Выглядишь великолепно, Брукс, — пробормотала я отражению.
— Я тоже так считаю! — крикнула Одри из кухни.
— Я разговаривала не с тобой.
— В квартире всего два человека. У меня не так много вариантов.
— Ты могла сделать вид, что не слышала.
— После того как сама разбудила тебя? Было бы лицемерно.
— Наконец-то самокритика.
— Иди в душ.
Я покачала головой и закрылась в ванной.
Горячая вода окончательно прогнала остатки сна.
Пока я мыла волосы, в голове уже складывался план дня.
В девять — юридическая этика.
В одиннадцать — сравнительное конституционное право.
Потом длинный перерыв.
В четыре — международное право.
Именно последняя дисциплина вызывала больше всего вопросов.
Не потому, что была сложной.
Сложность меня никогда не пугала.
Проблема заключалась в том, что преподавателя заменили буквально за неделю до начала семестра, а университет до сих пор не опубликовал имя нового.
На странице курса рядом с графой «профессор» оставалась пустая строка.
Одри считала это интригой.
Я — плохой работой администрации.
Обычно реальность была скучнее её предположений.
Я выключила воду, завернулась в полотенце и вернулась в спальню.
На кресле с вечера лежали два комплекта одежды.
Тёмно-синие брюки, белая рубашка и пиджак.
Или прямые джинсы, кремовая блузка и серый жакет.
Я посмотрела на оба варианта, как на два противоположных аргумента.
Первый выглядел слишком официально.
Так, будто я собиралась не на занятия, а сразу в суд.
Второй был проще, но всё ещё достаточно собранным.
Я выбрала джинсы.
Когда застёгивала серьги, дверь распахнулась.
Одри вошла, держа в руках две кружки.
— Ты когда-нибудь научишься стучать?
— Зачем? Ты всё равно всегда говоришь «входи».
— Потому что дверь уже открыта в этот момент.
— Видишь? Мы прекрасно понимаем друг друга.
Она протянула мне кружку и села на край кровати.
Одри уже была одета в чёрную юбку, белую футболку и короткую кожаную куртку. Светлые волосы она собрала в высокий хвост, оставив несколько прядей у лица.
— Я приготовила завтрак, — сказала она.
— Судя по тому, что я слышала, завтрак сопротивлялся.
— У нас произошли небольшие разногласия.
— Кто победил?
— Пока неясно.
Я сделала глоток кофе и сразу поморщилась.
— Ты положила сахар.
— Чуть-чуть.
— Одри.
— Одну ложку.
Я продолжала смотреть.
— Хорошо, две.
— Я пью без сахара.
Она выглядела искренне удивлённой.
— Серьёзно?
— Мы знакомы четыре года.
— Я не могу помнить всё.
— Ты помнишь имя бармена, который улыбнулся тебе в прошлом феврале.
— Это важная информация.
— А мой кофе нет?
— Ты сильная и независимая. Справишься.
Я поставила кружку на тумбу.
— Почему ты встала так рано?
— Не спалось.
— Почему?
— Просто.
Я посмотрела на неё через зеркало.
Она отвела взгляд.
— Одри.
— Что?
— Ты всегда отвечаешь «просто», когда причина тебе не нравится.
— А ты всегда начинаешь допрос, когда могла бы промолчать.
— Поэтому мы и дружим.
Она вздохнула и поправила край юбки.
— Мама звонила.
— Снова спрашивала о квартире?
— Да.
— И?
— Ей неудобно.
— Что именно?
— Что я живу у тебя.
— Почему это должно быть неудобно ей?
— Потому что она считает, что я пользуюсь твоей добротой.
Я медленно положила расчёску на стол.
Эта тема возникала уже не впервые.
Пять недель назад Одри позвонила мне поздно вечером. Её соседка неожиданно решила переехать к парню, аренда квартиры стала слишком дорогой, а новый договор нужно было подписать в течение нескольких дней.
— Я найду комнату, — сказала она тогда.
— Когда?
— Скоро.
— Где ты будешь жить до этого?
— Что-нибудь придумаю.
— Уже придумала. Переезжай ко мне.
Она отказывалась минут двадцать.
Говорила, что это неудобно.
Что не хочет мешать.
Что у меня своя жизнь.
Что она останется максимум на месяц.
В итоге через три дня её коробки стояли в моей гостиной.
Месяц уже прошёл.
Меня это совершенно не беспокоило.
Одри, судя по всему, беспокоило.
— Ты не пользуешься моей добротой, — сказала я.
— Ты не берёшь с меня аренду.
— Потому что сама её не плачу.
— Твои родители купили эту квартиру.
— Мне.
— Именно.
— Значит, я решаю, кто здесь живёт.
— Эмма.
— Что?
— Это огромная квартира в центре Бостона.
— Спасибо, я заметила.
— У меня нет возможности платить половину того, сколько она стоит.
— И не нужно.
— Мне неловко.
— Это не аргумент.
— Это чувство.
— Чувства тоже можно объяснить.
Она закатила глаза.
— Только ты можешь требовать доказательств у чувства в семь утра.
— Уже почти восемь.
— Существенная поправка.
Я повернулась к ней.
— Ты мешаешь мне?
— Нет.
— Занимаешь всю квартиру?
— Нет.
— Разбрасываешь вещи?
Она посмотрела в сторону.
— Иногда.
— Я пережила.
— Ты не приводишь сюда мужчин, потому что я здесь.
— Я не привожу сюда мужчин, потому что не хочу.
— Пока.
— Одри.
— Что?
— Моя личная жизнь не находится в состоянии ожидания только потому, что в гостевой комнате живёшь ты.
— Но однажды это может измениться.
— Тогда мы решим проблему, когда она появится.
— А если он не захочет, чтобы я жила здесь?
— Тогда он здесь жить не будет.
Одри моргнула.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Даже если он тебе очень понравится?
— Если мужчина решит указывать мне, кого я могу пускать в собственную квартиру, он перестанет мне нравиться достаточно быстро.
На её лице появилась улыбка.
— Иногда я тебя обожаю.
— Только иногда?
— В остальные дни ты раздражаешь.
— Взаимно.
Она взяла с кровати декоративную подушку и бросила в меня.
Я поймала её одной рукой.
— Насилие — признак отсутствия аргументов.
— Зато эффективно.
Я положила подушку обратно.
— Останься.
Одри перестала улыбаться.
— Что?
— Здесь. Столько, сколько нужно.
— Мы договаривались на месяц.
— Ты договаривалась. Я ничего не подтверждала.
— Эмма...
— Не месяц. Не два. Не до какой-то даты. Пока не найдёшь нормальное жильё или пока мы обе не решим, что хотим жить отдельно.
— Твои родители могут быть против.
— Мои родители иногда бывают против самого факта, что у меня есть собственное мнение.
— Твой отец меня пугает.
— Он всех пугает. Это часть образа.
— Он адвокат.
— И?
— Богатый адвокат.
— Очень опасное сочетание.
— Я серьёзно.
— Я тоже. Но квартира моя.
Она смотрела на меня несколько секунд, потом тихо сказала:
— Спасибо.
— Не делай из этого драму.
— Я не делаю.
— У тебя блестят глаза.
— Аллергия.
— На что?
— На твою редкую человечность.
Я снова бросила в неё подушку.
На этот раз она не успела увернуться.
Через двадцать минут мы сидели за кухонным островком.
Омлет выглядел так, будто пережил сложный процесс и был оправдан исключительно из-за недостатка доказательств.
Один его край подгорел.
Второй остался подозрительно бледным.
Я ткнула вилкой середину.
— Он безопасен?
— Насколько может быть безопасен омлет.
— Успокаивает.
— Можешь не есть.
Я отрезала кусочек.
— Нормально.
Одри прищурилась.
— Это комплимент?
— Максимально возможный.
— Какая честь.
На кухне пахло кофе, тостами и её слишком сладкими духами. Солнце уже поднялось выше, заполняя квартиру мягким светом. Белые стены делали пространство ещё больше. Когда я впервые сюда переехала, квартира казалась почти пустой, несмотря на всю мебель.
Теперь на спинке дивана всегда лежал плед Одри.
На холодильнике появились магнитики и бумажки с напоминаниями.
На полке рядом с моими книгами стояли её свечи.
В ванной количество баночек увеличилось втрое.
И дом наконец перестал быть просто красивым помещением.
— Ты улыбаешься, — сказала Одри.
Я сразу перестала.
— Нет.
— Да.
— Тебе показалось.
— Ты смотрела на мой магнит.
— Он висит криво.
— Я знала, что ты это скажешь.
Я открыла университетскую почту.
Двадцать семь непрочитанных писем.
Половина — автоматические уведомления.
Ещё несколько — от студенческих организаций.
Одно — от профессора Харпера со списком литературы.
Я тут же открыла вложение.
Одри застонала.
— Мы ещё даже из дома не вышли.
— И?
— Ты уже учишься.
— Я смотрю список.
— Это и есть учёба.
— Нет. Учёба начнётся, когда я начну читать.
— Ты невозможна.
Я пролистала документ.
— Он добавил три книги.
— Кто?
— Харпер.
— Тот, с которым ты сорок минут спорила из-за смертной казни?
— Мы не спорили из-за смертной казни.
— Я сидела рядом.
— Мы обсуждали пределы конституционных полномочий штатов.
— Сорок минут.
— Он сам продолжал.
— Потому что ты не позволяла закончить.
— Потому что он не ответил.
— Он ответил.
— Он ушёл от ответа.
Она медленно положила вилку.
— Иногда мне кажется, что ты воспринимаешь каждую лекцию как личный вызов.
— Только плохую.
— Харпер отличный преподаватель.
— Именно поэтому с ним интересно спорить.
— Тебе вообще нравится кто-нибудь, с кем ты согласна?
Я задумалась.
— Согласие переоценено.
— Ты серьёзно?
— Полностью.
Телефон завибрировал.
На экране появилось имя мамы.
Я посмотрела на время.
Восемь часов семь минут.
— Она всегда звонит так рано? — спросила Одри.
— В первый учебный день — да.
— Это мило.
— Это контроль.
— Забота.
— Одно другому не мешает.
Я ответила и включила громкую связь.
— Доброе утро.
— Ты проснулась?
Я посмотрела на Одри.
Та беззвучно рассмеялась.
— Нет. Разговариваю с тобой во сне.
— Эмма.
— Да, мам, проснулась.
— Уже поела?
— Да.
Одри наклонилась ближе к телефону.
— Я приготовила омлет, миссис Брукс!
— Доброе утро, Одри. Как ты?
— Прекрасно. Ваша дочь всё ещё не умеет благодарить людей за завтрак.
— Я сказала спасибо.
— Когда?
— Мысленно.
— Это не считается.
— Я научу её, — пообещала мама.
— Вы пытаетесь двадцать два года, — напомнила я.
— Некоторые проекты требуют больше времени.
На заднем плане послышался голос отца:
— Скажи ей, чтобы сегодня никого не доводила.
— Я всё слышу, пап.
— Отлично. Значит, повторять не придётся.
— Доброе утро.
— Доброе. Готова к последнему курсу?
— Да.
— Точно?
— Почему все сегодня спрашивают, не нервничаю ли я?
— Потому что ты становишься особенно уверенной, когда нервничаешь.
Я поставила кружку на стол.
— Я не нервничаю.
Одри и мама рассмеялись одновременно.
— Прекрасно, — сказала я. — Радует, что в моей жизни сразу несколько людей не верят ни одному моему слову.
— Мы верим, — ответила мама. — Просто хорошо тебя знаем.
— Это ещё хуже.
— У тебя сегодня международное право? — спросил отец.
— Да. Последняя пара.
— Кто ведёт?
— Пока неизвестно.
— Разве так бывает?
— У нашей администрации бывает всё.
— Возможно, пригласили практикующего специалиста.
— Тогда он сбежит через неделю, — сказала Одри.
— Почему? — спросила мама.
— Потому что встретит Эмму.
Я спокойно посмотрела на подругу.
— Ты сидишь прямо напротив меня.
— Знаю.
— И всё равно продолжаешь?
— Я смелая.
Отец усмехнулся.
— Не мучай нового преподавателя в первый день.
— Я никого не мучаю.
— Профессор Кларк после тебя начал проверять каждую цитату перед лекцией.
— Потому что дважды использовал устаревшие данные.
— Именно поэтому и начал проверять.
— Значит, я помогла повысить качество образования.
— Вот об этом я и говорю, — произнесла мама.
Я услышала, как отец ответил ей что-то вполголоса.
Они были вместе почти тридцать лет и до сих пор умели разговаривать так, будто кроме них в комнате никого не существовало.
Когда я была ребёнком, это казалось обычным.
Позже я поняла, насколько редко люди продолжают выбирать друг друга спустя десятилетия.
Мои родители не были идеальными.
Они спорили.
Иногда громко.
Мама могла обижаться несколько дней, а отец делал вид, что не понимает причины, хотя прекрасно всё понимал. Но между ними всегда оставалось что-то прочное.
Не страсть из кино.
Не постоянные признания.
Скорее уверенность.
Дом, к которому оба возвращались.
Возможно, именно поэтому мои требования к отношениям были такими высокими.
Я видела, как выглядит любовь, выдерживающая реальную жизнь.
И не собиралась соглашаться на что-то меньшее только потому, что мужчина красиво улыбается.
— Позвони вечером, — сказала мама.
— Позвоню.
— Обязательно.
— Мам.
— Хорошо. Удачного дня.
— Спасибо.
— И, Эмма? — вмешался отец.
— Что?
— Иногда полезно позволять другим людям быть правыми.
— Когда они действительно правы — без проблем.
Он рассмеялся.
— Именно это я и имел в виду.
После завершения звонка Одри некоторое время смотрела на меня.
— Что?
— Теперь я понимаю, в кого ты такая.
— Какая?
— Упрямая.
— Мой отец намного упрямее.
— Он хотя бы научился выглядеть спокойным.
— Это возраст.
— Может, и ты когда-нибудь научишься.
— Сомневаюсь.
Мы закончили завтрак, убрали посуду и вышли из квартиры без пятнадцати девять.
Лифт, разумеется, остановился почти на каждом этаже.
На десятом вошла пожилая женщина с маленьким пуделем в красном свитере. На восьмом — мужчина в костюме, раздражённо повторявший в гарнитуру слово «дедлайн». На пятом — молодая мать с коляской, из-за которой нам пришлось прижаться к стене.
Одри наклонилась ко мне.
— Мы опоздаем.
— Нет.
— До начала пятнадцать минут.
— Дорога занимает девять.
— Если не будет задержек.
— Я проверила.
— Конечно, проверила.
— Поезд через три минуты.
— Мне страшно жить с тобой.
— Но удобно.
Она вынужденно кивнула.
— Это правда.
На улице оказалось прохладнее, чем я ожидала. Ветер прошёлся по переулку, подхватил несколько листьев и заставил меня плотнее запахнуть жакет.
Сентябрьский Бостон ещё не определился, каким хочет быть.
Кто-то шёл в футболке.
Кто-то уже надел пальто.
Возле кофейни стояла очередь. Из открытой двери пахло выпечкой и ванилью. Студенты спешили к метро, держа в руках бумажные стаканы, телефоны и папки.
Первый учебный день можно было определить без календаря.
Все выглядели слишком собранными.
Слишком бодрыми.
Слишком уверенными, что именно этот год станет особенным.
Через месяц половина из них начнёт приходить на занятия в спортивных штанах и считать кофе полноценным завтраком.
Но сегодня каждый играл лучшую версию себя.
— Как думаешь, сколько продержится мой энтузиазм? — спросила Одри.
— До первой домашней работы.
— Оптимистично.
— До первой пары?
— Реалистичнее.
Мы спустились в метро.
На платформе было тесно. Воздух пах железом, кофе и чужими духами. Поезд пришёл ровно через три минуты.
Одри посмотрела на меня.
— Не говори.
— Я ничего не сказала.
— Но подумала.
— Это тоже считается?
— В твоём случае — да.
Мы вошли в вагон и встали возле двери. Свободных мест не было. Я держалась одной рукой за поручень, другой проверяла расписание.
Напротив международного права имя преподавателя всё ещё отсутствовало.
— Ты опять смотришь? — спросила Одри.
— Возможно, обновили.
— И?
— Нет.
— Может, пары вообще не будет.
— Будет.
— Может, преподаватель не существует.
— Тогда кафедре придётся объяснить, почему курс есть в учебном плане.
— Ты могла бы просто порадоваться свободному вечеру.
— Я не люблю неопределённость.
— Нет, ты не любишь, когда не контролируешь ситуацию.
Я подняла взгляд.
— Это разные вещи.
— Назови три отличия.
— Сейчас нет времени читать тебе лекцию.
— Значит, их нет.
— Отсутствие ответа не доказывает отсутствие аргумента.
— Ты именно поэтому никогда не проигрываешь споры?
— Я проигрываю, когда другой человек убедительнее.
— Такое случалось?
Я задумалась.
— Однажды.
— Серьёзно?
— Мне было девять.
— Кто победил?
— Папа.
— О чём спорили?
— Можно ли держать лошадь в городской квартире.
Одри уставилась на меня.
— Какие у тебя были аргументы?
— Балкон.
Она рассмеялась так громко, что стоявшая рядом женщина повернулась в нашу сторону.
— Даже в девять лет ты была ненормальной.
— Изобретательной.
Когда мы вышли из метро, университетский квартал встретил нас шумом.
Перед главным корпусом толпились студенты. Кто-то фотографировался на фоне здания. Кто-то раздавал листовки. Представители студенческих организаций пытались заманить первокурсников бесплатными ручками, конфетами и обещаниями незабываемой общественной жизни.
Кампус почти не изменился за лето.
Старинные кирпичные корпуса соседствовали с современными стеклянными зданиями. Между ними тянулись дорожки, окружённые зелёными деревьями. На газонах сидели студенты. Возле фонтана кто-то играл на гитаре.
Я вдохнула глубже.
И неожиданно почувствовала, что скучала.
По этому месту.
По аудиториям.
По библиотеке.
Даже по бесконечным очередям за кофе.
— Ты улыбаешься, — сказала Одри.
— Нет.
— Да.
— Тебе показалось.
— Я видела.
— Забудь.
— Эмма Брукс рада вернуться в университет. Историческое событие.
Я толкнула её плечом.
В холле юридического факультета было ещё шумнее. Голоса отражались от высоких стен. Люди обнимались после каникул, обсуждали расписание, сравнивали преподавателей и жаловались на ранние пары.
Мы едва успели пройти несколько шагов, когда нас окликнули.
— Брукс!
Я обернулась.
К нам направлялся Майкл Донован.
Высокий, темноволосый и неизменно уверенный, что весь мир существует исключительно для того, чтобы однажды признать его правоту.
Он учился с нами с первого курса и считал себя моим главным академическим соперником.
Я так не считала.
Но разубеждать его было слишком забавно.
— Донован, — ответила я.
— Рад видеть, что ты вернулась.
— А я надеялась, что ты перевёлся.
— Скучала?
— По тишине.
Он приложил ладонь к груди.
— Жестоко.
— Но честно.
Майкл перевёл взгляд на Одри.
— Привет.
— Привет, — ответила она намного теплее.
Я посмотрела на неё.
Она пожала плечами, будто говорила: «Он ничего мне не сделал».
Пока.
— Вы уже слышали о новом преподавателе? — спросил Майкл.
— Нет, — сказала Одри. — Ты знаешь, кто это?
Его улыбка стала шире.
— Стерлинг.
Это ничего мне не сказало.
— И?
— Райан Стерлинг.
— Я поняла, что у него есть имя.
— Ты о нём не слышала?
— Если бы слышала, не спрашивала бы.
— Оксфорд.
— Это университет, а не характеристика человека.
— Он окончил Оксфорд.
— Уже содержательнее.
— Работал в международной юридической фирме в Лондоне. Потом консультировал правительственную комиссию. Публиковался в серьёзных журналах. Ему тридцать четыре.
Одри вскинула брови.
— Тридцать четыре?
— Да.
— Для профессора это довольно...
— Молодо, — закончила она.
Майкл усмехнулся.
— Говорят, он очень требовательный.
— Кто говорит? — спросила я.
— Люди.
— Какие?
— Обычные люди, Эмма. Не всё требует перекрёстного допроса.
— Если источник нельзя назвать, информация бесполезна.
— Вот именно поэтому все ждали твоего возвращения.
— Потому что без меня вы слишком легко верите слухам?
— Потому что без тебя слишком тихо.
— Это почти комплимент.
— Не привыкай.
Он взглянул на часы.
— Увидимся на Харпере.
Майкл отошёл к группе студентов возле лестницы.
Одри сразу повернулась ко мне.
— Тридцать четыре.
— Я слышала.
— Оксфорд.
— Тоже.
— Лондон.
— Одри.
— Что?
— Почему ты перечисляешь факты так, будто читаешь анкету на сайте знакомств?
— Я просто впечатлена биографией.
— Человека, которого даже не видела?
— Пока только биографией.
— Конечно.
Она улыбнулась.
— Тебе тоже интересно.
— Мне интересно, умеет ли он преподавать.
— Разумеется.
— Это единственное, что имеет значение.
— Конечно.
Её тон мне не понравился.
— Что?
— Ничего.
— Ты молчишь слишком выразительно.
— Просто думаю, что новый молодой профессор из Оксфорда может оказаться первым человеком, способным выдержать хотя бы один твой вопрос.
— Преподаватель не обязан меня выдерживать. Он обязан отвечать.
— Бедный мужчина.
— Почему бедный?
— Он ещё не знает, что его ждёт.
Я открыла дверь аудитории.
— Если он компетентен, ему нечего бояться.
— А если нет?
— Тогда ему действительно не повезло.
Первая пара началась ровно в девять.
Профессор Харпер вошёл в аудиторию с папкой под мышкой, поставил кофе на кафедру и сразу объявил, что этот семестр будет сложнее предыдущих.
Никто не удивился.
Харпер говорил это каждый год.
— Юридическая этика, — начал он, — это не собрание красивых правил, которые удобно цитировать на профессиональных мероприятиях. Это система решений. И каждое решение имеет последствия не только для адвоката, но и для клиента, суда и общества.
Он прошёлся вдоль кафедры.
— Сегодня начнём с простого вопроса. Ваш клиент сообщает, что намерен дать ложные показания. Что вы обязаны сделать?
Несколько студентов подняли руки.
Харпер выбрал Майкла.
— Отказаться от дела, — уверенно сказал он.
— Всегда?
— Если клиент настаивает на лжи.
Я подняла руку.
Харпер посмотрел на меня поверх очков.
— Мисс Брукс. Судя по вашему выражению лица, вы уже нашли проблему.
— Несколько.
По аудитории прошёл тихий смех.
Майкл обернулся.
— Разумеется.
— Продолжайте, — сказал Харпер.
— Отказ от представительства не всегда решает вопрос. Во-первых, он может быть невозможен без разрешения суда. Во-вторых, резкий отказ способен косвенно сообщить конфиденциальную информацию. В-третьих, сам по себе отказ не предотвращает ложные показания.
— Тогда что должен сделать адвокат?
— Сначала попытаться убедить клиента отказаться от лжи.
— А если клиент отказывается?
— Это зависит от юрисдикции и обстоятельств. Но обязанность перед судом может потребовать раскрытия информации, даже если это вступает в конфликт с конфиденциальностью.
Майкл поднял руку.
— Это разрушает доверие между клиентом и адвокатом.
Я повернулась к нему.
— Доверие не даёт клиенту права превращать адвоката в инструмент преступления.
— Лжесвидетельство ещё не совершено.
— Но намерение уже озвучено.
— Знать со слов клиента недостаточно.
— Для чего?
— Для раскрытия конфиденциальной информации.
— Мы обсуждаем не стандарт доказывания в уголовном суде, а профессиональную обязанность.
— Всё равно нельзя основывать решение на предположении.
— Это не предположение, если клиент прямо сообщил о намерении.
Харпер поднял руку.
— Достаточно.
Мы оба замолчали.
Он посмотрел сначала на Майкла, затем на меня.
— Именно поэтому этические задачи редко имеют простой ответ. Правило может казаться ясным, пока вы не применили его к реальному человеку. Откройте материалы на странице четырнадцать.
Я опустила взгляд к ноутбуку.
Одри быстро напечатала что-то и повернула экран ко мне.
Ты продержалась двадцать три минуты. Новый рекорд.
Я написала ответ.
Он сам задал вопрос.
Она прочитала и беззвучно рассмеялась.
После пары мы вышли в коридор вместе с потоком студентов.
— Ты могла хотя бы один день не спорить с Майклом, — сказала Одри.
— Он был неправ.
— Частично.
— Достаточно.
— Иногда мне кажется, что вы спорите из спортивного интереса.
— Он начинает.
— Вы оба начинаете.
— Я отвечаю.
— Конечно.
Перед следующей парой у нас оставалось десять минут. Мы направились к автомату с кофе. Очередь тянулась почти до лестницы.
Одри посмотрела на неё.
— Я не выживу.
— Ты выпила две кружки дома.
— Это было давно.
— Сорок минут назад.
— Почти другая жизнь.
Перед нами стояли две первокурсницы.
— Ты слышала про Стерлинга? — спросила одна.
Я невольно прислушалась.
— Говорят, он отправил половину группы на пересдачу в прошлом университете.
— Он раньше преподавал?
— Как приглашённый профессор.
— Ещё говорят, у него нельзя опаздывать.
— У кого можно?
— У профессора Ли.
— Он вообще ничего не замечает.
Одри повернулась ко мне.
— Видишь? Люди говорят.
— Первокурсницы.
— Они тоже люди.
— Источник по-прежнему ненадёжный.
— Тебя невозможно впечатлить.
— Слухами — да.
— А чем можно?
Я посмотрела на очередь.
— Кофе без ожидания.
— Очень романтично.
Вторая пара прошла спокойнее.
Профессор Кларк рассказывал о различиях между американской и европейской моделями конституционного контроля. Я задала всего два вопроса.
Одри назвала это невероятной сдержанностью.
После занятия у нас начался длинный перерыв.
Мы вышли во двор. Солнце наконец пробилось сквозь облака. На газонах стало больше людей. Возле фонтана студенческое юридическое общество установило стол с листовками.
Мы почти прошли мимо, когда нас окликнула Лорен.
— Эмма!
Я остановилась.
— Не уходи.
— Я не ухожу.
— В прошлом году ты обещала подумать насчёт совета общества.
— Я подумала.
— И?
— Нет.
Она нахмурилась.
— Почему?
— Последний курс.
— Именно поэтому ты нам нужна.
— Именно поэтому у меня нет времени.
— Два заседания в месяц.
— И бесконечная переписка.
— Не бесконечная.
— В прошлом семестре ты отправила сорок семь писем за неделю.
— Был важный турнир.
— У вас всегда важный турнир.
Лорен посмотрела на Одри.
— Помоги мне.
— Я не вмешиваюсь в переговоры с террористами, — ответила она.
— Очень смешно.
— Я серьёзно. Если Эмма сказала нет, тебе понадобятся аргументы, доказательства и, возможно, решение Верховного суда.
Я сложила руки на груди.
— Спасибо за поддержку.
— Всегда пожалуйста.
Лорен протянула мне листовку.
— Хотя бы приди на собрание.
— Зачем?
— Познакомишься с первокурсниками. Может, проведёшь мастер-класс.
— По чему?
Одри ответила раньше меня:
— По уничтожению собеседника одним взглядом.
Лорен рассмеялась.
— Или по дебатам.
Я взяла листовку.
— Подумаю.
— Ты говоришь это только тогда, когда собираешься отказаться позже.
— Неправда.
— Назови один случай.
Я задумалась.
— Не могу.
— Именно.
Мы продолжили путь.
— Ты пойдёшь, — сказала Одри.
— Не факт.
— Пойдёшь.
— Почему уверена?
— Потому что тебе нравится учить людей спорить.
— Я не учу людей спорить.
— Ты исправляешь их аргументы, пока они не начинают плакать.
— Никто не плакал.
— Майкл был близок.
— Это была аллергия.
В кофейне факультета мы заняли столик возле окна.
Одри взяла салат.
Я — сэндвич, который выглядел намного лучше, чем был на вкус.
За соседними столами обсуждали нового профессора.
Имя Райана Стерлинга звучало настолько часто, будто университет пригласил не преподавателя, а знаменитость.
Кто-то говорил, что он написал книгу.
Кто-то — что участвовал в международных переговорах.
Кто-то утверждал, что он невероятно строгий.
Девушка за соседним столом сообщила подруге, что видела его утром возле деканата и он «неприлично красивый».
Одри перестала жевать.
Я посмотрела на неё.
— Даже не начинай.
— Я ничего не сказала.
— Ты прислушиваешься.
— Здесь громко.
— Ты наклонилась к их столу.
— У меня затекла спина.
Я откусила сэндвич.
— Тебе не всё равно, как выглядит преподаватель?
— Эстетика важна для образования.
— Нет.
— Докажи.
— Компетентность не зависит от симметрии лица.
— Но внимание студентов может зависеть.
— Тогда это проблема студентов.
— Ты говоришь так, будто никогда не замечала красивых мужчин.
— Замечала.
— И?
— Что «и»?
— Тебе не хотелось узнать их ближе?
— Красивое лицо ничего не говорит о человеке.
— Можно начать с лица, потом перейти к характеру.
— Обычно после характера хочется вернуться к лицу.
Одри рассмеялась.
— Кто тебя так травмировал?
— Никто.
— Именно это и странно.
Я отложила сэндвич.
— Почему отсутствие отношений обязательно означает травму?
— Не обязательно.
— Но ты именно это предполагаешь.
— Я пытаюсь понять, почему ты почти не ходишь на свидания.
— Я хожу.
— Когда была на последнем?
Я задумалась.
— Весной.
— Сейчас сентябрь.
— Я знаю месяцы.
— С кем?
— С Дэниелом.
— Он сорок минут рассказывал о машине.
— Именно поэтому второго свидания не было.
— До него был Крис.
— Он говорил только о работе.
— Ты тоже постоянно говоришь об учёбе.
— Я умею менять тему.
— А Джейк?
— Он сказал, что не любит читать.
— Не все обязаны любить книги.
— Он сказал, что не понимает, зачем люди тратят на них время.
Одри помолчала.
— Хорошо. Это серьёзно.
— Вот видишь.
— Но нельзя ждать идеального человека.
— Я не жду идеального.
— Тогда какого?
Я посмотрела в окно.
По дорожке шли студенты. Ветер двигал ветви деревьев. Где-то вдалеке звонил колокол.
Какого человека я ждала?
Умного.
Спокойного.
Уверенного, но не самовлюблённого.
Того, кто не будет считать мою независимость угрозой. Кто сможет спорить со мной и не переходить на оскорбления. Кто не станет просить меня быть тише, мягче или проще только потому, что рядом со мной ему неуютно.
Того, рядом с кем не придётся изображать менее умную версию себя.
Но говорить это вслух было слишком личным.
— Адекватного, — ответила я.
Одри фыркнула.
— Какая низкая планка.
— Удивительно, как мало людей ей соответствуют.
После обеда мы направились в библиотеку.
Главный читальный зал был моим любимым местом в университете.
Высокие окна.
Тёмные деревянные столы.
Лампы с зелёными абажурами.
Полки, уходящие далеко в глубину.
Здесь даже люди разговаривали иначе — тише, осторожнее, будто книги действительно требовали уважения.
Мы заняли стол у окна.
Одри открыла ноутбук и объявила, что будет составлять план на семестр.
Через пять минут она смотрела видео, где собака пыталась залезть в слишком маленькую коробку.
Я открыла материалы по международному праву.
Список литературы был огромным, хотя курс ещё официально не начался.
Телефон завибрировал.
Майкл.
Ты выяснила всё о Стерлинге?
Я ответила:
Нет. В отличие от тебя, я не расследую личную жизнь преподавателей.
Ответ пришёл сразу.
Боишься конкуренции?
Какой?
Говорят, он любит сложные вопросы. Ты больше не будешь единственным человеком в аудитории, которому нравится слышать собственный голос.
Я нахмурилась.
Тебе не идёт ревность.
Три точки появились почти сразу.
Увидимся на паре. Постарайся не влюбиться в первые десять минут.
Я заблокировала телефон.
— Почему у тебя такое лицо? — спросила Одри.
— Какое?
— Как будто ты мысленно закапываешь человека.
— Майкл.
— Что написал?
— Глупость.
— Покажи.
— Нет.
Она протянула руку.
— Эмма.
— Одри.
— Я всё равно узнаю.
— Каким образом?
— Посмотрю, когда ты уйдёшь.
— Телефон заблокирован.
— Я знаю пароль.
Я медленно подняла голову.
— Откуда?
Она замерла.
— Ты сама говорила.
— Никогда.
— Возможно, случайно увидела.
— Ты шпионила?
— Нет. Ты вводишь его слишком заметно.
Я взяла телефон.
— Меняю.
— Не надо.
— Уже.
Она попыталась забрать его, но я оказалась быстрее.
Библиотекарь шикнул на нас.
Мы одновременно повернулись.
— Простите, — прошептала Одри.
В итоге я сама показала ей сообщение Майкла.
Она прочитала и улыбнулась.
— Постарайся не влюбиться в первые десять минут.
— Он идиот.
— Он тоже слышал, что профессор красивый.
— Майкл верит всему, что делает его жизнь интереснее.
— А если Стерлинг действительно красивый?
— Ничего не изменится.
— Даже интересно, кого ты вообще считаешь красивым.
— Я умею оценивать внешность.
— Нет. Ты умеешь искать недостатки.
— Это тоже навык.
— Назови красивого мужчину.
— Зачем?
— Для исследования.
— Это не исследование.
— Актёр?
— Не знаю.
— Музыкант?
— Не знаю.
— Политик?
— Ты серьёзно?
— Просто варианты.
— Я не составляю список.
— Теперь понятно, почему у тебя никого нет. Ты даже не представляешь, что тебе нравится.
— Мне нравится интеллект.
— Его не видно с другого конца комнаты.
— Именно поэтому внешность не имеет значения.
— Это ложь.
— Почему?
— Потому что сначала мы всё равно видим человека. И только потом узнаём, умный ли он.
Я хотела возразить.
Но не стала.
В этом было слишком много правды.
Без пятнадцати четыре мы собрали вещи.
Коридор возле аудитории оказался переполнен. Возле двери стояли даже студенты, не записанные на курс.
Майкл заметил нас и кивнул.
— Готова?
— К чему?
— К историческому событию.
— Ты говоришь о лекции так, будто сейчас подпишут мирный договор.
— Возможно, после неё тебе впервые придётся признать, что кто-то умнее тебя.
— Даже если он умнее, это не значит, что всегда прав.
Майкл улыбнулся.
— Вот теперь я узнаю тебя.
Мы вошли в аудиторию.
Она была одной из самых больших на факультете. Полукруглые ряды поднимались вверх. В центре находилась кафедра, за ней — доска и экран.
Я выбрала место в третьем ряду.
Не слишком близко.
Но достаточно, чтобы хорошо видеть преподавателя и не повышать голос во время обсуждений.
Одри села справа.
Майкл устроился через проход.
На кафедре лежали несколько папок и стакан воды, но самого преподавателя ещё не было.
До начала оставалось две минуты.
— Он опаздывает, — прошептала Одри.
— Ещё нет.
— Уже почти.
— Почти не считается.
— Ты защищаешь его, даже не увидев.
— Я защищаю время.
Ровно в четыре дверь возле кафедры открылась.
Сначала я увидела тёмный рукав пиджака.
Затем мужчину, который вошёл в аудиторию спокойным, уверенным шагом.
Разговоры прекратились почти сразу.
Я не знала, чего ожидала.
Наверное, человека, который выглядел бы слишком молодым для профессора и поэтому пытался компенсировать это строгим костюмом, галстуком или подчёркнутой холодностью.
Райан Стерлинг не выглядел так, будто ему нужно что-то компенсировать.
Он был высоким.
Широкие плечи подчёркивал тёмно-серый пиджак. Под ним — белая рубашка без галстука. Тёмные волосы были аккуратно уложены, но не слишком идеально. Лицо спокойное, собранное, с резкими линиями и выражением человека, который привык сначала наблюдать, а уже потом говорить.
Красивый.
Мысль появилась сама.
Слишком быстро.
Я тут же от неё отмахнулась.
Одри рядом едва заметно выдохнула.
Я не повернула головы, но прекрасно поняла, о чём она думает.
Стерлинг положил на кафедру папку, посмотрел на часы, затем медленно обвёл аудиторию взглядом.
Он ничего не говорил.
Просто смотрел.
И этого оказалось достаточно, чтобы даже последние шёпоты стихли.
Его взгляд на мгновение задержался на третьем ряду.
На мне.
Или мне показалось.
Я не отвела глаз.
Он тоже.
Всего секунда.
Может, две.
Затем он посмотрел дальше.
— Добрый день.
Голос был низким и спокойным. Без попытки звучать властно. Без лишней громкости. Но каждое слово было слышно даже в последних рядах.
— Меня зовут Райан Стерлинг. В этом семестре я буду вести у вас международное право.
Он взял маркер и написал на доске своё имя.
Почерк был чётким.
Почти слишком ровным.
— Прежде чем начнём, я уточню несколько вещей. Мне неважно, какие оценки вы получали раньше. Неважно, какое место занимаете в рейтинге. И совершенно неважно, насколько уверенно умеете говорить.
Его взгляд снова прошёлся по аудитории.
— Меня интересует только одно: можете ли вы доказать то, что утверждаете.
Я слегка выпрямилась.
— Любое мнение допустимо, пока оно подкреплено аргументами. Любой вопрос уместен, если вы готовы услышать ответ. И любое несогласие приветствуется, если вы способны объяснить его лучше, чем фразой «я так думаю».
В аудитории стало ещё тише.
— Если вам нужен преподаватель, который будет диктовать определения, вы ошиблись аудиторией. Если хотите получить высокую оценку только потому, что выучили учебник, этот курс вас разочарует. Международное право редко даёт удобные ответы. Иногда оно не даёт ответов вообще. Но всегда требует точности.
Мне уже нравилось то, что я слышала.
Не он.
Подход.
Я напомнила себе об этом.
Стерлинг открыл папку.
— Начнём с простого вопроса. Что делает право правом?
Несколько человек опустили глаза.
Кто-то начал листать записи, хотя ответа там быть не могло.
Майкл поднял руку.
— Мистер?..
— Донован.
— Мистер Донован.
— Обязательность. Норма права обязательна для субъектов и обеспечивается механизмом принуждения.
— Хорошо. Тогда международное право — не право?
Майкл нахмурился.
— Почему?
— Потому что в международной системе нет единого суверена, способного принудить все государства соблюдать нормы. Нет мировой полиции. Нет универсального суда с обязательной юрисдикцией для каждого государства. Значит, по вашей логике, международное право не соответствует определению.
— Существуют механизмы ответственности.
— Я спросил не о механизмах. Я спросил, что делает право правом.
Майкл замолчал.
Стерлинг не улыбался.
Не унижал.
Просто ждал.
— Признание нормы субъектами, — наконец сказал Майкл.
— Уже точнее. Но недостаточно.
Я подняла руку.
Его взгляд сразу остановился на мне.
— Мисс?..
— Брукс.
— Мисс Брукс.
— Право становится правом не только из-за возможности принуждения. Важна нормативная убеждённость субъектов. Они должны воспринимать правило как юридически обязательное, а не просто выгодное или привычное.
— Вы говорите об opinio juris?
— В том числе.
— Но opinio juris относится к международному обычаю. Я задал общий вопрос.
— Общий вопрос требует общего ответа.
На губах Одри появилась едва заметная улыбка.
Стерлинг чуть наклонил голову.
— Тогда дайте его.
— Право определяется не одним признаком. Это система норм, которые регулируют поведение, признаются обязательными и поддерживаются институтами, практикой или механизмами ответственности. Отсутствие централизованного принуждения не отменяет юридическую природу системы, если её участники действуют так, будто нормы создают права и обязанности.
— «Действуют так, будто» — опасная формулировка.
— Почему?
— Потому что государства нередко ссылаются на право только тогда, когда оно соответствует их интересам.
— Люди тоже нарушают национальные законы, когда им это выгодно. Но из этого не следует, что национальное право перестаёт быть правом.
По аудитории прошёл тихий шорох.
Стерлинг смотрел на меня спокойно.
Без раздражения.
Без одобрения.
Я не могла понять, нравится ли ему ответ или он уже готовит следующее возражение.
— Хорошо, — сказал он. — Но если государство может нарушить норму и избежать реальных последствий, чем она отличается от морали?
— Тем, что нарушение порождает юридическую ответственность, даже если её не удаётся немедленно реализовать.
— Ответственность без санкции?
— Санкция и ответственность не одно и то же.
— Продолжайте.
Это прозвучало почти как вызов.
Я положила ладони на стол.
— Государство может понести репутационные, экономические, дипломатические или политические последствия. Может возникнуть обязанность прекратить нарушение, предоставить гарантии неповторения, возместить ущерб. То, что исполнение зависит от международных механизмов и баланса сил, говорит о слабости системы, но не об отсутствии права.
— То есть право остаётся правом, даже если его нельзя эффективно обеспечить?
— Да.
— Тогда любое правило, объявленное юридическим, становится правом?
— Нет.
— Почему?
— Потому что требуется признанный источник, практика применения и нормативная структура.
— Какие источники?
— Международные договоры, обычай, общие принципы права. Вспомогательно — судебные решения и доктрина.
— Вы цитируете статью тридцать восьмую Статута Международного суда.
— Я отвечаю на вопрос.
— Учебником.
Тон его голоса не изменился.
Но я почувствовала лёгкое раздражение.
— Учебник может быть прав.
Кто-то тихо рассмеялся.
Стерлинг медленно положил маркер на кафедру.
— Разумеется. Но я спросил вас, мисс Брукс, а не автора учебника.
— Мой ответ совпадает с признанной доктриной. Это не делает его чужим.
— Тогда сформулируйте без перечисления.
Я несколько секунд молчала.
Не потому, что не знала, что сказать.
Он действительно заставил меня отказаться от готовой конструкции.
— Право становится правом, когда общество признаёт за нормой способность создавать обязательства, нарушение которых требует юридического ответа.
Его взгляд задержался на мне.
— Лучше.
Одно слово.
Спокойное.
Но почему-то оно подействовало сильнее похвалы.
Стерлинг повернулся к доске и написал:
Обязательство. Признание. Последствия.
— Три элемента, которые вы будете встречать в течение всего курса. Не как окончательное определение, а как отправную точку.
Одри наклонилась ко мне и прошептала:
— Пять минут.
Я не посмотрела на неё.
Стерлинг продолжил лекцию.
Он не пользовался презентацией.
Не читал по бумаге.
Не повторял формулировки из учебника.
Он говорил о международном праве так, будто это не абстрактная дисциплина, а живая система, построенная на постоянном конфликте принципов и интересов.
Через двадцать минут он предложил ситуацию.
Два государства заключили договор о взаимной защите границ. Через несколько лет в одном из них сменилось правительство. Новые власти объявили, что договор был заключён прежним режимом и больше не соответствует национальным интересам.
— Может ли государство просто отказаться от обязательства?
Руки подняли несколько человек.
Стерлинг выбрал девушку из первого ряда.
— Нет. Договоры должны соблюдаться.
— Почему?
— Pacta sunt servanda.
— Вы назвали принцип. Я спросил, почему он действует.
Она растерялась.
— Потому что без него международные договоры потеряли бы смысл.
— Функциональный аргумент. Хорошо. Ещё?
Майкл поднял руку.
— Смена правительства не прекращает международную правосубъектность государства.
— Верно.
— Поэтому новое правительство наследует обязательства.
— Обычно да. Но существуют исключения?
— Существенное изменение обстоятельств.
— Rebus sic stantibus. Что требуется?
Майкл начал перечислять условия.
Я слушала и делала заметки.
Стерлинг задавал вопросы быстро, но не торопил. Если ответ был слабым, он не высмеивал. Просто задавал следующий вопрос, пока человек сам не замечал проблему.
Это было хорошо.
Слишком хорошо.
Я поймала себя на том, что наблюдаю не только за содержанием лекции.
За тем, как он двигается вдоль кафедры.
Как иногда поправляет манжету рубашки.
Как делает паузу перед сложным вопросом.
Как смотрит прямо на человека, которому отвечает, не отвлекаясь на записи.
Внешность действительно не имела отношения к преподаванию.
Но Одри была права в одном.
Не замечать её было невозможно.
Когда Стерлинг повернулся к доске, она быстро написала в углу моего конспекта:
Эстетика важна для образования.
Я зачеркнула фразу и написала:
Сосредоточься.
Она добавила:
Я и сосредоточена. Очень.
Я закрыла ладонью страницу.
— Мисс Брукс?
Я подняла голову.
Стерлинг смотрел прямо на меня.
Сердце почему-то сделало один слишком сильный удар.
— Да?
— Раз уж ваши записи настолько интересны, возможно, поделитесь с аудиторией.
Одри застыла.
Я спокойно закрыла тетрадь.
— Мы обсуждали применимость принципа существенного изменения обстоятельств.
— Не сомневаюсь.
Его взгляд на мгновение скользнул к Одри, затем вернулся ко мне.
— Тогда ответьте. Может ли изменение политического курса считаться существенным изменением обстоятельств, позволяющим прекратить договор?
— Само по себе — нет.
— Почему?
— Потому что изменение должно касаться обстоятельств, существовавших при заключении договора, быть непредвиденным и коренным образом менять объём обязательств. Политический курс государства нестабилен по своей природе. Стороны должны учитывать возможность смены правительства.
— А если новое правительство утверждает, что договор угрожает национальной безопасности?
— Утверждать можно что угодно.
Несколько студентов засмеялись.
Стерлинг не улыбнулся, но в его глазах мелькнул интерес.
— Это ваш юридический аргумент?
— Нет. Юридический аргумент в том, что субъективная оценка угрозы не отменяет требований к применению исключения. Иначе любое государство могло бы отказаться от любого договора, просто объявив его опасным.
— А суверенитет?
— Суверенитет не означает свободу от добровольно принятых обязательств.
— Некоторые государства с вами не согласились бы.
— Государства часто не согласны с правом, которое мешает им делать то, что хочется.
В аудитории снова стало тихо.
Стерлинг несколько секунд смотрел на меня.
— Цинично.
— Реалистично.
— Вы всегда считаете эти понятия взаимозаменяемыми?
Вопрос уже не относился к задаче.
Я слегка прищурилась.
— Нет.
— Но сейчас?
— Сейчас они совпали.
Он медленно кивнул.
— Возможно.
Это «возможно» прозвучало не как уступка.
Скорее как временное прекращение спора.
— Продолжим.
До конца пары я больше не отвлекалась.
Не потому, что боялась снова попасться.
Мне действительно было интересно.
В последние десять минут Стерлинг раздал программу курса.
Девять страниц.
Требования к письменным работам.
Критерии оценки.
Список литературы.
Правила участия в дискуссиях.
Пункт об опозданиях был выделен отдельно.
— Занятие начинается в указанное в расписании время. Не через пять минут. Не после того, как вы купили кофе. Не когда вам удобно. Если опоздали, войдите тихо и не мешайте другим. Но систематические опоздания повлияют на итоговую оценку.
Одри тихо вздохнула.
Она опаздывала почти всегда.
— Посещение обязательно, — продолжил он. — Но физическое присутствие не равно участию. Вы можете находиться в аудитории и отсутствовать интеллектуально.
Он посмотрел на верхние ряды, где несколько студентов уже спрятали телефоны.
— Здесь не школа. Я не буду отбирать устройства или заставлять вас слушать. Вы взрослые люди. Решения принимаете сами. Последствия тоже ваши.
Он закрыл папку.
— К следующей паре прочитайте дело «Никарагуа против Соединённых Штатов». Не краткое изложение. Решение полностью.
По аудитории прошёл недовольный шёпот.
Решение было огромным.
Я читала его два года назад.
Стерлинг услышал реакцию.
— Если объём кажется чрезмерным, международное право, возможно, не лучший выбор.
— Это обязательный курс, — сказал кто-то с заднего ряда.
Впервые за лекцию он едва заметно улыбнулся.
— Тогда у вас нет выбора.
Прозвенел сигнал.
Студенты начали собирать вещи.
— И ещё одно.
Шум стих.
— На моих занятиях вы можете со мной не соглашаться.
Он сделал паузу.
— Более того, я надеюсь, что будете. Но если утверждаете, что я неправ, будьте готовы это доказать.
Его взгляд прошёлся по аудитории и остановился на мне.
На этот раз мне точно не показалось.
— До четверга.
Он собрал бумаги.
Я медленно закрыла ноутбук.
Одри сидела неподвижно.
— Что? — спросила я.
Она повернулась ко мне.
— Ничего.
— Ты странно смотришь.
— Пять минут.
— Что?
— Майкл написал, чтобы ты не влюбилась за десять. Ты начала спорить через пять.
— Это не имеет отношения к влюблённости.
— Конечно.
— Я серьёзно.
— Я тоже.
— Он задал вопрос.
— И ты ответила.
— Это называется занятие.
— Потом вы спорили.
— Это называется обсуждение.
— Потом он смотрел на тебя.
— Он смотрел на всех.
— Не так.
Я убрала ноутбук в сумку.
— Ты выдумываешь.
— Я сидела рядом.
— Именно поэтому у тебя искажённый угол обзора.
— Ты даже зрительный контакт объяснила геометрией.
Майкл подошёл к нашему ряду.
— Ну что, Брукс?
— Что?
— Продержалась меньше десяти минут.
— Вы оба считали?
Одри и Майкл переглянулись.
— Да, — ответили одновременно.
Я встала.
— Вам нечем заняться.
— Признай, он хорош, — сказал Майкл.
— Он компетентен.
— Для тебя это почти признание в любви.
— Не льсти себе. Ты тоже иногда бываешь компетентен.
— Иногда?
— По праздникам.
Майкл усмехнулся.
— Мне понравилось, как он заставил тебя отказаться от учебного определения.
— Я не отказалась.
— Он сказал, что ты цитируешь учебник.
— И попросил сформулировать иначе.
— И ты сделала.
— Потому что вопрос был справедливым.
Майкл поднял брови.
— Ты признала, что мужчина был прав.
— Не делай из этого историческое событие.
— Уже поздно.
Мы вышли в коридор.
Вокруг все обсуждали лекцию.
Кто-то жаловался на объём чтения.
Кто-то восхищался биографией Стерлинга.
Кто-то спорил о том, действительно ли он настолько строгий.
Я пыталась не слушать.
Не потому, что мне было неинтересно.
Как раз наоборот.
Мне хотелось знать, что думают другие, и это раздражало.
Обычно мнение группы о преподавателе меня не волновало.
Я сама могла решить, хороший он или нет.
Но сейчас ловила каждое слово.
— Я пойду в библиотеку, — сказала я.
Одри посмотрела на часы.
— Сейчас почти шесть.
— И?
— Первый день.
— Именно.
— У нас нет заданий, кроме решения к четвергу.
— Я хочу перечитать.
— Ты уже читала.
— Два года назад.
— Суть не изменилась.
— Могло измениться моё понимание.
Она вздохнула.
— Конечно. Как я не догадалась.
— Ты идёшь?
— Нет. Я хочу домой, еду и сериал, в котором никто не обсуждает международные обязательства.
— Слабость.
— Нормальная жизнь.
Мы спустились по лестнице.
Возле выхода из корпуса шёл дождь.
Утром прогноз не обещал осадков. Теперь вода плотной стеной падала на каменные ступени. Студенты толпились под навесом, раскрывали зонты и ругали погоду.
Я остановилась.
Зонта у меня не было.
— Только не говори, что ты не проверила прогноз, — сказала Одри.
— Проверила.
— И?
— Дождя не было.
— Природа решила оспорить твои данные.
— Очень смешно.
Она достала маленький складной зонт.
Я посмотрела на него.
— Мы вдвоём не поместимся.
— Поместимся, если будем очень близко.
— До метро семь минут.
— Всего семь минут унижения.
Я уже собиралась согласиться, когда вспомнила о библиотеке.
— Иди домой.
— А ты?
— Подожду, пока дождь ослабнет.
— В библиотеке?
— Да.
— Ты правда пойдёшь читать это решение?
— Да.
Одри покачала головой.
— Когда-нибудь твоя любовь к учёбе станет основанием для медицинского исследования.
— Передай мне результаты.
Она обняла меня одной рукой.
— Не сиди до ночи.
— Не буду.
— Ты всегда так говоришь.
— Сегодня первый день.
— Именно поэтому не верю.
Она раскрыла зонт и выбежала под дождь.
Я смотрела, как она пробирается между людьми, стараясь не наступать в лужи.
Потом вернулась в здание.
К шести библиотека почти опустела.
Большинство студентов предпочли отметить первый учебный день там, где не было книг и академических журналов.
Я заняла стол возле окна.
Дождь стучал по стеклу.
На улице быстро темнело.
Я открыла решение по делу «Никарагуа против Соединённых Штатов» и начала читать.
Первые страницы были знакомыми.
Юрисдикция.
Оговорки.
Применимое право.
Обычные нормы международного права.
Я делала заметки, выделяла спорные места и записывала вопросы.
Через час поняла, что думаю не только о решении.
В голове снова звучал голос Стерлинга.
Меня интересует только одно: можете ли вы доказать то, что утверждаете.
Хорошее правило.
Не только для курса.
Для жизни.
Слишком многие принимали уверенность за доказательство. Говорили громко, потому что не могли говорить убедительно. Требовали доверия, не предлагая оснований.
Он не делал этого.
Не пытался впечатлить аудиторию биографией.
Не упоминал Лондон.
Не говорил об Оксфорде.
Не перечислял достижения.
Просто вошёл и начал задавать вопросы.
И через несколько минут все слушали.
Я закрыла глаза и потёрла переносицу.
Красивый.
Умный.
Спокойный.
Требовательный.
Опасное сочетание.
Я сразу нахмурилась.
Опасное для кого?
Для студентов, которым придётся много читать.
И только.
Телефон завибрировал.
Сообщение от Одри.
Ты ещё там?
Да.
Читаешь?
Да.
Врёшь. Думаешь о профессоре.
Я уставилась на экран.
Нет.
Ответ появился сразу.
Слишком быстро. Значит, да.
Я читаю решение.
Как скажешь, мисс Брукс.
Я положила телефон экраном вниз.
Прошло ещё двадцать минут.
Я почти сосредоточилась, когда за соседним столом кто-то положил книги.
Я не подняла головы.
Только услышала тихий шелест бумаг.
Затем мужской голос произнёс:
— Библиотека закрывается через сорок минут.
Я замерла.
Голос был знакомым.
Слишком знакомым после одной лекции.
Я медленно подняла голову.
Райан Стерлинг стоял по другую сторону стола.
Без пиджака.
Рукава белой рубашки были закатаны до локтей. В одной руке он держал несколько книг, в другой — тонкую папку.
Вблизи он выглядел иначе.
Не менее собранно.
Но немного менее недоступно.
— Я знаю, — ответила я.
Его взгляд опустился на раскрытое передо мной решение.
— Уже начали подготовку?
— Уже продолжаю.
— Читали раньше?
— На втором курсе.
— И решили, что одного раза недостаточно?
— Первый раз читала ради зачёта.
— А сейчас?
— Ради понимания.
Он посмотрел на мои заметки.
— Разумный подход.
Я ожидала, что он уйдёт.
Но Стерлинг положил книги на соседний стол.
— Вы всегда начинаете задания в день, когда их получили?
— Обычно раньше, если знаю заранее.
— Почему?
— Не люблю спешить.
— Или не любите быть неподготовленной?
Я подняла взгляд.
— Это одно и то же.
— Нет.
— В данном случае — да.
Он едва заметно улыбнулся.
Это была первая настоящая улыбка, которую я увидела на его лице.
Короткая.
Почти незаметная.
Но она полностью изменила выражение.
Я слишком долго смотрела.
Всего секунду.
Но достаточно, чтобы самой заметить.
— Вы снова хотите спорить, мисс Брукс?
— Вы снова формулируете утверждение так, будто оно доказано.
— Значит, хотите.
— Я отвечаю.
— Очень последовательно.
Я закрыла ручку колпачком.
— Вам мешает, что студенты задают вопросы?
— Напротив.
— Тогда почему говорите об этом так, будто это недостаток?
— Я не говорил, что это недостаток.
— Интонация предполагала.
— Вы анализируете мою интонацию?
— Я анализирую аргумент.
— Интонация не аргумент.
— Но влияет на восприятие.
Стерлинг несколько мгновений смотрел на меня.
Я ожидала, что он оборвёт разговор.
Напомнит о границах.
Скажет, что спорить с преподавателем вне аудитории неуместно.
Вместо этого он выдвинул стул напротив и сел.
Не слишком близко.
Между нами оставался широкий стол, заваленный книгами.
— Хорошо. Допустим, интонация влияет на восприятие. Означает ли это, что слушатель имеет право приписывать говорящему намерение, которого тот не выражал?
— Не приписывать. Предполагать.
— На основании субъективного ощущения?
— На основании контекста.
— Какого?
— Вы несколько раз подчеркнули, что я спорю.
— Потому что вы спорили.
— Я отвечала на вопросы.
— И оспаривали формулировки.
— Потому что они были спорными.
— Получается замкнутый круг.
— Нет. Получается обсуждение.
Он откинулся на спинку стула.
— Вы всегда так разговариваете с преподавателями?
— Если они задают интересные вопросы.
— Это комплимент?
— Наблюдение.
— Осторожный ответ.
— Точный.
— Не всегда одно исключает другое.
Я почувствовала знакомое оживление.
То самое, которое возникало, когда собеседник не сдавался после первого возражения.
Большинство людей в этот момент начинали говорить громче, отшучивались или меняли тему.
Стерлинг продолжал спокойно.
Ему не нужно было доказывать, что он контролирует разговор.
Это раздражало.
И одновременно нравилось.
— Почему международное право? — спросил он неожиданно.
— В смысле?
— Почему вы выбрали этот курс?
— Он обязательный.
— Это причина посещать. Не причина интересоваться.
Я посмотрела на раскрытое решение.
— Потому что международное право построено на противоречии.
— Каком?
— Оно пытается ограничить государства, которые не хотят быть ограниченными.
— Национальное право делает то же самое с людьми.
— Но над людьми есть государство.
— А над государствами?
— Ничего.
— И всё же система существует.
— Именно поэтому она интересна.
Он кивнул.
— Хороший ответ.
Снова эти два слова.
На этот раз они вызвали странное удовлетворение.
Слишком сильное для обычного одобрения преподавателя.
Я тут же напомнила себе, что он просто оценил ответ.
Ничего больше.
— А почему вы преподаёте? — спросила я.
Вопрос вырвался раньше, чем я успела решить, уместен ли он.
Стерлинг слегка поднял брови.
— Вы проводите интервью?
— Вы спросили меня.
— Я преподаватель.
— Это даёт вам исключительное право задавать вопросы?
— В аудитории — определённое.
— Мы не в аудитории.
Он посмотрел вокруг.
Почти пустой зал.
Дождь за окнами.
Лампы над деревянными столами.
— Справедливо.
Я ждала.
Он провёл пальцем по краю закрытой книги.
— Я долго работал с людьми, которые принимали решения.
— И?
— Понял, что иногда полезнее научить человека думать до того, как он получит власть их принимать.
Ответ был неожиданным.
— Вы считаете преподавание важнее практики?
— Я считаю, что одно не должно исключать другое.
— Вы продолжаете работать?
— Иногда консультирую.
— Кого?
— Это уже не имеет отношения к курсу.
Граница была проведена спокойно.
Без резкости.
Я кивнула.
— Хорошо.
Он посмотрел на часы.
— Через двадцать минут библиотека закроется.
— Вы уже говорили.
— И всё ещё сидите.
— Вы тоже.
— Я забираю книги.
— А я дочитываю раздел.
— До закрытия не успеете.
— Успею.
— Там сорок страниц.
— Тридцать семь.
— Вы считали?
— Посмотрела номер последней страницы.
На его губах снова появилась тень улыбки.
— Разумеется.
Он поднялся.
— Не опоздайте на следующую лекцию из-за попытки доказать, что способны прочитать быстрее.
— Следующая лекция через два дня.
— Это общее предупреждение.
— Я не опаздываю.
— Никогда?
— Почти.
— «Почти» противоречит «не опаздываю».
— Один раз на первом курсе.
— Значит, опаздываете.
— Один случай за три года не формирует закономерность.
— Но опровергает абсолютное утверждение.
Я прищурилась.
Он взял книги.
— До четверга, мисс Брукс.
— До четверга, профессор Стерлинг.
Он сделал несколько шагов, затем остановился и обернулся.
— И ещё.
— Да?
— В вашем аргументе о правовой природе международной системы была слабость.
Я выпрямилась.
— Какая?
— Вы связали право с признанием обязательности. Но признание может быть формальным и не отражать реальной убеждённости.
— Это не отменяет юридического обязательства.
— Возможно.
— Вы говорите «возможно», когда не хотите признать, что я права?
В библиотеке было так тихо, что я слышала дождь, ударяющий по карнизу.
Стерлинг посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом.
— Нет, мисс Брукс.
Его голос стал чуть ниже.
— Я говорю «возможно», когда хочу, чтобы вы продолжили думать.
Он развернулся и ушёл между рядами.
Я осталась сидеть.
Передо мной лежало открытое решение.
В руке была ручка.
За окном шёл дождь.
Несколько секунд я просто смотрела туда, где он исчез.
Потом опустила взгляд на текст.
Прочитала первую строку.
Не поняла ни слова.
Вернулась к началу.
Результат был тем же.
Я раздражённо закрыла глаза.
Это было нелепо.
Он был преподавателем.
Я — студенткой.
Мы поговорили о международном праве.
Ничего необычного.
Никакого повода вспоминать его улыбку.
Или интонацию.
Или то, как он сказал: «Продолжили думать».
Я взяла телефон.
На экране появилось сообщение от Одри.
Ты закончила?
Я ответила:
Почти.
Профессор всё ещё в голове?
Я замерла.
Посмотрела туда, где исчез Стерлинг.
Потом написала:
Нет.
Сообщение было прочитано мгновенно.
Тогда почему отвечала три минуты?
Я заблокировала телефон.
Библиотекарь объявил, что зал закрывается через десять минут.
Я собрала бумаги, убрала ноутбук и надела жакет.
На улице дождь немного ослаб, но не прекратился.
Возле дверей стояла подставка с забытыми зонтами. На секунду возникло искушение взять один и вернуть завтра, но чужая собственность не становилась общей только потому, что шёл дождь.
Я вышла под навес.
Воздух был холодным.
На ступенях блестела вода.
До метро семь минут быстрым шагом.
Можно было вызвать машину.
Но я решила идти.
Возможно, дождь помог бы привести мысли в порядок.
Я сделала первый шаг за пределы навеса.
— Мисс Брукс.
Я остановилась.
Стерлинг стоял у края тротуара под чёрным зонтом. Пиджак снова был на нём. В другой руке он держал кожаную сумку.
— Вы собираетесь идти без зонта?
— До метро недалеко.
— И всё это время будет идти дождь.
— Наблюдательно.
Он посмотрел на меня.
— Это была шутка?
— Возможно.
Теперь он действительно улыбнулся.
Чуть заметнее, чем в библиотеке.
— У вас необычное чувство юмора.
— Мне говорили.
— Не уверен, что это был комплимент.
— Я тоже.
К тротуару подъехала тёмная машина.
Стерлинг открыл заднюю дверь, положил внутрь сумку, затем снова посмотрел на меня.
— Я могу довезти вас до метро.
Предложение прозвучало спокойно.
Без намёка.
Просто вежливость.
И всё же я замешкалась.
Не потому, что не хотела.
Потому что слишком быстро захотела согласиться.
— Спасибо, но я дойду.
Он не стал настаивать.
— Как хотите.
— Всего семь минут.
— Вы считаете расстояния так же тщательно, как страницы?
— Только когда нужно доказать, что справлюсь.
— Кому?
Вопрос застал врасплох.
— Себе достаточно.
Мы смотрели друг на друга через узкую полосу дождя между навесом и зонтом.
Он мог сказать что-то ещё.
Я почему-то этого ждала.
Но Стерлинг лишь кивнул.
— Доброй ночи, мисс Брукс.
— Доброй ночи, профессор Стерлинг.
Он сел в машину.
Я пошла к метро.
Через минуту волосы намокли.
Через три вода начала стекать за воротник.
Через пять я пожалела, что отказалась.
Но не из-за дождя.
Из-за того, что могла провести рядом с ним ещё несколько минут.
Эта мысль была настолько неправильной, что я остановилась прямо посреди тротуара.
Люди обходили меня.
Кто-то недовольно толкнул плечом.
Я не обратила внимания.
Профессор.
Он мой профессор.
Я знала его меньше трёх часов.
Всё, что между нами произошло, — учебная дискуссия и короткий разговор в библиотеке.
Я не была девушкой, которая придумывает романтический смысл обычной вежливости.
Не была девушкой, теряющей голову из-за красивого мужчины.
И уж точно не была девушкой, влюбляющейся в преподавателя.
— Это просто интерес, — сказала я вслух.
Проходивший мимо мужчина странно посмотрел.
Я ускорила шаг.
Интеллектуальный интерес.
Только.
Мне встретился человек, способный поддержать спор.
Человек, который не раздражался.
Не пытался заставить меня замолчать.
Не уступал из вежливости.
Это было непривычно.
Поэтому и привлекло внимание.
Любой на моём месте почувствовал бы то же самое.
Наверное.
В метро я села у окна и достала телефон.
От Одри пришло семь сообщений.
Ты жива?
Эмма?
Не заставляй меня звонить охране.
Я серьёзно.
Ладно, не серьёзно.
Но ответь.
Ты там замуж вышла за решение суда?
Я написала:
Еду домой.
Она ответила сразу:
Наконец-то.
Следом:
И?
Я знала, что означает это «и».
Что?
Не притворяйся. Как прошла библиотека?
Я набрала:
Нормально.
Стерла.
Написала:
Поговорила со Стерлингом.
Снова стерла.
Некоторые факты лучше не сообщать Одри, пока я сама не решила, что они значат.
Вместо этого отправила:
Дочитала не всё.
Ответ пришёл мгновенно.
Ты? Не дочитала? Что произошло?
Я закрыла переписку.
За окном мелькали тёмные стены тоннеля.
В отражении стекла я видела собственное лицо.
Мокрые волосы.
Раскрасневшиеся щёки.
И выражение, которое мне совсем не нравилось.
Слишком задумчивое.
Слишком живое.
Словно день действительно оказался важнее, чем я ожидала.
Домой я вернулась после восьми.
Одри сидела на диване в пижаме, с миской попкорна на коленях и ноутбуком перед собой.
Как только дверь открылась, она поставила сериал на паузу.
— Ты промокла.
— Наблюдательно.
— Это его слово?
Я замерла, снимая обувь.
— Чьё?
— Профессора.
— Почему ты решила, что у него есть права на обычные слова?
— Потому что ты сказала его голосом.
— Ты слышала его полтора часа.
— Мне хватило.
Я повесила жакет.
— Есть еда?
— Сначала информация.
— Тогда закажу доставку.
— Эмма!
Я прошла в гостиную.
— Что?
— Ты странная.
— Я мокрая и голодная.
— Нет. Странная иначе.
— Очень точное описание.
Она отставила попкорн.
— Что произошло?
— Ничего.
— Ты никогда не задерживаешься с ответом, когда ничего не произошло.
— Я читала.
— Ты не дочитала.
Я медленно повернулась.
— Откуда знаешь?
— Ты не ответила на сообщение.
— Это не доказательство.
— Для тебя — доказательство.
— Логика сомнительная.
— Ты избегаешь темы.
— Какой?
— Стерлинга.
Я вздохнула.
— Мы поговорили в библиотеке.
Одри застыла.
Потом очень медленно поставила миску на стол.
— Вы что?
— Поговорили.
— О чём?
— О международном праве.
— Конечно.
— Это правда.
— Он сам подошёл?
— Да.
— Сел рядом?
— Напротив.
— Долго разговаривали?
— Несколько минут.
— Сколько?
— Не засекала.
— Ты считаешь страницы и минуты до метро. Не ври.
Я открыла рот.
Закрыла.
Она победно улыбнулась.
— Я знала.
— Это был обычный академический разговор.
— После первой лекции?
— Да.
— В почти пустой библиотеке?
— Она не была пустой.
— Шёл дождь?
Я посмотрела на мокрый жакет.
Одри схватилась за сердце.
— Боже.
— Прекрати.
— Пустая библиотека. Дождь. Молодой профессор. Спор о международном праве.
— Когда перечисляешь, звучит глупо.
— Наоборот. Как начало романа.
— Это не роман.
— Пока.
— Никогда.
— Почему?
Я посмотрела на неё так, будто ответ очевиден.
— Он мой преподаватель.
Улыбка исчезла с её лица.
Одри умела шутить, но чувствовала границы.
— Да, — сказала она спокойнее. — Это проблема.
— Это не проблема, потому что ничего нет.
— Тебе он понравился?
— Как преподаватель.
— Эмма.
— Что?
— Я спрашиваю не как преподаватель.
Я отвела взгляд.
На журнальном столике лежала программа курса, которую Одри оставила рядом с ноутбуком.
В верхней части страницы было напечатано:
Professor Ryan Sterling.
— Он умный, — сказала я.
— Я заметила.
— Спокойный.
— Тоже.
— И умеет слушать ответ, а не просто ждать, когда снова сможет говорить.
Одри молчала.
— Но это ничего не значит, — добавила я.
— Я не говорю, что значит.
— Ты думаешь.
— Я думаю, что ты впервые за долгое время встретила мужчину, который тебя заинтересовал.
— Интерес и влечение — разные вещи.
— Иногда.
— Всегда.
— Ты уверена?
— Да.
Слишком быстрый ответ.
Одри не стала спорить.
И это было хуже.
Она поднялась с дивана.
— Я оставила тебе пасту.
— Спасибо.
— В холодильнике.
— Хорошо.
Она остановилась в дверях.
— И, Эмма?
— Что?
— Будь осторожна.
Я нахмурилась.
— Нечего опасаться.
— Тогда осторожность не повредит.
Она ушла в комнату.
Я осталась одна.
Дождь продолжал стучать по окнам.
На экране ноутбука застыл кадр сериала.
В квартире было тепло.
Привычно.
Безопасно.
Я подошла к окну.
Город внизу сиял огнями. Машины медленно двигались по мокрым улицам. В отражении стекла я снова увидела себя.
И вдруг вспомнила его вопрос.
Кому вы пытаетесь доказать, что справитесь?
Себе.
Я всегда всё доказывала себе.
Что могу быть лучшей.
Что не нуждаюсь в помощи.
Что умею контролировать собственную жизнь.
Что ни один человек не способен нарушить порядок, который я выстраивала годами.
До сегодняшнего дня это было правдой.
Я знала Райана Стерлинга всего несколько часов.
Он не сделал ничего особенного.
Просто вошёл в аудиторию.
Задал вопрос.
Выслушал ответ.
И впервые за долгое время мне не хотелось выиграть спор как можно быстрее.
Мне хотелось, чтобы он продолжался.
Я прижала ладонь к холодному стеклу.
— Это просто первый день, — тихо сказала я.
Но даже мне самой это уже не показалось убедительным.
Комментарии