Я вернусь : обещание на ракушках.

Ночь в Гриффиндорской башне пахла воском, старым деревом и тем особенным, чуть пыльным уютом, который бывает только в местах, где живут долго и шумно. Огонь в камине уже не ревел, а тихо потрескивал, отбрасывая на стены длинные, ленивые тени.

Дора пробралась сюда, когда коридоры опустели, а портреты начали зевать и закрывать глаза. Она шла на цыпочках, прижимая к себе свёрток из пледа — в нём недовольно ворочался котёнок Доры. Он всё время пытался высунуть мордочку, будто хотел проверить, не завели ли они по дороге второго котёнка и не забыли ли его где-то в доспехах.

— Тише, — шептала Дора, хотя знала, что он всё равно не послушается. — Мы почти на месте.

Эмми ждала её у входа в гостиную — не спала, просто сидела на краешке кресла, сжимая в руках картонного дракончика. Когда она увидела Дору, её лицо расплылось в улыбке, такой тихой и тёплой, что Доре сразу стало казаться, будто весь замок перестал быть таким огромным и немного пугающим.

— Ты пришла, — прошептала Эмми, и это прозвучало не как констатация, а как самое важное открытие дня. — Я боялась, что Филч тебя поймает.

— Почти, — хихикнула Дора, вытаскивая котёнка из пледа. — Он стоял у лестницы, а Миссис Норрис смотрела на меня так, будто знала, куда я иду. Но я сделала лицо «я просто иду попить воды», и они меня пропустили.

Эмми рассмеялась — тихо, чтобы не разбудить тех, кто уже спал в спальнях наверху.

— У меня две кровати, — сказала она, ведя Дору по винтовой лестнице. — И ко мне так никого и не подселили. Так что… ты можешь выбрать любую. Или… можем просто сидеть и болтать, пока не станет светло.

Комната Эмми была маленькой, но очень своей. На тумбочке стояла чашка с засохшими остатками какао, на спинке стула висела мантия. А на подоконнике не спал, как я сначала подумала, а сидел котёнок Эмми — тот самый, чёрненький с оранжевыми пятнышками. Он не свернулся клубочком, он был начеку: когда дверь скрипнула, он тут же повернул голову, насторожил уши, будто решал: «Это друг или надо прятаться?» А потом, увидев Эмми, тихонько мяукнул — не громко, а так, будто говорил: «Я тут. Я тебя ждал».

— Он не спит, — улыбнулась Эмми, подходя и осторожно поглаживая его между ушами. — Он сторожит.

Котёнок Доры тем временем уже обнюхивал кровать, потом подушку, потом снова одеяло, будто проверял, не оставил ли тут кто-то что-то вкусное. Потом он запрыгнул на вторую кровать, сделал круг, ещё один, третий — и наконец сел, вытянув лапы, как будто говорил: «Да, это моё. Спорить бесполезно».

И тут котёнок Эмми спрыгнул с подоконника и подошёл. Не спеша, осторожно, будто не хотел напугать. Он остановился в шаге от гостя, посмотрел на него, потом медленно присел, будто собирался играть. Котёнок Доры замер, будто тоже оценивал ситуацию. А потом вдруг протянул лапу и легонько ткнул чужого котёнка в бок. Тот подпрыгнул, но не убежал — наоборот, сел напротив и тоже вытянул лапу. И через минуту они уже катались по одеялу, цепляясь друг за друга крошечными коготками, и их тихое, азартное мяуканье звучало как самый настоящий разговор.

— Смотри, — прошептала Дора, улыбаясь. — Они уже дружат. Даже без имён.

— Да, — тихо сказала Эмми. — Им имена не нужны, чтобы понять, что они тут не одни.

Девочки сели на пол, прислонившись спинами к кроватям, и какое-то время просто смотрели, как эти два маленьких комочка шерсти выясняют, кто тут главный, а потом решают, что можно быть главными вместе.

— Надо их как-то звать, — вдруг сказала Дора, глядя, как котёнок с тёмной мордочкой снова толкает того, что с пятнышками, и тот делает вид, что падает, а сам только крепче цепляется когтями за одеяло. — А то всё «котёнок», «он»… как будто у них нет своего голоса.

Эмми улыбнулась, глядя на своего.

— Он такой… тёплый, — тихо сказала она. — Даже когда бегает и всё роняет, от него идёт тепло. И эти пятнышки… как искры. Может… Уголёк? Потому что он не просто чёрный, он будто хранит внутри огонь.

Дора на секунду замерла, будто прислушивалась к этому слову. Потом посмотрела на своего котёнка — тот как раз замер, подняв одну лапу, будто собирался прыгнуть, и в этом движении было что-то лёгкое, почти невесомое.

— А мой… — прошептала она. — Он как дымок. Лёгкий, юркий, вечно где-то мелькает, а потом оказывается прямо у тебя на плече, и ты даже не помнишь, как он туда запрыгнул. Смоки. Пусть будет Смоки.

Они сказали это почти одновременно, будто имена сами нашли дорогу к их губам. И тут же обе рассмеялись — тихо, чтобы не спугнуть ночь, но так искренне, что даже котята на секунду замерли, будто пытались понять: «А что смешного? Мы что-то пропустили?»

— Уголёк, — повторила Эмми, протягивая руку. Котёнок тут же подбежал, ткнулся носом в её ладонь и снова убежал — теперь уже к Смоки, чтобы продолжить их бесконечную игру.

— Смоки, — позвала Дора. И тот, будто услышав своё имя, поднял голову, посмотрел на неё своими огромными глазами, будто спрашивал: «Ты меня звала? Или мы продолжаем?» — и тут же снова бросился в погоню за Угольком.

— Знаешь, — вдруг сказала Дора, когда они немного устали смеяться, — теперь они не просто котята. Теперь у них есть имена. А значит, они наши. По-настоящему.

Эмми кивнула.

— Да, — тихо сказала она. — Наши.

Какое-то время они сидели, слушая, как котята шуршат одеялом, как они тихо, азартно мяукают, будто спорят о чём-то очень важном. Потом Дора зевнула — широко, так, что у неё даже слёзы выступили на глазах.

— Я думала, мы будем болтать до рассвета, — сонно пробормотала она. — А я уже сплю.

— Тогда ложись, — тихо сказала Эмми. — На свою кровать. Или… если хочешь, ко мне. Тут места хватит.

Дора секунду подумала, потом кивнула и перебралась на кровать к Эмми. Они улеглись бок о бок, натянув одеяло до подбородков, и смотрели, как на потолке пляшут отсветы камина.

А котята… они сначала пытались устроиться между ними, но места было мало, да и Дора уже заняла почти всю кровать, свернувшись клубочком. Уголёк пару раз боднул её в бок, будто говорил: «Освободи место», но потом понял, что не выйдет, и посмотрел на Смоки. Тот тоже вздохнул — так, как умеют вздыхать только очень маленькие и очень упрямые коты. И они вдвоём пошли на вторую кровать. Там они покружились, потоптали одеяло, один раз толкнули друг друга — не сердито, а чтобы проверить, на месте ли друг — и наконец улеглись, прижавшись боками. Два крошечных тёплых комочка, которые нашли своё место.

Эмми посмотрела на них, улыбнулась и прошептала:

— Спите. Вы сегодня тоже устали.

И комната наполнилась тишиной — не пустой, а тёплой, в которой слышно, как рядом дышит друг, как мурлычет кот, как где-то далеко капает вода, и всё это вместе звучит как самая правильная музыка на свете.

Утром солнце ворвалось в комнату, ударив лучами прямо в лицо Доре. Она поморщилась, перевернулась — и вдруг поняла, что лежит не одна. Рядом, прижавшись к ней, спала Эмми. На одеяле, вытянув все четыре лапы, развалился Смоки, будто это он тут главный и все должны его гладить по первому требованию. Уголёк сидел на подоконнике и смотрел на воробья, который прыгал по карнизу, с таким видом, будто думал: «Если я буду смотреть достаточно долго, он сам ко мне прилетит».

Дора тихо рассмеялась, и этот смех разбудил всех. Эмми открыла глаза, улыбнулась, потянулась.

— Доброе утро, — прошептала она.

— Доброе, — ответила Дора. — И знаешь… я рада, что мы их назвали. Что теперь они не просто «тот котёнок», а Уголёк и Смоки.

Эмми посмотрела на них — на этих двух крошечных, но таких важных существ, которые уже успели стать частью их мира.

— Да, — тихо сказала она. — Теперь они наши. И это самое главное.