Я вернусь : обещание на ракушках.

Октябрьское полнолуние висело над Шармбатоном низко и ярко, будто кто-то подвесил серебряный щит прямо над башнями. Холод уже цеплялся за края мантий, пробирался под воротники, но Эмми этого не замечала. Она стояла у старого окна в пустом коридоре, где эхо гуляло, как сквозняк, и смотрела на сад. Ждала.

Потому что сегодня было полнолуние. А у неё — дар «Лунное око». И только она могла их увидеть. И не просто увидеть.

Дверь тихо скрипнула. Не от ветра. От того, что её толкнули плечом — так, как делает Марлен, когда торопится и не хочет тратить время на церемонии.

Они вошли: Марлен и Лили. Для всех остальных — пустые ступеньки, пустой коридор. Для Эмми — самые настоящие.

Марлен в своей потрёпанной куртке, волосы, как всегда, выбились из хвоста, глаза горят тем самым озорным огнём. Она остановилась, упёрла руки в бока и выдохнула:

— Знаешь, Эня, до тебя фиг доберёшься! Эти ваши французские лестницы будто специально крутятся, чтобы меня запутать. Я чуть не свалилась с той винтовой штуки у западного крыла!

Лили не стала слушать до конца. Она подскочила и привычно, по-дружески, дала Марлен лёгкий подзатыльник.

— Хватит ныть! — хихикнула она. — Мы же пришли!

И тут же метнулась к Эмми. И обняла. Крепко, по-лилиному — так, что у Эмми чуть рёбра не хрустнули, но это было самое лучшее чувство на свете. Потому что Лили была тёплой. И настоящей. И её можно было потрогать.

Эмми прижала её к себе, уткнулась носом в её косички, пахнущие яблоками и чем-то домашним, и на секунду закрыла глаза. Просто чтобы запомнить: тепло. Вес. Дыхание. Не призрак, не тень, а живой человек.

Потом она потянулась к Марлен. И та шагнула навстречу, раскрывая объятия. И когда Эмми уткнулась ей в плечо, она почувствовала знакомый запах корицы и дождя, и ткань куртки под пальцами, грубую и чуть шершавую.

— Я скучала, — прошептала Эмми, сжимая её так, будто боялась, что если хоть на секунду ослабит хватку, они снова исчезнут.

— И я, — тихо ответила Марлен, гладя её по волосам. — Каждый день. Но я знала, что сегодня ты меня увидишь.

Уголёк, сидевший у ног Эмми, поднял голову, внимательно посмотрел на девушек — и вдруг фыркнул. Не сердито, а как будто одобрительно.

— Он вырос, — сказала Лили, осторожно протягивая руку и гладя Уголька между ушей. — Такой важный стал.

Уголёк прикрыл глаза, будто смиренно терпел эту ласку, а потом вдруг «заговорил» прямо в голове у Эмми — не словами, а ощущениями, тёплыми и ворчливыми:

«Ладно. Они пахнут домом. Можно. Но скажи Лили, чтобы не дёргала косичками перед моим носом. Это нервирует».

Эмми хихикнула, и этот смех был как глоток горячего чая в холодный вечер.

— Он говорит, — прошептала она, глядя на Лили, — что твои косички его нервируют.

Лили тут же схватилась за косички, будто хотела спрятать их за спину, и покраснела.

— Прости, Уголёк! Я не специально!

Уголёк фыркнул ещё раз, но теперь в этом фырке слышалось что-то вроде «Проехали», и он подвинулся ближе к Лили, позволяя ей погладить себя ещё.

Марлен села на подоконник, подтянув колени, и посмотрела на Эмми серьёзно, но без грусти — просто по-взрослому, как умеет только она.

— Рассказывай, — сказала она. — Всё. Про тренировки, про Лотти с её рыжими волосами, про Люси, которая всё держит под контролем. Про Лео и фонтан. Про то, что тебе тут тяжело и хорошо одновременно.

И Эмми начала рассказывать. Быстро, сбивчиво, глотая слова, потому что их было слишком много, и они все рвались наружу. А Марлен слушала, кивая. А Лили сидела рядом, прижималась плечом, и Эмми чувствовала это прикосновение — лёгкое, но такое настоящее.

Когда рассказ закончился, в коридоре стало тихо. Только лунный свет ложился на каменные плиты, делая их похожими на застывшую воду.

— Ты справляешься, — тихо сказала Марлен, глядя на Эмми так, будто видела не только её лицо, а всю её душу. — Ты держишь всё это. И нас. И новых друзей. И этот замок.

Лили прижалась к Эмми ещё крепче.

— Мы всегда будем приходить, — пообещала она. — В каждое полнолуние. Даже если лестницы будут крутиться. Даже если стражники будут смотреть косо. Даже если Уголёк будет ворчать.

Уголёк снова «заговорил» в голове у Эмми:

«Я буду их встречать. Буду проверять, что они не принесли ничего подозрительного. Ну, кроме печенья. Печенье — это нормально».

Эмми улыбнулась. И в этой улыбке было столько тепла, что даже октябрьская ночь будто стала чуть светлее.

Она снова обняла их обеих. Почувствовала, как Марлен сжимает её в ответ, как Лили уткнулась ей в бок, как Уголёк ткнулся мокрым носом в ладонь.

И поняла: они умерли. Их никто не видит. Но для неё они — самые живые на свете. И она может их обнять. И дотронуться. И услышать. И этого достаточно.