Ментовка / Слово Пацана / Турбо и ОЖП

Вторник.

Надежда проснулась за час до будильника, не от шума, не от холода и даже не от привычной утренней тошноты, а от собственного сердца.

Оно билось часто и гулко, будто кто-то заперся у неё внутри и колотил кулаком в тонкую грудную клетку. Соколова лежала неподвижно, глядя в потолок. В сером рассветном сумраке лопнувшая штукатурка над кроватью складывалась в карту какой-то неизведанной страны: белёсые материки, тёмные трещины-речки, длинный обрыв у самого угла.

Когда-то Надежда любила рассматривать этот потолок перед сном. Теперь она знала каждую трещину наизусть.
За окном ещё держалась ночь. Фонари во дворе светили редкими желтыми пятнами, но снег уже начинал сереть. На проводах висела мутная влага. С крыш тяжело капало, крупно, лениво, с одинаковыми паузами. Внизу, у мусорных баков, ветер гонял клочья бумаги, обломанный картон и пустую консервную банку. Та перекатывалась по асфальту и время от времени ударялась о бордюр с глухим металлическим звоном.

Сегодня вторник.

Сегодня она увидит его.

Эта мысль возвращалась снова и снова, как припев в песне, заевшей на кассетном магнитофоне.

Сегодня она увидит его.

Не в письме. Не в короткой записке, переданной чужими руками. Не в мутном воспоминании, которое с каждой неделей заключения становилось всё менее надёжным. Она увидит его настоящего - осунувшегося, уставшего, наверняка злого и невыспавшегося, в серой робе, под конвоем.

Но настоящего.

Надя повернулась на бок и осторожно положила ладонь на живот. Он оставался почти плоским. Иногда ей казалось, что там ничего нет, кроме страха и собственной разыгравшейся фантазии. А потом накатывала тошнота, кружилась голова, становилась тесной одежда, и сомнения отступали
Надежда закрыла глаза.

Она пыталась представить, что скажет ему при встрече. Но разговор был невозможен. Между ними будет толстое грязное стекло, двор, конвой и, скорее всего, несколько десятков метров, которые нельзя пересечь. Даже если бы разрешили подойти ближе, им всё равно не дали бы поговорить. В зоне за каждое лишнее движение могли прицепиться. За попытку задержаться - отправить обратно. За слишком долгий взгляд - сделать замечание.
Но ей и не нужен был разговор.

Ей нужно было увидеть, что он жив.
И чтобы он увидел её.

Соколова встала ещё до звонка будильника. Железная кровать отозвалась тонким скрипом. В соседней комнате кто-то сонно кашлянул, потом за стеной послышалось раздраженное:
- Да выключите вы воду, а?! С утра уже льется!

Надежда накинула на плечи старую шерстяную кофту и прошла в общий коридор. В коммуналке пахло вчерашней капустой, мокрыми тряпками и перегаром. На кухне под остывшей плитой дремала соседская кошка. У батареи сушились чьи-то носки, а на подоконнике стояла трехлитровая банка с мутной водой.

Она умылась ледяной водой. Кран плевался ржавыми каплями, потом зашумел тонкой струйкой. Надя несколько раз плеснула водой в лицо, вытерлась вафельным полотенцем и подняла глаза на зеркало.

Зеркало было маленьким, овальным, с темными пятнами по краям.
В нём отражалась женщина, которой она ещё не успела стать, и девушка, которой уже почти не оставалось.

Лицо побледнело. Под глазами лежали синеватые тени. Скулы обозначились сильнее, губы потрескались. Волосы, обычно собранные в хвост, выбились у висков.
Но глаза были живыми.
В них впервые за долгое время не стояла одна только обреченность.
- Ну что ты, Соколова, - тихо сказала Надежда своему отражению. - Не развались раньше времени. До трех часов доживи

Она сама услышала в голосе прежнюю командирскую интонацию и почти усмехнулась.

Переодевалась девушка тщательно, хотя одежда была той же самой, серая рабочая роба, выстиранная до жесткости, ватная кофта и тяжелые ботинки с забившейся в подошвы черной грязью. Надя долго разглаживала ладонью ворот, поправляла пуговицы, вытряхнула из кармана прошлогоднюю крошку и положила туда письмо.

Письмо было сложено вчетверо. Бумага успела размягчиться по сгибам, края начали пушиться. Надежда несколько раз перечитывала его за последние дни, но всё равно знала строки не только глазами, наизусть, кожей.

«Не смей даже думать...»
«Я выйду и всё сделаю...»

Иногда эти слова пугали её. В них было слишком много Валериной горячности, слишком много обещаний, которые легко произнести ночью на шконке и очень трудно выполнить в настоящей жизни.

Но сегодня Надя не хотела думать о том, что будет потом.

Сегодня был только вторник.

На кухне Нина Петровна уже ставила чайник. Мать почти не спала после очередного разговора с мужем. Евгений Сергеевич ночью так и не вернулся. Соседка утром сказала, что видела его у гаражей, сидел на ящике, курил и ругался сам с собой.

- Поешь хоть, - попросила Нина Петровна, доставая из шкафа блюдце с двумя кусками подсохшего ххлеба
- Я яйцо сварила.

- Не полезет.
- Надь...
- Мам, правда. Не могу.

Мать задержала на ней взгляд:
- Сегодня же?

Надежда кивнула.
- В три.

Нина Петровна перекрестилась, хотя в коммунальной кухне не было ни икон, ни привычного домашнего уюта. Только облупленная стена, жестяная раковина и окно, за которым мартовское утро медленно вылезало из тьмы.
- Бог даст, всё хорошо будет
- Бог тут ни при чем, - тихо ответила Надежда. - Он сам сказал, что придет.

Она надела пальто, затянула шарф и вышла в подъезд.
На лестнице было скользко. Из щелей между ступенями тянуло холодом, возле почтовых ящиков лежал чей-то разбитый фонарь. Надя спустилась на улицу и некоторое время стояла под козырьком, глядя на серый двор.

Ветер пах мокрым углем.
Город просыпался нехотя. У остановки уже толпились люди: женщины с авоськами, рабочие в темных бушлатах, школьники в одинаковых шапках. Кто-то ругался, что автобус снова не пришел. Кто-то держал под мышкой пластиковый пакет с апельсинами - редкой, почти праздничной роскошью.
Надежда заняла место у самого края остановки и стала ждать.

В автобусе было тесно.
Пассажиры давили друг друга плечами, от пальто и влажных шарфов стоял тяжелый дух. За окнами проплывали промышленные окраины: серые корпуса заводов, трубы, бетонные заборы, черные пустыри и редкие яркие пятна вывесок. Казань казалась огромным, промокшим механизмом, который продолжал работать по привычке, хотя давно уже начал разваливаться.

Возле зоны Надя вышла раньше, чем обычно. До начала смены оставалось больше получаса.
Охранник на КПП посмотрел на нее с подозрением:

- Рано припёрлась.
- Работаю здесь, - сухо ответила Соколова.
- Все тут работают.

Он хотел сказать что-то еще, но передумал. Надежда прошла внутрь, взяла в хозблоке ведро, щетку и серую ветошь.

В длинной столовой было пусто. Через высокие окна внутрь попадал мутный свет. Столы стояли рядами, накрытые перевернутыми табуретами. На стенах белели выцветшие плакаты о дисциплине и производственной санитарии. У дальней стены висел листок с меню, написанный фиолетовой ручкой: «Щи, каша гречневая, компот». Кто-то рядом карандашом приписал: «Если доживем».

Надя поставила ведро и принялась мыть пол.
Первые полчаса она работала быстро, почти зло. Вода в ведре моментально становилась мутной, тряпка оставляла за собой серые разводы. Она несколько раз меняла воду, хотя никто не требовал от нее такой чистоты. Просто руки должны были быть заняты.

Если остановиться, мысли сразу возвращались к окну.
К трем часам.
К его лицу.
К тому, каким он станет, увидев её.

Соколова прошлась по столовой вдоль стен, потом вымыла проход между рядами. Наклонилась под столами, достала засохшую картофельную кожуру, несколько окурков и комок грязной бумаги. На одном из подоконников обнаружила глубокую царапину. Провела по ней пальцем и почему-то подумала, что Валера наверняка заметит её первым, не стекло, не двор, не конвой, а именно царапину на подоконнике. Он всегда замечал то, на что другие не смотрели.

Около девяти в столовую пришла заведующая хозблоком, сухая женщина с красными руками и вечной спешкой в движениях.

- Соколова, коридор у штаба потом пройдешь. После обеда сюда людей поведут, чтоб не было свинарника.

Надя выпрямилась:
- Поняла.
- И окна протри.
- Хорошо.

Заведующая посмотрела на нее внимательнее:
- Ты чего бледная? Опять желудок?
- Нормально всё.
- Нормально у вас теперь только в морге, - буркнула женщина и вышла.

Надя снова взялась за тряпку.
К одиннадцати утра тошнота вернулась. Она почувствовала ее по знакомой слабости в коленях и металлическому привкусу во рту. Сначала девушка попыталась перетерпеть, но запах вчерашних щей из кухни ударил в нос так резко, что пришлось выбежать в коридор.

В туалете она долго стояла над раковиной, тяжело дыша. Кожа на руках после хлорамина стала сухой и красной. На пальцах появились мелкие трещины.

- Держись, - прошептала Надя, глядя на свое отражение в маленьком мутном зеркале. - Только не сейчас

Она прополоскала рот, умылась и вернулась к работе.
На обед девушка не пошла.
Ей предложили миску жидких щей, но одного запаха капусты хватило, чтобы желудок снова скрутило. Надя отодвинула миску и вышла в пустой коридор. Там было холоднее, чем в столовой. Сквозь окна тянуло от стекол, между рамами лежала пыль.
Она встала у того самого крайнего окна.

До встречи оставалось еще почти два часа.
В полдень двор за окном был почти пуст. По асфальту носились клочья промокшей бумаги. У дальнего забора стоял трактор с поднятым ковшом, весь в засохшей глине. За ним виднелась вышка с караульным, который время от времени поворачивал голову.

Надя пыталась читать старую газету, найденную на столе, но не запомнила ни одной строчки. Буквы расплывались. Она снова и снова смотрела на настенные часы.

12:18.

Секундная стрелка двигалась, но время будто застряло в коридоре.
Надя достала из кармана Валерино письмо. Развернула, прочитала, сложила. Через несколько минут снова развернула.

Она уже знала, что Турбо напишет. Знала, как он начнет, резко, с ругани, будто пытается спрятать страх за привычным пацанским наездом. Знала, что потом обещания станут серьезнее. Сначала лез напролом, а потом, когда дело касалось по-настоящему важного, говорил тихо и очень прямо.

«Я выйду».

Она верила ему. Не потому, что была уверена в легкой жизни после зоны. Не потому, что верила обещаниям вообще. В девяностом году обещания стоили дешевле пачки дешевых сигарет.

Она верила потому, что знала, как он смотрел на нее в последний раз перед арестом.
Тогда Валера стоял весь в мокром снегу, с разбитой губой и чужой кровью на рукаве. Он мог убежать. Наверное, мог. Но остался, потому что не хотел оставлять ее одну после той драки. Его увезли через двадцать минут.
Соколова помнила, как он сидел в милицейской «буханке», прижав ладонь к стеклу.

Точно так же, как сегодня должен был прижать ее к окну.

В час дня в столовую вошли две женщины из кухни. Они принесли баки, переговаривались вполголоса, ругали начальство, цены и «этих уголовников, которым мяса больше дают, чем нормальным людям».

Надя делала вид, что занята подоконником.
- Соколова, ты чего там застыла? - спросила одна из кухонных работниц.
- Грязь оттираю.
- Да она там с позавчера, не ототрешь.
- Ототрется.

Женщина посмотрела на нее, пожала плечами и отвернулась.
Надя продолжала тереть подоконник уже чистой тряпкой. Дерево стало влажным и светлым. На стекле остались мутные дорожки, которые она протерла краем рукава.

В 13:40 она почувствовала, что руки начали дрожать.

В 14:00 часы пробили два.

Надя вздрогнула от каждого удара.

Она убрала ведро к стене, расправила ветошь, снова поправила ворот серой робы. В кармане лежало письмо. Девушка провела пальцами по сложенной бумаге и глубоко вдохнула.

- Не кисни, лейтенант, - тихо сказала она себе. - Он придет.

В 14:20 во двор вошла конвойная машина.

Надя отступила от окна, чтобы не привлекать внимания. Машина остановилась у служебного корпуса, из нее вышли двое сотрудников и несколько заключенных в серых робах. Это был не второй отряд.

Она заставила себя не смотреть.

В 14:35 мимо столовой прошел прапорщик. В руке он держал связку ключей. Надя заметила, как он коротко взглянул на нее, но ничего не сказал.

В 14:45 у дальнего корпуса появилась группа заключенных. Сначала Надя увидела конвой, затем серые фигуры.

Сердце ударило так сильно, что у нее перехватило дыхание.

Она подошла к окну.

И сразу поняла, что это не он.
Надежда отступила на шаг, прижала ладонь к груди. В горле стоял сухой комок.
«Он может не прийти».

Причин было слишком много: сменили маршрут, передумали, заметили письмо, наказали отряд, вызвали его на работу, прапорщик не успел передать записку...

В 14:50 она уже почти убедила себя, что всё сорвалось.

В 14:52 двор снова ожил.
Из-за угла административного корпуса вышла еще одна группа. Конвой двигался медленно, не торопясь, переговариваясь между собой. Заключенные шли цепочкой, опустив головы.

Сначала Надя увидела знакомую походку.

Валера всегда ходил немного пружинисто, с едва заметным наклоном вперед, будто в любой момент мог сорваться с места. Даже в робе, даже под конвоем его нельзя было спутать ни с кем.
Туркин шел третьим с конца.
На правой руке у него была повязка. Лицо казалось осунувшимся, под глазами залегли темные тени. Кудри выбились из-под кепки. На скуле темнел свежий синяк.

Но это был он.
Надя уперлась ладонью в подоконник.

Валера заметил ее не сразу.
Он шел, глядя под ноги, потому что конвойный несколько раз резко одергивал строй. Во дворе лежала грязная снежная каша, и ботинки скользили. Турбо чувствовал, как под повязкой ноет разбитая рука. Костяшки распухли, пальцы плохо сгибались, но он не жаловался.
Всю дорогу к хозблоку парень прокручивал одну и ту же мысль:
«Только бы увидеть. Только бы не отвернулась».

После наказа Седого и послания Наде он несколько раз пожалел о том, что написал слишком жестко. Может, напугал ее. Может, давил. Может, надо было сказать иначе - не приказать, не наехать, а просто попросить.

Но как писать о страхе, если всю жизнь учили не показывать слабину?
На половине пути Турбо поднял глаза.

У крайнего окна стояла Надя.
Он узнал ее мгновенно, хотя она была в серой робе и за мутным стеклом. Узнал по прямой спине, по темным волосам, по тому, как она держала руки, спокойно только с виду.

На мгновение Валере показалось, что двор провалился.

Гул шагов, скрип снега, голоса конвойных - всё отошло куда-то далеко. Осталось только стекло и ее лицо.
Надя выглядела измученной. Еще худее, чем в памяти. Под глазами - тени, губы бледные, волосы собраны кое-как. Но она стояла. Не спряталась, не ушла, не отвернулась.
Она ждала его.
Турбо сбился с шага.

- Эй, давай ровнее! - резко бросил конвойный.

Валера не ответил. Он смотрел только на Соколову.
Надежда медленно подняла ладонь и прижала ее к стеклу.
Туркин остановился напротив.
Расстояние между ними было меньше метра, но казалось огромным. Между ладонями, холодное грязное стекло, между жизнями - бетонные стены, колючая проволока, срок, чужие приказы и целая страна, которая разваливалась прямо под ногами.

Валера поднял свою руку.
Пальцы были сбиты, на повязке проступило небольшое темное пятно. Он прижал ладонь к стеклу напротив ее руки.
Надя почувствовала холод, но ей показалось, что через стекло до нее дошло тепло.
Губы Валеры шевельнулись.
Она не слышала слов, однако поняла.
«Жива?»

Надя кивнула.
Он снова спросил глазами: «Точно?»

Она улыбнулась - едва заметно, только одним уголком губ.
Турбо посмотрел вниз, на ее живот. Под серой робой пока почти ничего нельзя было увидеть, но он всё равно заметил. Или ему просто хотелось заметить.
В его лице что-то изменилось. Исчезла жесткость, с которой он держался перед конвоем. Зеленые глаза стали растерянными и почти мальчишеским.
Валера замер.

Соколова медленно кивнула.
Он прикрыл глаза на секунду, а потом снова посмотрел на нее.

Надя кивнула еще раз.
У Турбо дернулось лицо. Он отвернулся, будто пряча эмоцию, но поздно.

Надя увидела, как он сжал челюсти, как резко втянул воздух.

Конвойный шагнул к нему:
- Туркин! Давай, не стой!
Валера не двинулся.
- Я сказал, пошел!
Конвойный схватил его за плечо и дернул назад.

Турбо наконец оторвал ладонь от стекла. Но прежде чем уйти, быстро поднял два пальца - короткий пацанский знак.
«Держись».

Надя ответила тем же движением.

Группа двинулась дальше.
Туркин прошел несколько шагов, затем резко обернулся. Конвойный снова дернул его за плечо, зло что-то сказал, но Валера уже успел увидеть, что Надя всё еще стояла у окна.
Он ударил себя кулаком по груди - один раз, коротко.
«Я здесь».

Потом его увели за угол.
Надежда продолжала смотреть на пустой двор еще несколько минут. Ветер гонял по асфальту темные клочья бумаги. За дальним забором поднимался дым. Где-то лязгнула железная дверь.
Она не плакала.
Слезы пришли позже - когда она вернулась к ведру и увидела на мокром подоконнике отпечаток его ладони. Небольшой, смазанный, с темным пятном крови возле края.
Надя коснулась этого места кончиками пальцев.

- Дурак... - прошептала она.
Потом достала из кармана письмо, которое прапорщик успел передать ей перед встречей. Листок был сложен в маленький треугольник.
Она развернула его.

«Соколова.
Если увидела - значит, всё нормально. Я тебя видел. Ты держишься. Молодец.
Я сначала думал, что всё кончено. Что ты не станешь ждать и я тебе жизнь сломал. А теперь понял: нам отступать некуда.
Ты только себя береги. Мелкого тоже. Я буду ждать каждого твоего письма.
И не думай, что я тебя брошу. Я выйду.»

Надежда перечитала записку дважды. Потом аккуратно сложила ее обратно и спрятала во внутренний карман робы.

Оставшийся день прошел странно.

Работа никуда не делась. Нужно было вымыть пол в коридоре, вынести бак с кухонными отходами, оттереть жирные пятна возле плиты и протереть лестницу у служебного входа.
Заведующая дважды сделала ей замечание:
- Соколова, ты чего зависаешь? Тряпка в руках, а сама в облаках.
- Работаю.
- Ты не работаешь, ты следы от ботинок по кругу размазываешь.

Надя посмотрела на пол. Действительно, она уже несколько минут водила щеткой по одному месту.
- Сейчас исправлю.

- Исправь. И не улыбайся там сама себе, люди подумают, что совсем свихнулась.

Когда заведующая ушла, Соколова позволила себе улыбнуться снова.
Внутри нее было тепло.
Не спокойствие, до спокойствия было далеко. Жизнь не стала легче за один взгляд через грязное стекло. Отец не вернулся, денег не прибавилось, Валера оставался заключенным, а срок никуда не исчез. Впереди были месяцы ожидания, тяжелая беременность, коммуналка, сплетни и неизвестность.
Но теперь у этой неизвестности появилось лицо.
Валерино лицо.
В пять часов, когда смена закончилась, Надя долго мыла руки. Хлорамин въелся в кожу, ногти стали белыми и ломкими. Она вышла через КПП, надела пальто и направилась к остановке.
На улице уже темнело. Снег снова пошел мокрой крупой. Он падал на волосы, таял на воротнике, стекал за шиворот.
Надежда шла медленно, придерживая пальто на животе. В витрине закрытого магазина она увидела свое отражение - серое, худое, уставшее, но уже не такое потерянное.

На остановке рядом ругались двое подростков.
Один был в широкой спортивной куртке, второй - в короткой дубленке и белых кроссовках, давно потерявших первоначальный цвет.
- Ты с какого квадрата, спрашиваю? - процедил тот, что в дубленке.
- Не твоё дело.
- А ты не борзей.
Надя не стала оборачиваться. В прежней жизни она бы автоматически оценила расстояние, количество участников, возможное оружие, пути отхода. Теперь просто крепче сжала ручку сумки и отошла ближе к женщине с ребенком.
Город продолжал жить своими правилами.

Автобус пришел переполненный. Надя едва протиснулась внутрь. Ей уступили место только на третьей остановке - пожилой мужчина, заметивший ее бледное лицо - списал всё на её плохое самочувствие, поднялся и молча отступил к двери.

За окнами тянулась вечерняя Казань. Горели вывески, мигали редкие витрины, в темных дворах светились окна коммуналок. Где-то люди ужинали, ругались, смотрели телевизор, ждали мужей с работы. Где-то так же, как она, считали деньги до зарплаты.
А за высоким бетонным забором сидел Валера.

Надя не знала, чем он сейчас занят. Может, его уже вернули в барак. Может, он спорит с кем-то из пацанов, делает вид, что всё ровно. Может, сидит на своей шконке и смотрит в маленькое окно под потолком.

Она почти видела его. Валера сидит, согнувшись, локти на коленях. Седой курит у двери. Кто-то играет в домино. В бараке пахнет мокрой робой, табаком и кипятком. А Турбо молчит и думает о ее ладони на стекле.

Когда Надя вошла в коммуналку, мать уже ждала ее на кухне. На плите остывала картошка, рядом стояла кружка чая.
- Увидела? - спросила Нина Петровна.
Надежда кивнула.
- Как он?
Соколова сняла пальто, повесила его на крючок и только после этого ответила:
- Худой. Руку разбил.
- Господи...
- Ничего. Живой
- Вы разговаривали?
- Нет. Через стекло.
Мать смотрела на нее, не решаясь задать следующий вопрос.

Нина Петровна закрыла лицо руками. На этот раз она плакала тихо, без прежней паники.
- Мам, не реви.
- Я не от горя, Наденька
Мать поднялась, обняла дочь. Надежда сначала стояла неподвижно, потом прижалась лбом к ее плечу.
- Мы справимся, - сказала Нина Петровна.

Надя промолчала. Отец всё же вернулся поздно ночью.
Дверь открылась около часа. Евгений Сергеевич вошел тяжело, держась за стену. От него пахло водкой, табаком и мокрой шерстью. Он долго не мог попасть ключом в замок, потом всё-таки распахнул дверь и замер в коридоре.
Нина Петровна вышла к нему:
- Разувайся. Соседей перебудишь
- А где она? - глухо спросил он.
- В комнате.
- Выгнал же
Евгений Сергеевич посмотрел на чемодан, который снова стоял под кроватью. Его лицо дернулось.
- Я сказал - не будет она тут жить.

Из комнаты вышла Надя. Она уже переоделась в ночную рубашку, но не выглядела сонной. В руках у нее было письмо Валеры.
Отец увидел бумагу:
- От него?
- Да.
- Он хоть знает?
Надя подняла глаза:
- Теперь знает.
- И что? Обрадовался? Письмами тебя кормить будет?
- Увидел меня сегодня.
- Через стекло? - Евгений Сергеевич горько рассмеялся. - Вот и вся ваша семья. Через стекло, через забор, через казенный конверт.

- Зато он пришел, - тихо сказала Надя.

Отец замолчал.
В этих словах не было крика. От этого они прозвучали тяжелее.
- Я не просила тебя понимать, - продолжила Соколова. - Но и унижать меня больше не позволю. Я останусь здесь до его освобождения. Родится ребенок - будем жить. Не хочешь видеть - не смотри

- А если он тебя бросит?

Надежда сжала письмо:
- Тогда сама подниму.
- Все вы такие умные, пока жизнь не прижмет.
- Жизнь уже прижала как могла, хватит
Отец отвернулся. Долго стоял в коридоре, глядя на облупившуюся стену. Потом снял кепку, бросил ее на тумбочку и ушел в свою комнату, не сказав больше ни слова.

Нина Петровна выключила свет на кухне.
В комнате Надежды было темно. За окном горели фонари зоны. Их свет ложился на стекло мутными желтыми полосами. Между этими полосами виднелись вышки, проволока и кусок черного неба. Надя села на кровать, достала письмо и положила его рядом с подушкой.

Потом медленно сняла тапки, легла и накрылась одеялом. Валера сейчас, наверное, тоже лежал на своей шконке.
Между ними были стены.
Но сегодня стены не казались бесконечными. Где-то далеко, в промзоне, загудел ночной тепловоз. Его низкий голос прошел через темный город, через заводские корпуса, заснеженные дворы и бетонные стены колонии.

Надя закрыла глаза.

И впервые за много месяцев уснула с ощущением, что не одна.