Ментовка / Слово Пацана / Турбо и ОЖП

Март девяностого года в Казани не просто наступил - он тяжелой, заскорузлой тушей улегся на промышленные окраины. Возле контрольно-пропускного пункта исправительно-трудовой колонии № 2 снег давно утратил белизну. Он насквозь пропитался мазутом, угольной сажей, соляркой и выхлопами заводских маневровых тепловозов. Эта черная, вонючая жижа не таяла на весеннем солнце, а разлагалась, липла к подошвам кирзовых сапог и намертво забивалась в рифление тяжелых рабочих ботинок.

Для бывшего лейтенанта милиции Надежды Соколовой каждое утро этих последних двух недель превратилось в сущий кошмар.

Болезнь - черноволосая девушка была твердо уверена, что с ней происходит именно болезнь, которая подкрадывалась на рассвете. Едва синеглазая девушка открывала глаза в тесной комнатушке коммуналки, к горлу подступал липкий, тошнотворный комок. Во рту стоял стойкий, противный вкус ржавого железа. Голова наливалась свинцовой тяжестью, а от резких движений перед глазами начинали кружить темные мушки.

Раньше Соколова выпивала кружку черного крепкого чая и наперевес с тяжелым ведром шла мыть заплеванные окурками лестницы КПП. Теперь же один только запах кипяченой воды или казенного мыла выбивал у нее землю из-под ног. В столовой хозблока, где Надежда выносила огромные баки с осклизлыми картофельными очистками и синими рыбными костями, ей приходилось до крови кусать губы, чтобы не сорваться прямо перед конвоирами. Вымороженный дух сырого сукна, едкие пары хлорамина, перемешанные с тяжелым ароматом дешевой махорки и перегара, въелись, казалось, прямо в ее кожу.

В тот вторник тошнота накатила с такой сумасшедшей силой, что бывший милиционер выскочила во двор хозблока, уткнулась лбом в ледяной, покрытый инеем угол кирпичной стены и тяжело, до слёз, зашлась сухими позывами.

- Ты чего? - проходя мимо, со злорадной ухмылкой бросил молодой сержант-внутренник с автоматом на плече. - Перепила с тоски или зэковская каша не зашла?

Надежда даже не подняла головы. Лишь сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Но внутри уже стучала ледяная, догадка. Это был не голод. И не отравление хлоркой.

Двумя часами позже, после конца смены, девушка стояла в холодном коридоре женской консультации на улице Декабристов. Сердце Соколовой заколотилось прямо в горле, на лбу выступил липкий, холодный пот. Ноги стали ватными. В узком коридоре консультации пахло гнилой капустой из соседнего овощного, промокшими драповыми пальто и дезинфекцией.

Вокруг толкались уставшие, замученные казанские женщины с серыми лицами - кто с авоськами, в которых звякали пустые кефирные бутылки, кто с орущими грудничками на руках.

- Соколова! Входить будете или мух ловить?! - рявкнула из дверей акушерка в халате с оторванной верхней пуговицей.

В кабинете пожилая гинеколог с равнодушным, обрюзгшим лицом проделала всё за пару минут.
Прошёл стандартный осмотр. Опрос.
Врачиха сдернула тальковые перчатки, бросила их в эмалированное ведро с хлорамином и застрочила перьевой ручкой на сером бланке из шероховатой бумаги.
- Держите, - она сунула Надежде бумажку с фиолетовым штампом. - Беременность подтверждаю. Что делать думаете? Направление на прерывание давать? Время пока есть, но затягивать не советую, потом только через комиссию.

Надежда смотрела на фиолетовые чернила: «Беременность, 3-4 недели». Листок жег пальцы, будто его вытащили из костра.
- Я...я решу, потом, - выдавила из себя черноволосая девушка и выскочила на улицу.

На крыльце ее снова накрыла волна острой, мучительной тошноты. Соколова прижала руку к животу.
В девяностом году, в нищей, голодной Казани, где за фирменную пайту «Адидас» или неправильный ответ на улице «ты с какого квадрата?» ломали ребра, а над головой висел позор вылета из органов. И от кого? От зэка. От «уличного» пацана, который мотает срок за колючей проволокой.
- Нет, - прошептала Соколова, глядя на проезжающий по улице ободранный трамвай. - Не в это время. Не в этой жизни точно

Разборка дома в тот же вечер превратилась в бойню.
На маленькой кухне коммуналки под сорокаваттной лампочкой, качавшейся на грязном шнуре, висел плотный дух подгоревшего лука, сушащихся на батарее портянок и сизого махорочного дыма. Нина Петровна пыталась поджарить на мутном подсолнечном масле куски размороженного минтая. Отец, Евгений Сергеевич, сидел за столом, подперев багровый висок мозолистым кулаком заводского мастера, и угрюмо листал скомканный номер «Советской Татарии».

Надежда вошла, даже не сняв драпового пальто. Руки ее леденели. Она молча подошла к столу, вытащила из кармана справку вместе с проверочными полосками и бросила их прямо на развернутую газету перед отцом.

- Это что еще за бумажки? - буркнул Евгений Сергеевич, сдвигая газету.
Он взял справку. Прищурился. Его глаза пробежали по фиолетовому штампу и кривым строчкам.

Секунда. Две.

Лицо отца налилось густой, страшной, гипертонической кровью. Вены на висках надулись, превратившись в синеватые жгуты. Челюсти сжались с таким хрустом, что Надя услышала его даже сквозь шипение рыбы на сковороде.

- Это... это что за дрянь?! - хрипло, давясь воздухом, выдохнул он.

- Женя, что там такое? - Нина Петровна подскочила, выхватила листок из его рук, пробежала глазами. Справка выпала из ее пальцев прямо на засаленный линолеум.
- Господи... Надя...

- От кого?! - взревел Евгений Сергеевич так, что в раковине зазвенели грязные кружки, а за перегородкой испуганно затихли соседи. - От того чёрта?! От бандита этого?! От заборного урки, который на зоне шишку давит?!

- От Валеры, - твёрдо глядя ему в глаза, ответила Надя. Голос бывшей лейтенантки звучал сухим, мертвым металлом, - Но ты можешь не орать. Я рожать не буду

В кухне повисла такая звенящая, вакуумная тишина, что стало слышно, как в коридоре скребутся тараканы.
- Рожать она не будет! - отец вскочил, обрушив деревянный табурет, - Да ты и так нас на всю Казань опозорила! Из милиции тебя с треском вышвырнули! С гопотой уличной спуталась! А теперь еще и это?! Вон! Слышишь?! Вон из моего дома!

Отец, тяжело дыша, рванул в их маленькую комнату. Внутри со страшно вытьем загремели дверцы старого шифоньера. Он начал остервенело вышвыривать вещи Нади прямо на крашеный сосновый пол: платья, форменные юбки без погон, свитера. Схватил из-под кровати потертый чемодан и начал ногами заталкивать одежду внутрь, утрамбовывая ее сапогами и задыхаясь от ярости.
- Собирайся! Иди к своему урке на свиданку! Пусть он тебе аборты оплачивает! - орал Евгений Сергеевич, выволакивая чемодан за ручку в коридор и толкая его ногой к выходу. - Не будет под моей крышей этой нагулянной грязи! Не для того я тридцать лет на заводе горбатился!

- Женя, стой! Ты что, с ума сошел?! Она же дочь наша! - Нина Петровна закрыла собой дверной проём. - Куда она пойдет ночью?! На мороз?!

- Пусть на теплотрассе живет! С собаками! - отец рванул ворот рубашки, пуговицы со звоном осыпались на пол. Он схватил с вешалки кепку и со всей дури дернул на себя входную дверь, - Живите как хотите в этом дурдоме! Пока она здесь - меня тут нет!

Дверь захлопнулась с таким грохотом, что с потолка коридора посыпалась штукатурка.

Нина Петровна бессильно опустилась прямо на чемодан и закрыла лицо руками, заходясь в глухих, надрывных рыданиях. Надежда же стояла у стены, бледная как мел, с абсолютно сухими глазами.
- Мам, встань, - тихо произнесла Соколова. - Не надо слез. Я всё правильно решила

- Наденька... - мать подняла опухшие глаза, - Но это же Валеркина кровь, твоя! Не бери грех на душу, милая! Мы справимся! Я на две смены встану, в гастрономе подрабатывать буду...

Черноволосая девушка горько и сухо ухмыльнулась:
- Мама, хватит сказок. Ты хоть понимаешь, про кого говоришь? Туркину этот ребенок не нужен. Ты думаешь, у нас там любовь до гроба была? Мы просто перешагнули через грань. Он - пацан с «улицы», у него в голове только его пацанские понятия, квадрат, авторитет да зона. Он там сидит за оружие и сопротивление. Ему сидеть еще и сидеть!

Надя шагнула к окну, за которым капало с карниза в тёмную казанскую грязь.
- Ты думаешь, зэк за решеткой обрадуется новости, что у него на воле лишний рот образовался? - с жестокой прямотой чеканила синеглазая девушка. - Да он от меня открестится в первую же секунду! Скажет, что нагуляла, пока он сидит, чтоб с себя все снять! Кому нужна девка с нагулянным ребенком? Он пацан молодой, у него на уме только как на зоне выжить да на волю выскочить, чтобы опять с пацанами по улицам шестерить. Зачем ему эта обуза? Я не буду плодить нищету, мам. Завтра полы в зоне помою, а в пятницу пойду к врачу

Нина Петровна видела этот ледяной, свинцовый блеск в глазах дочери. Надежда была папиной породы, ещё и милицейская закалка. Уперлась, не сдвинешь. Но когда Надя ушла в свою комнату и легла под байковое одеяло, мать села за кухонный стол. Достала из серванта двойной тетрадный листок в клетку, огрызок ручки и, кусая губы до крови, начала писать:

«Валерий, пишет тебе Надина мать, Нина Петровна.
Не так я думала с тобой познакомиться, зять.

Пишу тебе втайне от Нади. Она беременная. Срок маленький. Но она в полном отчаянии.
Говорит, что рожать не будет, что ты ее бросишь, что ребенок тебе не нужен и вы с ней вообще никто, мол не настолько ты ее любил, чтоб ответственность нести такую.
Отец узнал, скандал устроил, ее выгонял, сам ушел неизвестно куда. Надя записалась на прерывание на пятницу. Она совсем одна осталась.
Если ты мужчина нормальный, если ты правда ее любишь, то сделай что-нибудь. Напиши ей так, чтобы она поверила. Накажи ей ребенка оставить, заставь ее. Пообещай, что выйдешь, и не бросишь. Она только тебя одного и слушает.
Сделай так, чтобы внук или внучка у меня были. Молю тебя Бога ради.
Нина Петровна.»

Утром мать подкараулила у ворот колонии прапорщика-завхоза и сунула ему записку вместе с пятирублевой бумажкой:
- Туркину Валерию. Лично в руки. Срочно!

Турбо получил маляву ближе к концу смены на промзоне.

Он только что выключил обдирочный станок. Руки в мазуте, роба пропиталась металлическим дымом, пальцы гудели от усталости. Узнав от дневального, что пришла малява снаружи, да еще от матери Нади, Турбо мгновенно напрягся.

Парень отошел в дальний угол цеха, к голым кирпичным стенам, и развернул листок.
Когда зеленые глаза Валеры пробежали по строчкам о беременности, аборте на пятницу и о том, что Надя считает, будто она ему не нужна - его не просто затрясло. Внутри у него будто взорвалась граната.

Первое, что накрыло Туркина, это не отцовская радость. Это был дикий, сумасшедший, удушающий страх.
«Всё... - пронеслось в его голове, и во рту стало горчично-горько. - Конец. Жизнь окончательно под откос пошла»

Он замер, уставившись в масляный пол. Валера ведь даже не надеялся, что Соколова будет его ждать. Ну погуляли, ну закрутило их в казанском замесе, но он-то зэк теперь. Ему мотать срок. Он думал, она найдет себе нормального мужика, чистого, без статьи, вернется в свою милицию или уедет из этой проклятой Казани. А тут - малой

«Какая мне семья?! Какой ребенок?! - панически думал кудрявый парень, сжимая маляву. - Я за колючкой! У меня в кармане два рубля и засаленная роба! На улице девяностый год, пацанов на квадратах каждый день в цинковые гробы пакуют! Каким отцом я буду?! Чем я их кормить буду, зэковской пайкой?! Они же там с голоду подохнут в своей коммуналке! Можешь... может, реально ей аборт сделать? Не будет мучиться»

Мысль об аборте показалась ему логичной, спасительной... и в ту же секунду невероятно мерзкой, грязной, предательской.

Если она сделает аборт - всё. Ничего между ними больше не будет. Она сотрет его из жизни, как стерла милицейскую форму. А он останется гнить на этой шконке до конца срока, осознавая, что спустил собственного первенца в больничное ведро, потому что струсил.
- Сука-а-а! - взревел Турбо от безысходности и со всей дури обрушил голый кулак на красную кирпичную стену цеха.

Удар. Еще удар.

Кирпичная крошка брызнула в стороны. Костяшки пальцев моментально лопнули, содралась кожа, по фалангам полоснула алая кровь. Но парень ничего не чувствовал. Он стоял, уткнувшись лбом в холодный кирпич, и тяжело, рвано дышал, оставляя кровавые отпечатки на стене.

- Ты чего стену ломаешь, дурной? - раздался сзади глухой, прокуренный голос.
Рядом опустился Седой. На его синих от наколок пальцах дымилась самокрутка из газетного обрезка. Он посмотрел на разбитую руку Турбо, потом на смятую маляву.
- Баба? - коротко спросил старик, - Чё, ждать отказалась?

- Баба... - прохрипел Валера, не поворачивая головы, - Беременная. Скинуть хочет. Говорит, я зэк, ребенок мне не нужен, кормить нечем... Да и я сам... Чего я ей дам отсюда? Я же на шконке сижу. Может, пусть скинет? Так всем проще будет

Седой затянулся едким дымом, медленно выпустил сизую струю и вдруг резко, со всей силы, ударил Турбо ладонью по затылку.

- Ты че, дед?! - взвился Валера, разворачиваясь.

- А то, что ты сопля! - отрезал Седой, и в его желтоватых глазах блеснул жестокий ум. - Баба боится - это понятно. У нее гормоны, жизнь снаружи - сама знаешь, какая херня. Но ты-то пацан или хрен с горы?! Ты мужик или шкура подзаборная?!

Седой схватил Туркина за ворот робы и притянул к себе:
- Если ты сейчас слабину дашь, если разрешишь ей твоего малого убрать - ты не пацан больше. Ты пустое место будешь. Ты сам себя сотрешь. Она это сделает, слышишь? Обязательно сделает. А потом всю жизнь на тебя как на предателя смотреть будет. В рожу твою бесстыжую плевать. И ты сам себе этого никогда не простишь. Будешь до седин помнить

- Да что я могу отсюда?! - рявкнул Турбо.

- Слово ты ей дай! - твёрдо чеканя слова, сказал старый зэк. - Напиши ей маляву такой силы, чтоб у нее ноги подкосились! Накажи ей, понял? По-пацански накажи! Чтобы знала: ты - стена. Ты мужик, даже если ты сейчас в робе. Скажи, что выйдешь - зубами землю грызть будешь, а ее и малого поднимешь! Из-под земли деньги достанешь, но прокормишь! Держи фасон. Семья - это единственное, ради чего вообще стоит этот срок мотать и человеком оставаться. Меня послушай. Я третий срок мотаю, и человеком остаюсь. Ради жены с детьми. И мотаю потому - что им на жизнь зарабатывать пытался. Не себе

Турбо смотрел на старого уголовника. Дикая паника в голове начала уступать место суровой, злой, непоколебимой уверенности.

- Дай бумагу - процедил парень, вытирать кровь с руки о робу.

В бараке второго отряда Турбо сидел на нижней шконке. Ручка в его окровавленных пальцах ходила ходуном, давя на тетрадный листок до дыр:

«Надя, Соколова моя.
Узнал я всё. Мать твоя написала. Слышь, ты что это удумала, а? Какое еще «не рожать»? Какое «не нужен»?
Ты у меня баба сильная, лейтенантская закваска, я тебя знаю. Не смей даже думать про такую тупость. Я не шкура, чтобы от своего ребенка отказываться.
Надька, я клянусь тебе всем, что у меня есть, пацанским словом клянусь, я выйду и всё сделаю. Поженимся, как положено, по-людски. Пусть не пышно, но по-людски. Я заработаю, я пахать буду день и ночь, под землю влезу, но у моего ребёнка всё будет.
Оставь малого, прошу тебя. Это мой единственный смысл здесь сидеть и не скурвиться.

И это, слышь, Соколова... Задержись во вторник после обеда у окна в длинной столовой хозблока. Наш отряд туда на уборку заменят около трёх часов дня. Я приду. Просто увидеть тебя хочу, посмотреть через стекло, как ты там.

Держись.»

На следующий день бывший лейтенант получила письмо в холодном коридоре КПП. Прапорщик незаметно сунул ей бумажный треугольник.
Девушка спряталась в туалете хозблока. Когда синеглазая девушка читала эти ломаные, агрессивные, но полные дикой мужской верности строчки, слезы капали прямо на бумагу. Ледяная паника растаяла. На ее место пришла тихая, суровая гордость.
В тот же вечер на кухне коммуналки Надежда написала ответ:

«Я получила твоё письмо. Я оставила. В пятницу ни к какому врачу я не пойду. Я отменила запись.Ты только держись там. Береги себя. Мне нужен ты живой и здоровый.
Во вторник в три часа дня я буду стоять у крайнего окна в длинной столовой хозблока.
Соколова.»