Чёрная Роза

«Если бы меня спросили, когда именно моя жизнь

пошла под откос, я бы не смогла ответить.

Потому что сама не знаю.»

Телефон требовательно завибрировал где‑то под подушкой, прерывая мой идеализированный сон. Я недовольно простонала и, не открывая глаз, на ощупь попыталась его найти. Вместо телефона под руку попал край одеяла, потом книга, которую я вчера зачем‑то взяла в кровать, хотя знала, что даже не открою её, потом зарядный кабель, обмотавшийся вокруг запястья, словно маленькая змея.

— Да где же ты… — недовольно протянула я, шаря рукой по простыне.

Я нащупала телефон, и экран наконец вспыхнул прямо перед носом. На экране высветилось имя: «Мира». Разумеется, я даже не посмотрела на время. Если звонила Мира, то вариантов «для чего» было всего два: либо она увидела очередное платье, без которого «невозможно жить», либо снова решила спасти мою социальную жизнь.

Я провела пальцем по экрану и приложила телефон к уху.

— Если причина, по который ты меня разбудила, не начало атомной войны, то я клянусь... — пробормотала я в подушку.

— Ты ещё спишь? — перебила подруга.

По голосу было понятно, что она улыбается. Как можно всегда быть такой весёлой? К слову, мне казалось, что Мира вообще не умела грустить. Она даже как‑то на похоронах матери Шарли, улыбалась и пыталась подбодрить её. Тогда никто и не придал этому значения, ведь мать Шарлотты была той ещё сукой, честно говоря. Поэтому её уход не вызывал у Шарлотты особой скорби. А наша четвёрка, явившаяся на похороны, так вообще навела там смех вместо скорби. Особенно Мира, та пришла на похороны во всём розовом, тем самым заставив других родственников, покрыть её богохульствами.

Я перевернулась на спину и открыв глаза посмотрела в потолок. Белый, с маленькой трещиной возле люстры. Каждый месяц обещаю себе её замазать, и каждый месяц благополучно забываю. Наверное, вспомню, только тогда, когда она полностью разойдётся и потолок на голову мне ёбнеться.

— Мир, скажи честно... ты вообще знаешь, чем занимаются люди после ночной смены? — хрипло поинтересовалась я, потирая переносицу.

— Нормальные люди ночью спят, — парировала она с ехидцей.

— Нормальные люди не платят мне за красивые фотографии, — буркнула в ответ, натягивая одеяло до подбородка.

— Дара… — начала подруга с той интонацией, которая обычно означала «сейчас начнётся нотация».

— Не начинай.

— Уже два часа дня, — неожиданно тихо сказала Мира, и в этом голосе послышалось снисходительное торжество.

Я молча закрыла глаза и шумно выдохнула. Два часа. Сука.

— У тебя встреча с клиентом через полтора часа, — с явной издёвкой добавила подруга.

— Чёрт…

— Вот именно.

Мира была той подругой, которая знала о тебе и твоих делах больше чем ты сама. Иногда это бесило, а иногда нравилась, как бы мне не хотелось этого не признавать.

Я села так резко, что где‑то в районе поясницы неприятно потянуло мышцы.

Квартира выглядела так, будто ночью по ней прошёл небольшой ураган. На полу возле кровати валялась сумка с техникой. Из неё торчал ремень камеры и край отражателя. После съёмки я опять не убрала оборудование. Если честно, у меня просто не осталось на это сил. Единственного, чего мне хотелось после работы, так это доползти до кровати и лечь спать, и то, я сделала это с трудом. На стуле висела джинсовая куртка, поверх неё — толстовка, а ещё выше каким‑то чудом держался лифчик, словно упрямо отказывался падать.

— Ты опять уснула, не разобрав вещи? — словно увидев всё это, спросила Мира.

Я усмехнулась.

— Ты что, поставила камеры у меня дома? — в шутку поинтересовавшись, оглядывала комнату с притворной подозрительностью.

— Нет. Просто знаю тебя почти семь лет, — парировала Мира.

Да, это было правдой. Мы познакомились ещё на первом курсе колледжа. Мира тогда перепутала аудитории и совершенно спокойно уселась рядом со мной, хотя это была пара для фотографов, а не дизайнеров. Преподаватель сказал, что она ошиблась аудиторией, но та только пожала плечами и заявила, что лекция всё равно интересная. После занятий мы пошли пить кофе. Просидели в кофейне почти до вечера, болтая обо всём подряд. С тех пор сильно сдружились и почти не расставались.

— Ладно, хватит ныть, — усмехнулась она — Сегодня без отговорок! Вечером идём в клуб!

— Я работаю. — вздохнув, провела рукой по лицу.

— До девяти.

— Потом буду уставшая.

— Дара! — резко выпалила она.

Я уже слышала этот тон. И знала, что спорить совершенно бесполезно, она всегда было упёртой как баран, и отстаивала своё до последнего.

— Шарли тоже придёт, — бросила Мира, выкладывая первый козырь.

— М‑м‑м… — протянула я, давая понять, что это ничего не меняет.

— И Эва.

Я театрально вздохнула, закатывая глаза к тому самому треснутому потолку.

— Вы сговорились? — спросила с притворной обидой.

— Конечно. — без тени сомнения подтвердила Мира.

— Мне кажется, или это похоже на психологическое давление?

— Ничего ты не понимаешь, это называется дружба.

Я не смогла сдержать улыбку. Иногда мне казалось, что Мира вообще не умеет спокойно принимать слово «нет». Впрочем, то, так оно и было. И, наверное, именно за это я её любила. Она каким‑то удивительным образом всегда чувствовала, когда человеку нельзя оставаться одному. Даже если сам человек об этом ещё не догадывался.

— Ладно, — сдалась я, выдыхая. — Но только ненадолго.

Ясное дело, для Миры, эти слова прошли мимо ушей. Ей богу, как головой об стенку.

— Так и знала, — довольно протянула Мира.

— Не радуйся раньше времени. — предупредила я. — Если снова потащишь меня танцевать...

— Потащу. — перебила она уверенно, даже не дав говорить.

— Я уйду домой. — закончила фразу без всякой убеждённости.

— Не уйдёшь.

— Почему?

— Потому что ты всегда так говоришь, — усмехнулась подруга.

Я громко рассмеялась, пока та, по другую сторону телефона начала ругаться матом из‑за какой‑то оплошности.

Ещё несколько секунд сидела на кровати, глядя на экран телефона, пока вызов не оборвался сам собой. В квартире снова стало тихо. Настолько тихо, что я услышала, как за окном кто‑то громко захлопнул дверь машины.

— Ну всё, Лисс, — пробормотала я себе под нос. — Если сейчас не встанешь, Мира припрётся сюда и вынесет вместе с кроватью.

Честно говоря, такая перспектива была вполне реальной. Слова Миры никогда не расходились с делом. Вот бы и мужики были такие же как многие девчонки. А то некоторым яиц то и не досталось.

Я всё же заставила себя подняться с кровати и сразу же пожалела об этом. Спина неприятно заныла после вчерашней съёмки, плечи казались тяжёлыми, словно кто‑то ночью подвесил к ним гири. Поставив ладони на поясницу, я медленно потянулась и тихо зашипела.

— Стареешь, Дарьян.

Эту фразу я повторяла почти каждое утро, хотя мне было всего двадцать четыре. Просто после многочасовых съёмок с двумя камерами, рюкзаком объективов и штативом тело иногда чувствовало себя так, будто ему давно перевалило за сорок.

Выйдя на кухню, меня встретил знакомый беспорядок. Гора посуды, которая не мылась со времён Екатерины II, листы с рисунками, валяющиеся на столе, — те, что я бросила перед уходом. Ничего катастрофического, но ровно настолько, чтобы, бросив один взгляд, стало понятно: дома живёт человек, который чаще думает о работе, чем о том, куда поставил кружку после кофе.

Я налила себе воды, залпом выпила почти весь стакан и открыла холодильник. Пусто. Всё, как и всегда. Ну, если не считать упаковки яиц, половины лимона, банки оливок, которую я зачем‑то купила неделю назад, и контейнера с пастой, до которого руки так и не дошли.

— Потрясающе…

Я ещё несколько раз осмотрела полки, словно еда могла появиться там сама собой.

— Если бы существовала премия за умение не покупать продукты, я бы точно победила.

Меня всегда занимал вопрос: почему люди, оставшись наедине с собой, начинают разговаривать вслух? Сама я обрела эту привычку после смерти матери, поначалу не находя этому никакого объяснения.

Кофе пришлось пить без завтрака. Пока кофемашина шумела, я подошла к доске, висящей на кухонной стене. Моё желание сорвать её и разорвать в клочья все рисунки на ней превосходило с каждым днём. Моей основной работой было фотографировать людей. С детства я очень красиво рисовала и мечтала стать художницей, но, повзрослев, не могла выбрать между двумя профессиями: натурщицы и фотографа. Но всё же по своей профессии стала фотографом из‑за того, что меня не взяли в художественный колледж — не было художественного образования. Натурщица была моей подработкой — когда было вдохновение и заказы. Однако, как и любой другой художник, я критиковала свои работы, даже несмотря на то, что многим заказчикам они нравились. Я мечтала о карьере популярной натурщицы в кругу известных художников, но сколько бы портфолио я ни отправляла, раз за разом получала отказ.

С мыслями о неудавшейся карьере я подошла к окну и машинально отдёрнула штору. Двор жил своей привычной жизнью. Какая‑то девочка лет семи старательно рисовала мелками на асфальте огромную радугу. Рядом малец, судя по всему, её младший брат, с серьёзным видом пытался объяснить голубям, почему именно они должны ходить по нарисованной дорожке. Голуби, разумеется, придерживались собственного мнения. Я невольно улыбнулась. Забавно было наблюдать за детьми, которые ещё не знают, что такое настоящая жизнь. Интересно, многим ли детям приходится повзрослеть раньше времени? Вряд ли кто‑то сможет ответить на этот вопрос.

Иногда обычные мелочи почему‑то цепляли сильнее любых красивых видов. Наверное, поэтому мне никогда не нравилось снимать постановочные фотографии. Люди слишком старались выглядеть идеально. А идеальные люди были до ужаса скучными.

Телефон, лежащий на кровати, коротко завибрировал. На этот раз — в общем чате.

Шарлотта: «Если сегодня кто‑нибудь из вас снова опоздает, я уйду домой. На этот раз серьёзно!»

Я тихо усмехнулась. Ну‑ну.

Через несколько секунд появилось новое сообщение.

Эвелина: «Мы все знаем, что ты будешь сидеть и ждать».

Шарлотта: «Нет».

Несколько секундная пауза.

Шарлотта: «Максимум минут двадцать».

Эвелина: «Вот видишь».

Я рассмеялась, пока наливала себе кофе, и едва не расплескала его. Шарлотта была самым организованным человеком из всех, кого я знала. Она приходила раньше назначенного времени, терпеть не могла опоздания и однажды составила маршрут нашего отпуска в Италии с точностью до получаса. При этом именно она чаще остальных меняла планы в последний момент.

Когда мы ей об этом напоминали, она искренне удивлялась.

— Это другое, — неизменно отвечала она.

Почему другое, никто из нас так и не понял.

Одной рукой я быстро напечатала: «Не начинайте без меня, я сначала встречусь с клиентом».

Ответ на моё сообщение пришёл почти мгновенно.

Мира: «Главное, не забудь, что она сегодня вообще есть».

— Очень смешно, — пробормотала вслух, ставя кружку на стол.

И всё же эта коза была права. Если бы не её звонок, я бы сейчас продолжала спать. Вот ненавижу, когда она оказывается права, потом ещё долго об этом напоминает.

Через сорок минут я уже выходила из подъезда, привычным движением закидывая рюкзак с техникой на плечо. Лето постепенно подбиралось к своему пику. Воздух был тёплым, но всё ещё не душным. Где‑то неподалёку работала кофейня, и запах свежей выпечки смешивался с ароматом лип, растущих вдоль улицы. Лучшие летние дни — это совершенный баланс, та самая золотая середина, когда не жарко и не холодно. Мама всегда любила такие дни, а потом и мне стали нравиться. Хотя раньше я всё же была любительницей морозов.

До студии было пятнадцать минут пешком. Такси я почти никогда не вызывала, если не сильно опаздывала. Пешие прогулки помогали привести нарастающие мысли о прошлом в порядок, хотя даже свежий воздух не мог с этим помочь. Моей клиенткой оказалась молодая девушка по имени Кэтрин. Она открывала небольшую кондитерскую и хотела фотографии для социальных сетей.

— Я ужасно волнуюсь, — призналась Кэтрин, поправляя прядь тёмных волос. Голос у неё неуверенно дрожал. — Совсем не умею позировать.

Я повернулась к ней и улыбнулась, стараясь снять напряжение.

— Это хорошо, — ответила я мягко, подходя к отражателю, чтобы поправить.

Она удивлённо посмотрела на меня, приподняв бровь.

— Хорошо? — переспросила девушка с недоверием.

— Самые живые фотографии получаются тогда, когда человек забывает про камеру.

Она улыбнулась — робко, но искренне.

— Значит, у меня есть шанс? — с некой надеждой спросила Кэтрин.

— Даже несколько, — подмигнула я.

Через несколько минут Кэтрин уже смеялась, испачкав нос мукой, потому что решила самостоятельно украсить торт прямо во время съёмки.

— Не стирай! — быстро сказала, замечая, как она тянется к лицу.

Она замерла с поднятой рукой.

— Почему?

— Потому что это ты настоящая.

Она замерла. А я подняла камеру. Щёлк. Потом ещё раз. И ещё. Именно такие кадры я любила больше всего. Неидеальные, живые.

Когда спустя два часа мы закончили, Кэтрин долго рассматривала фотографии на экране камеры.

— Это… правда я? — спросила она наконец. Её выражение лица было без каких‑либо эмоций, и на секунду мне показалось, что ей не нравятся фотографии.

— Конечно, — пожала плечами, убирая объектив в чехол.

— Странно… — протянула девушка, не отрывая взгляда от экрана.

— Что именно? — напряжённо поинтересовалась я, обернувшись.

Она улыбнулась чуть смущённо.

— Я всегда думала, что плохо получаюсь на фотографиях.

Я облегчённо выдохнула и покачала головой, глядя на неё с теплотой.

— Нет… просто тебя раньше никто не пытался увидеть такой, какая ты есть.

Всё же именно поэтому я всё ещё любила свою работу. Иногда человеку достаточно посмотреть на себя чужими глазами, чтобы наконец перестать искать в себе недостатки.

20 июня 2006 года.

Зажав уши ладонями, Дарьяна сидела в темноте шкафа своей комнаты. Это происходило слишком часто, когда пьяный отец начинал ссориться с матерью — а если точнее, избивать её за какую‑нибудь маленькую оплошность: не убралась к его приходу, плохо приготовила ужин или, что ещё глупее, — громко дышала. По его мнению.

Крошечное тело девочки сотрясала дрожь, но для неё страшнее всего были не крики и звуки ударов, а внезапно наступавшая за ними тишина. Именно она означала, что мать, скорее всего, уже без сознания… или, что ещё хуже, о чём Дарьяна не хотела и думать.

И каждый раз, когда она выбиралась из своего укрытия и со слезами бросалась к матери, чтобы попытаться помочь, удары доставались и ей. Отцу было всё равно, что его дочери всего четыре года и она ни в чём не виновата. Однажды дело дошло даже до перелома руки. Но и тогда мать приняла сторону мужа, твердя, что по‑прежнему его любит, несмотря на все побои, а Дарьяна сама виновата: не нужно было выходить из комнаты и раздражать отца.

Когда Дарьяне исполнилось пять лет, отец ушёл из семьи, сказав, что больше не намерен терпеть свою жену. Это был тот случай, когда дочь не пролила по нему ни слезинки. А вот мать до конца убивалась по этому животному. С тех пор Милана растила дочь в одиночку. Точнее, крайне старательно пыталась это делать. На неё давило то, что Дарьяна была копией своего отца: те же ярко‑серые глаза, те же белоснежные волосы. Та же ангельская внешность, за которой, к счастью, не скрывался дьявол. Хотя кто мог знать наверняка, какие тени прятались в её душе. Милана пыталась убедить себя и окружающих, что продолжает жить и давно забыла о нём. Но в один день она всё‑таки сдалась…