Чужая полоса (ПРИОСТАНОВЛЕНО)

На рассвете, когда первые бледные лучи солнца пробили плотный туман над рекой Чарльз, Крис Миллер медленно закрыл священную книгу. В его израненной душе воцарилась страшная, ослепительная и пугающе прекрасная тишина. Вся его былая портовая злость переплавилась в чистый, неуправляемый огонь великого духовного искупления. Он больше не чувствовал себя атеистом со спортивного блока.

Он встал посреди комнаты, повернулся лицом к востоку, как было указано в чертежах Сальмы, и его широкие плечи в кожаной куртке судорожно задрожали от лавины подступивших слез искренней, великой веры. Крис плавно поднял свои забитые татуировками ладони к небу, заглядывая в самую глубину своей очистившейся души, и его певучий, сорванный от ночного чтения голос твердо и чисто произнес слова священной Шахады.

АльхамдулиЛлях!!

Он произнес эти великие слова свидетельства перед Всевышним, полностью сдавая свою жизнь и своё эго под защиту Творца. С этой секунды его старая полоса движения была стерта навсегда. Крис Миллер стал мусульманином ради Аллаха, обретая свой долгожданный, чистый воздух вопреки всему проклятому Бостону. На его разбитых губах появилась легкая, робкая улыбка невероятного мужского счастья - теперь он был готов стать истинным, чистым и невидимым щитом для Ханифы Мирай, оберегая её платок без единого нарушения веры, без харама и грязных интриг.

Ханифа в это самое утро зашла в 204-й кабинет литературы Центральной школы Бостона. На ней было строгое черное платье и темно-синий шифоновый хиджаб. Она села за парту, упрямо держа дистанцию и включая тотальное отрицание пустой третьей парты Даниэля Вэнса. Её бунтарское сердце по-прежнему открыто и глубоко любило Криса, но она еще не знала, какое великое чудо произошло этой ночью на третьем пирсe.

Шквальный ветер Атлантики гнал по бледному небу рваные иссиня-черные тучи, а из окон 204-го кабинета литературы открывался вид на парковку, залитую ледяными лужами. В школьных коридорах воцарилась душная, пугающая тишина - одиннадцатый класс в оцепенении ждал, чем закончится затяжной раскол портовой банды.

Ханифа Мирай плавно зашла в класс ровно со звонком. Её царственная осанка, подчеркнутая строгим закрытым платьем графитового оттенка, оставалась монолитной. На её голове безупречно, булавка к булавке, сидел темно-синий шифоновый хиджаб, полностью скрывающий шею и волосы - священный щит её веры. Её лицо слоновой кости выражало идеальное, хрустальное самообладание. Она уверенно прошла в конец лекционного ряда и села за парту к Эмили Кларк, упрямо игнорируя мертвую зону пустой третьей парты у окна.

Крис Миллер зашел в кабинет литературы следом за ней. Портовый хулиган со спортивного блока полностью изменился после выписки. На его бледной скуле темнели свежие шрамы после драки в доках, но его лисьи глаза больше не сочились ядовитой злостью или цинизмом. На нем была чистая куртка, движения стали спокойными, лишенными прежнего наглого пафоса. Крис демонстративно прошагал через весь класс и сел по левую руку от Ханифы, занимая свою полосу движения для защиты её границ. Эмили испуганно вздрогнула, её веснушчатое лицо вытянулось от шока, а фенечки на запястьях панически затрещали в гробовой тишине класса. Ясмин Фарах прижала ладони к губам.

Едва мистер Харрис отвернулся к доске, начиная лекцию по драме, Крис Миллер наклонился к Ханифе. Он строго выдерживал бесконтактную дистанцию в два шага, полностью исключая любой харам и уважая её кавказские границы. Его прерывистое дыхание едва коснулось края её темно-синего платка, а на его лице появилась робкая, пугающе искренняя улыбка.

Он тайно без харама сообщает ей великую новость о том, что он принял ислам ради Аллаха. Каждое его слово падало в тишине последней парты со звуком тающего льда, обнажая его великое духовное искупление.

- Ханифа... - пугающе тихо, сорванным на хриплый шепот голосом произнес Крис, и его лисьи глаза впились в её шоколадные зрачки со священным трепетом. - Моя старая полоса движения стерта. Всю прошлую ночь я не спал, читал книги Корана, которые дала мне Сальма в больнице. Твоя вера, твоя святость... они перепахали моё выжженное нутро. Ради Аллаха... я принял ислам, Ханифа. АльхамдулиЛлях. Я произнес слова Шахады на рассвете у себя в боксе. С этой секунды я мусульманин. Я выжгу весь этот порт, но буду защищать твой хиджаб на этой Кембриджской трассе как твой брат по вере. Твой капкан шантажа закрыт навсегда.

Ханифа застыла на месте, её бледное лицо слоновой кости исказилось от дикого, парализующего шока. Крупные, обжигающие слезы радости и немого восхищения судорожно хлынули из её огромных шоколадных глаз, пачкая темно-синий шёлк платка. Её бунтарское сердце зашлось в бешеном, рваном ритме от этого чуда. Крис Миллер совершил великий, чистый шаг, сдавая своё эго Творцу ради Аллаха. Её доверие к нему укрепилось до абсолютного максимума.

Хлоя Грин, стоявшая у волейбольной разметки на задних рядах в окружении чирлидерш, хищно прищурилась. Как на это посмотрит Хлоя Грин - её голубые глаза вспыхнули опасным, ревнивым огнем и диким презрением. Королева школы видела, как Крис шепчет Святоше слова на ухо, видела её слезы облегчения и робкую улыбку, и её уязвленное эго требовало немедленного грязного хейта. Чирлидерши злорадно ухмылялись, готовя новые сплетни для одиннадцатого класса.

Тяжелая дубовая дверь 204-го кабинета литературы распахнулась с глухим стуком. В класс зашел Даниэль Вэнс. Капюшон черного худи был опущен, растрепанные темно-русые волосы падали на лоб, а из рассеченной Крисом брови капала кровь, пачкая воротник. Его стальные серые eyes были заплывшими, мутными и пустыми после нескольких дней глухого портового запоя в кабаках у пирса, где он пытался выжечь из легких её ванильный аромат. Он бросил свой Ducati у обрыва маяка, полностью уничтоженный её прошлыми слезами жалости к Крису на пирсе.

Даниэль Вэнс замер на пороге, и его огромная стодевяностосантиметровое тело словно окаменело от дикого позора. Он хмуро, покачиваясь от ментальной агонии, посмотрел в конец класса, где Крис Миллер сидел локоть к локтю с Ханифой, оберегая её границы. Даниэль почувствовал, как сокрушительный удар волейбольного блока сносит его портовый трон в бездну. В его взгляде плескалась лавина удушающей портовой жалости, безумной одержимости и паники. Он сел наискосок от них за пустую третью парту, натягивая капюшон на самый лоб.

Ханифа Мирай упрямо удерживала свой хрустальный щит тотального отрицания, продолжая смотреть только на Криса и записывать лекцию правой рукой. Для всей школы Даниэль Вэнс оставался прозрачным, пустым местом, ходячим раздражителем, который остался на обочине её встречной полосы движения.

Но почему-то, когда Ханифа увидит Даниэля, её сердце пропустит удар.

Она мимолетно, сквозь пелену измороси на окне, выхватила взглядом его исхудавшее лицо, его шрам на скуле и эти судорожно сжатые в кулаки руки, забитые черным пламенем татуировок. Под строгой тканью графитового платья её бунтарское нутро внезапно пронзила острая стальная игла дикого, парализующего трепета. Её сердце совершило рваный кувырок, замирая на смертельную секунду.

Внутри её израненной души, пробивая всю стену паранойи и грязной лжи Криса о его нелюбви, зазвучал её собственный внутренний голос. Её скрытая, кровоточащая правда ломала всю её оборону. Её сознание будет говорить, что этот человек любит тебя всем сердцем, и из-за этого так поступает.

Она кожей почувствовала всю лавину его мужской портовой силы и раскаяния, которые он транслировал ей через класс. Поняла, что его былая жестокость, его грязный прессинг на цоколе и оскорбления веры были лишь отчаянным, безумным криком портового хищника, который полюбил Святошу до чертовой агонии и до безумия боялся признаться в этом самому себе. Он вы выжил в тридцатичетырехградусной коме под ИВЛ от её голоса. Он избил Криса до полусмерти в доках не ради мести Хамзе, а потому что сходил с ума от удушающей ревности, видя Криса в двух шагах от её черного платка. Он бросил свой Ducati у маяка, потому что его мир превратился в радиоактивный пепел без её воздуха.

Ханифа судорожно смахнула слезу здоровой правой рукой, возвращая маску олимпийского спокойствия, но её скрытая, тайная любовь к Даниэлю Вэнсу вспыхнула на самом дне её сердца с новой, сокрушительной силой вопреки её доверию к Крису.

Резкий, пронзительный звонок с урока литературы раскатился по 204-му кабинету оглушительным эхом, мгновенно разрушая наэлектризованную тишину последней парты. Одиннадцатый класс зашевелился, старшеклассники торопливо закидывали рюкзаки на плечи, торопясь покинуть душное помещение. Ханифа Мирай плавно встала со своего места, бережно поправляя складки своего строгого графитового платья здоровой правой рукой. На её голове безупречно, булавка к булавке, сидел темно-синий шифоновый хиджаб. Лицо слоновой кости снова превратилось в монолитную, хрустальную маску олимпийского самообладания. Крис Миллер, застегивая куртку, уверенно шагнул следом за ней, закрывая её своим широким плечом и оберегая её границы на правах нового брата по вере.

Даниэль Вэнс даже не шелохнулся. Его огромная широкоплечая фигура в черном худи казалась каменной глыбой за пустой третьей партой. Его забитая черным пламенем татуировок правая рука судорожно сжимала край стола до белизны в суставах. Внутри его выжженного нутра бушевал настоящий, разрушительный ураган дикой, удушающей ревности и паники. Он видел каждую секунду их безмолвного общения. Слышал, как Крис шептал ей про ислам, видел её слезы облегчения. Осознание того, что Крис принял её веру ради Аллаха и навсегда перехватил её встречную полосу движения, полностью лишило Сумасшедшего рассудка. Его портовое эго и титул короля школы были стерты в радиоактивный пепел.

Едва Крис и Ханифа вышли на школьный двор в сопровождении Эмили и Ясмин, Даниэль резко подорвался со своего места. Пренебрежая острой болью в ушибленных ребрах, он широкими, стремительными шагами вылетел на улицу сквозь центральный вестибюль. Ноябрьский ливень Бостона с остервенением хлестал по асфальту, превращая площадку возле спортивного блока в сплошное серое месиво луж. Даниэль, нагло перерезая все траектории движения, вырос наперерез Крису прямо посреди школьного двора, на глазах у притихшей толпы старшеклассников и застывшей у дверей Хлои Грин.

- Думал, если ты надел эту маску святости, Миллер, то твоя портовая грязь смыта?! - утробным, страшным рыком взревел Даниэль Вэнс, нависая над бывшим лучшим другом всей своей массой. Его стальные серые eyes, полные лихорадочной портовой злости, буквально выжигали лицо Криса. - Ты залез на мою территорию! Заблокировал мою трассу!

Крис Миллер даже не вздрогнул. Он лениво, яростно подергал серебряное колечко в нижней губе, его лисьи глаза сузились, а на бледной скуле обострились свежие шрамы после их прошлой драки в доках.
- Твоё время вышло, Вэнс. Её полоса движения свободна от твоего мусора. Свали с нашей дороги.

Даниэль издал глухой, бешеный рык, и его татуированная правая рука уже взметнулась в воздух, готовая нанести сокрушительный удар в челюсть Крису и начать новую, кровопролитную бойню прямо на мокром асфальте двора. Волейбольная банда - Марк Стоун и Брэд - замерли на трибунах, боясь влезть в этот портовый раскол.

Но Ханифа Мирай не собиралась позволять Сумасшедшему пачкать её границы своим грязным пафосом. Её рефлексы ночного пилота взвелись мгновенно.

Она не проронила ни единого крика слабости. Ханифа сделала один быстрый, царственный шаг вперед, своим хрупким телом в графитовом платье жестко вставая ровно посередине между ними. Она перекрыла траекторию летящего кулака Даниэля, выстроив между бывшими друзьями непреодолимый, священный барьер своего черного платка. Ханифа строго удерживала бесконтактную дистанцию в два шага, полностью исключая любой харам перед лицом Аллаха, но её давящая аура спокойствия мгновенно заполнила весь школьный двор, гася портовую агрессию Вэнса своим колоссальным давлением.

Даниэль застыл на месте, словно его обухом по голове ударили. Его тяжелый татуированный кулак замер в паре сантиметров от ткани её темно-синего хиджаба. Из его стальных глаз прямо по бледным щекам, мимо рассеченной брови, покатились крупные, обжигающие слезы сокрушительного позора и мужского бессилия.

Ханифа медленно подняла на него свой ледяной, прозрачный шоколадный взгляд, сквозь который больше не просвечивал хрустальный щит тотального отрицания. Под строгой тканью её платья сердце совершало рваные, панические кувырки от скрытого, невыносимого страха и тайного трепета. Её внутренний голос на уроке литературы не ошибся ни на один миллиметр - она знала, что этот человек любит её всем своим выжженным нутром. И сейчас она решила нанести ему финальный, самый жестокий и честный нокаут в его жизни.

- Довольно, Вэнс, - спокойно, ровным, ледяным и пугающе чистым певучим тоном произнесла Ханифа, и её чистый голос эхом разнесся в гробовой тишине притихшего двора. На её бледных губах слоновой кости появилась легкая, пронзительная и уничтожающая ироничная улыбка Бунтарки. - Прекрати этот портовый цирк со своими кулаками. Я всё знаю, Даниэль. Я знаю про твою любовь. Знаю, что твоя былая жестокость, твои грязные оскорбления на литературе и капкан на цоколе были лишь отчаянной попыткой твоего разбитого эго спрятать эту пугающую одерженность моим платком и моей святостью. Я знаю, что ты выжил в тридцатичетырехградусной коме под ИВЛ ради моего воздуха, и знаю, что твоя правая рука заставила Криса порвать ордер в полиции только потому, что ты любишь меня до чертовой агонии.

Даниэль Вэнс застыл перед ней, полностью парализованный, онемевший от дикого, сокрушительного шока. Его стальные серые глаза расширились до предела, а из его легких, истощенных пневмонией, со свистом выкачало последние остатки воздуха. Её слова попали точно в цель, взрывая его выжженное нутро со страшной силой волейбольного блока.

Вся его тайная одерженность, его пугающая скрытая любовь, которую он с самого первого класса Бостона так отчаянно и грязно пытался спрятать под маской портового циника, были раскрыты. Раскрыты прямо здесь, вслух, перед Крисом Миллером, перед Хлоей Грин и всей застывшей школой. Его обнаженная, кровоточащая душа оказалась выставлена напоказ, растоптана её ледяным щитом безразличия. Крупные, обжигающие слезы раскаяния хлынули из его глаз с новой, неуправляемой силой, пачкая воротник черного худи. Его широкие портовые плечи судорожно затряслись от удушающего стыда и мужского позора. Он чувствовал себя ничтожным, полностью стертым с этой трассы.

Ханифа Мирай продолжала неотрывно смотреть ему в самую глубину его растерянных стальных зрачков, и в её голосе зазвенел металл непреклонного приказа Бунтарки:

- Ты опоздал со своей любовью, Даниэль, - тихо, но пугающе твердо отрезала Ханифа, ломая остатки его портовой гордости. - Твой грязный план мести Хамзе и твоя прошлая ложь у директора стерли твою полосу движения навсегда. Ты заставил меня поверить тебе в палате, сыграл в благородство из-за дешевой портовой жалости к моему разбитому лицу, а сам продолжал крутить мной как трофеем. И из-за этого моя трасса для тебя заблокирована. Заблокирована навсегда бетонной стеной. Я больше никогда не вернусь на твою обочину. Крис Миллер принял ислам ради Аллаха, он стал моим братом по вере, и его встречная полоса - это моя единственная дорога безопасности в Кембридже. А ты для меня - пустое место. Ходячий раздражитель. Уйди с моей полосы движения, Сумасшедший. Разговор окончен.

Ханифа плавно развернулась, её графитовое платье красиво колыхалось под струями ледяного дождя, обдав школьный двор прощальным шлейфом ванили и амбры. Она упрямо поправила свой темно-синий хиджаб здоровой правой ладонью, скрывая шею от его взгляда, уверенно натянула тяжелый шлем и прыгнула в седло Kawasaki Ninja. Мотор байка издал яростный, свистящий рокот Бунтарки, и она вместе с Крисом Миллером сорвалась с места, улетая сквозь серую пелену ноябрьского тумана в сторону своего капкана домашнего ареста. Она уезжала, оставляя за собой радиоактивный пепел разрушенного портового братства.

Даниэль Вэнс остался стоять посреди мокрого асфальта школьного двора абсолютно один под проливным ливнем Атлантики. Его забитая татуировками правая рука бессильно опустилась вдоль туловища, пальцы дрожали от холода и ментального шока. Её слова: «Я знаю про твою любовь... но моя трасса заблокирована» - непрерывными ядерными взрывами разрывали его сознание, превращая его существование в вечный, персональный ад. Хлоя Грин испуганно попятилась к дверям, банда волейболистов молча отвернулась, а портовый титан медленно опустился на колени прямо в грязную лужу, закрывая лицо окровавленными ладонями и беззвучно, горько захлебываясь от рыданий полного отчаяния.

Его тайная одержимость была раскрыта и выброшена на помойку, Ханифа полностью перепахала его мир, и сойти с этого тлеющего пепелища чужой полосы движения они бы не смогли, даже если бы от этого зависел весь этот проклятый Бостон. Вторая книга дилогии закрывала двадцать третью главу на этой трагичной, сокрушительной развилке тотального раскола и одиночества Сумасшедшего.

Прошла ровно неделя после сокрушительного, публичного разоблачения на мокром школьном дворе. Конец ноября принес в Бостон леденящие кости арктические ветра и плотные, удушающие туманы, которые сутками не выпускали Центральную школу из своего плена. Вся прошлая трасса портовой банды была стерта в радиоактивный пепел: одиннадцатый класс жил в режиме притихшего оцепенения, Хлоя Грин обходила цокольный этаж стороной, а Марк Стоун официально возглавил волейбольную сборную. Капитан сборной Даниэль Вэнс, полностью уничтоженный позором, крушением своего эго и потерей Бунтарки, принял окончательное решение - навсегда уехать из Бостона, бросив спорт, команду и выпускной год. Его полоса движения здесь заблокирована.

Понедельник в 204-м кабинете литературы начался со звенящей, парализующей тишины. Ханифа Мирай сидела в самом конце лекционного ряда, локоть к локтю с Крисом Миллером. На ней было строгое закрытое платье графитового оттенка и идеально, булавка к булавке, повязанный темно-синий шифоновый хиджаб. Её бледное лицо слоновой кости выражало абсолютное, хрустальное самообладание снаружи. Рядом с ней сидел Крис - её новый невидимый щит и преданный брат по вере, который ради Аллаха принял ислам и стер её капкан шантажа. Она открыто улыбалась Крису, доверяя его сухой портовой честности, ведь он всегда был рядом.

Вдруг тяжелая дубовая дверь кабинета со скрипом отворилась, и в класс зашел Даниэль Вэнс. На нем было плотное черное худи, капюшон опущен, а растрепанные темно-русые волосы падали на лоб. На его бледном лице со шрамом на скуле больше не было прежнего наглого пафоса или портовой злости - в его стальных серых глазах плескалась лишь бездонная, удушающая лавина боли и мужского позора. Он пришел на литературу в самый последний раз только для того, чтобы забрать свои документы из школьного архива перед отъездом.

Ханифа упрямо удерживала свой хрустальный щит тотального отрицания, глядя строго на доску мистера Харриса. Для всей школы Даниэль сейчас был прозрачным, пустым местом, ходячим раздражителем на обочине. Но стоило его огромной широкоплечей фигуре пересечь проход, как её бунтарское сердце пропустило удар, совершая рваные, панические кувырки под черной тканью платья. Она скрыто любила его на самом дне своей израненной души, умирая от невыносимого трепета. Мысль о том, что её Сумасшедший навсегда исчезает из Кембриджа, выжигала её легкие сильнее, чем ледяная вода Атлантики, но её гордость Бунтарки и доверие к Крису требовали монолитного, ледяного безмолвия. Даниэль молча забрал бумаги со стола учителя, бросил свой финальный, кровоточащий взгляд на её темно-синий хиджаб и стремительно вылетел из класса, навсегда закрывая за собой эту дверь.

Глубокая ноябрьская ночь окончательно поглотила портовые окраины Бостона. Штормовой ветер Атлантики с остервенением гнал рваные черные тучи, заставляя редкие желтые фонари Южного шоссе едва пробивать густую серо-сизую пелену маслянистого тумана. Вода в реке Чарльз глухо, страшно рокотала, разбиваясь о ржавые металлические сваи пирса в тридцати метрах внизу.

Ханифа Мирай не смогла сомкнуть глаз. Удушающая тишина её комнаты, запертой на замок строгого отца Амира, превратилась для неё в персональный ад. Её маска олимпийского самообладания была полностью разрушена лавиной скрытого отчаяния. Движения её правой руки были стремительными - она накинула куртку, идеально повязала черный спортивный платок, плотно скрывающий шею, тайно спустилась через веранду и завела свой угольно-черный Kawasaki Ninja. На бешеной скорости под сто пятьдесят километров в час её байк разрезал ночной ливень, возвращая её на то самое место. К обрыву скалы у заброшенного каменного маяка.

Она припарковала Kawasaki на обочине, сняла тяжелый шлем и плавно, покачиваясь от ментальной агонии, пошла по мокрой траве к разбитому деревянному забору. И едва серый туман расступился, её шоколадные глаза расширились от дикого, парализующего трепета..

Даниэль Вэнс сидел на самом краю скалы, свесив ноги над бурлящей бездной. Его матово-черный Ducati Monster стоял брошенным чуть поодаль, покрытый каплями дождя. Капюшон черного худи Сумасшедшего был насквозь мокрым, а его широкие портовые плечи мелко, судорожно вздрагивали. Он приехал сюда в свою последнюю ночь в Бостоне, чтобы попрощаться с единственной трассой, которая дала ему воздух. Ханифа остановилась всего в двух шагах за его спиной, строго удерживая бесконтактную дистанцию без харама, но в ту же секунду от её фигуры пахнуло сладкой ванилью и амброй. Даниэль судорожно вздрогнул всем телом, медленно поднялся на ноги во весь свой стодевяностосантиметровый рост и повернулся к ней лицом.

Из его стальных серых глаз прямо по бледным щекам, мимо шрама на скуле, непрерывно хлынули крупные, обжигающие слезы сокрушительного раскаяния. Вся его былая маска портового короля и волейбольный пафос были стерты, обнажая кровоточащую душу раненого хищника..

- Зачем ты приехала, Ханифа?! - хрипло, сорванным на уязвимый, дрожащий шепот голосом выкрикнул Даниэль Вэнс, и его забитая черным пламенем татуировок правая рука судорожно сжалась в кулак в сантиметре от её платка. - Зачем ты пришла на это тлеющее пепелище?! Посмотреть, как я окончательно сдыхаю на этой обочине перед отъездом?! Включить свое тотальное отрицание?! Я люблю тебя, Мирай! Я честно, до безумия, до чертовой агонии люблю тебя, твой черный платок и твою святость с самого первого урока литературы в 204-м кабинете! Каждый мой грязный прессинг у шкафчиков, каждый ядовитый шквал оскорблений - это был просто отчаянный, трусливый крик моего эго, которое до смерти боялось признаться, что ты полностью перепахала мой мир!

Даниэль сделал полшага ближе, его тяжелое дыхание задело ткань её хиджаба, и его плечи затряслись от лавины удушающей портовой ярости и боли:
- А сейчас... сейчас я полностью теряю рассудок, Ханифа! Моё нутро выгорает до радиоактивного пепла от этой дикой, удушающей ревности к Крису Миллеру! Видеть, как ты сидишь с ним за одной партой, как ты открыто улыбаешься ему, пока Крис принимает твой ислам ради Аллаха и становится твоим щитом - это самый жестокий, смертельный нокаут для меня! Крис рассказал тебе правду, что я использовал тебя ради мести Хамзе из-за дешевой жалости... Да, это была моя величайшая, непоправимая ошибка! Я был ничтожеством, Ханифа! Но три недели моей комы под ИВЛ, эти тридцать четыре градуса обморожения - я выжил в этом белом склепе только потому, что твои слезы упали на мое запястье, а твой скрытый шепот умолял меня очнуться! Не отдавай мою полосу движения Крису, Бунтарка! Я выжгу весь этот Бостон, приму любую пулю от твоего отца Амира, но не включай эту мертвую тишину! Я люблю тебя больше своей проклятой жизни!

Ханифа Мирай стояла перед бушующим перед ней Сумасшедшим, и её хрустальный щит тотального отрицания, выстраиваемый весь этот месяц, окончательно разлетелся на тысячи мелких, кровоточащих осколков. Идеальный огонь снаружи полностью погас под струями ноябрьского ливня. Крупные, неудержимые слезы судорожно хлынули из её огромных шоколадных глаз, пачкая ткань черного шифона и смешиваясь с дождевой водой на её бледных щеках слоновой кости. Её плечи мелко, судорожно затряслись от подступивших рыданий полного, сокрушительного отчаяния. Она устала всё держать в себе.

Вся удушающая ложь Криса Миллера о его нелюбви, все капканы одиннадцатого класса и страх перед строгим отцом Амиром в одну секунду превратились в кучу бесполезного мусора. Она его любит.

Она по-настоящему, до дикого парализующего безумия любит этого Сумасшедшего портового титана со всеми его татуировками пламени, его шрамом на скуле и его неуправляемой, пугающей одержимостью её хиджабом. Её бунтарское нутро выгорало без его стальных серых глаз, и скрывать этот невыносимый, тайный трепет на молитвенном коврике больше не было сил. Её внутренняя правда победила, ломая встречные полосы движения.

- Даниэль... - тихо, сорванным, невероятно нежным и плачущим певучим тоном прошептала Ханифа, делая один шаг вперед и сокращая бесконтактную дистанцию до минимума, но по-прежнему не нарушая законы веры и не переходя черту харама. Её шоколадный взгляд заглянул в самую глубину его растерянной стальной души. - Прекрати кричать на этом обрыве у маяка... Я всё знаю, Сумасшедший. Мой внутренний голос говорил мне, что ты любишь меня всем сердцем, даже когда Крис выливал на меня твою портовую грязь. Я приехала сюда не провожать тебя, Вэнс. Я приехала сказать, что моё сердце тоже занято тобой. Занято навсегда. Я люблю тебя, Даниэль. Люблю вопреки твоим прошлым ошибкам, вопреки кавказским правилам моего дома и всей этой проклятой вселенной. Наша общая трасса свободна. Не смей уезжать из Бостона. Просто дыши со мной в одном ритме...

Даниэль Вэнс застыл на месте, его глаза округлились от дикого, парализующего шока и лавины сумасшедшего счастья, от которого у него перехватило дыхание. Внутри его выжженного нутра произошло настоящее чудо - её слова стерли весь его прошлый ад, его эго переродилось в огне этой великой, долгожданной любви Бунтарки.

Вторник Бостона выдался на удивление ясным, хотя ледяной арктический ветер по-прежнему с ревом гулял между кирпичными корпусами Центральной школы. На парковке застыли прозрачные ледяные корки, а высокое, бледное небо Кембриджа слепило глаза сквозь вымытые утренним ливнем стекла. Школьные коридоры гудели, как растревоженный улей, но стоило Ханифе Мирай переступить порог 204-го кабинета литературы, как этот гул мгновенно сменился звенящей, парализующей тишиной.

Ханифа шла своей привычной, размеренной и царственной походкой. На ней сегодня было строгое закрытое платье глубокого графитового оттенка, а темно-синий шифоновый хиджаб сидел безупречно, булавка к булавке, выступая священным щитом веры. Её лицо слоновой кости выражало идеальное, хрустальное самообладание снаружи. Но траектория её движения в этот раз заставила одиннадцатый класс онеметь от дикого, немого шока.

Вместо того чтобы пройти в самый конец лекционного ряда к Эмили Кларк, Ханифа плавно повернула в средний ряд. Она подошла к их старой, общей третьей парте у окна и грациозно опустилась на стул.

Даниэль Вэнс уже сидел там. Парень передумал забирать документы из архива, полностью перечеркнув свой прощальный заезд после её ночного признания на обрыве у маяка. На нем было плотное черное худи, капюшон опущен, а растрепанные темно-русые волосы падали на лоб. От его огромной широкоплечей фигуры пахло горьким портовым парфюмом, прохладой тумана и бензином. Стоило Ханифе сесть локоть к локтю с Даниэлем, как пространство вокруг парты наэлектризовалось до предела. Они впервые за весь одиннадцатый класс Бостона сели рядом не для того, чтобы уничтожать друг друга цинизмами, воевать кулаками или давить коленями под столом. Их встречные полосы движения наконец-то слились в одну общую трассу.

Мистер Харрис строго постучал мелом по доске, объявляя тему новой лекции по классической драме, но для третьей парты среднего ряда весь внешний мир перестал существовать. Даниэль и Ханифа сидели неподвижно, строго удерживая бесконтактную дистанцию в два шага, полностью исключая любой харам перед лицом Всевышнего, но жар их встречных аур выжигал остатки школьного пафоса.

Они впервые за всё время начинают не воевать, а тайно общаться прямо посреди урока, скрытно и невыносимо сильно переживая этот триумф.

Даниэль медленно, судорожно выдохнул прохладный воздух сквозь зубы. Его забитая черным пламенем татуировок правая рука аккуратно раскрыла чистую страницу кожаного блокнота. Он взял ручку и своим рваным, портовым почерком быстро вывел на бумаге всего одну фразу, плавно пододвинув тетрадь к её руке:
«Ты пришла, Мирай. Твоя бетонная стена рухнула. Я до сих пор думаю, что это мой самый безумный сон у маяка».

Ханифа плавно опустила шоколадный взгляд на чернила. На её бледных губах появилась самая робкая, нежная и умопомрачительно красивая улыбка Бунтарки. Она аккуратно перехватила ручку здоровой правой ладонью и вывела чуть ниже своим ровным, певучим почерком:
«Это не сон, Сумасшедший. Но если ты хоть раз заставишь мое сердце усомниться в твоей встречной полосе движения, я лично переломаю твоему Ducati Monster колеса».

Даниэль прочитал её ответ, и его стальные серые глаза расширились от дикого, парализующего счастья. В эту самую микросекунду внутри его выжженного нутра произошло настоящее чудо. У Даниэля буквально «бабочки в сердце оживают»! Тысячи горячих, неоновых и безумных бабочек взлетели в его груди, заполняя всё его существо таким лавинным, парализующим счастьем, какого он не испытывал ни разу за всю свою проклятую жизнь на обочине доков. Вся его былая портовая злость, его месть и его гордость окончательно рассыпались в пепел перед этим невидимым шлейфом её ванили и амбры. Он победил её недоверие, вернув себе свой воздух.

Но этот тайный, прекрасный рубеж их искупления был окружен плотным кольцом чужой, удушающей ненависти.

У самого входа в кабинет литературы, хмуро скрестив руки на груди, стояла Хлоя Грин. Бывшая королева школы, чье эго было растоптано прошлым триумфом Ханифы, хищно прищурилась. Её голубые глаза вспыхнули опасным, ревнивым огнем. Уязвленная Хлоя Грин буквально задыхалась от бешеной злобы, глядя, как недоступный капитан волейболистов, который годами брезговал марать руки, сейчас трепетно заглядывает под край темно-синего хиджаба этой кавказской выскочки. Чирлидерши Бритни и группа поддержки злорадно ухмылялись за её спиной, но в их нутре уже зрел план нового, грязного хейта в коридорах. Они не могли простить Бунтарке этот ослепительный раунд.

Но еще более страшный, леденящий душу капкан ждал их с левого фланга.

На последней парте у двери сидел Крис Миллер. На его бледной скуле темнели шрамы после прошлой драки в ангаре, а серебряное колечко в нижней губе судорожно подернулось. В его лисьих глазах больше не было прежней портовой грязи или цинизма - там плескалась лавина дикого, сокрушительного позора и удушающей ревности.

Крис Миллер чувствовал себя полностью, безжалостно использованным. Он ведь пошел против всей банды, переписал рапорт в полиции Бостона, всю ночь не спал и читал священный Коран, полностью сдав свою жизнь Творцу, чтобы стать её невидимым щитом. Он открыл ей сердце, полюбил её кавказскую святость всем своим выжженным нутром, а Ханифа, едва Даниэль зарыдал на обрыве, забыла его преданность и вернулась к своему портовому мучителю. Крис чувствовал, как радиоактивный пепел обиды выжигает его легкие. Его новая вера запрещала ему устраивать грязный прессинг, но его мужская гордость требовала жесткого ответа на этой новой Кембриджской трассе.

Пронзительный, резкий звонок на большой перерыв раскатился под сводами 204-го кабинета литературы оглушительным набатом. Одиннадцатый класс хлынул к выходу, испуганно оглядываясь на средний ряд. Ханифа плавно закрыла блокнот Даниэля, вернув своему лицу маску олимпийского самообладания. Она упрямо поправила темно-синий платок здоровой правой ладонью, скрывая шею от посторонних глаз.

Даниэль Вэнс медленно встал во весь свой огромный стодевяностосантиметровый рост, натягивая капюшон худи на самый лоб, но его стальной взгляд оставался прикованным к ней с пугающей, зрелой одержимостью. Он знал, что Хлоя Грин готова захлебнуться от собственного яда, знал, что Крис Миллер на задней парте судорожно сжимает кулаки до крови на костяшках, готовый к новой, кровопролитной войне. Но его «бабочки в сердце» давали ему персональное бессмертие. На его бледных губах со шрамом на скуле играла самая безумная, пугающе искренняя улыбка портового титана, обретающего свою свободу.