Я вернусь : обещание на ракушках.

Май подкрался к Хогвартсу незаметно, будто боялся спугнуть апрель. Солнце грело уже по-летнему, коридоры пахли сиренью, а воздух стал таким густым и сладким, что даже Филч, казалось, ворчал чуть тише — будто и ему не хотелось портить эту тишину.

Чарли наткнулся на объявление случайно. Он шёл по коридору, прижимая к груди стопку пергаментов для старосты, и вдруг замер перед доской. Среди извещений о потерянных вещах и напоминаний про уборку висел маленький листок: «Профессору МакГонагалл — 4 мая. От всех факультетов — тёплые пожелания».

Он постоял, глядя на эту строчку, и вдруг почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло. Не громко, не торжественно — а тихо, как щелчок замка, который наконец-то поддался.

— У МакГонагалл день рождения, — сказал он, когда нашёл Дору и Эмми в их укромном месте за картиной.

Они сидели на старом ковре: Дора отбивала ритм ладонью по колену, а Эмми перебирала струны гитары, пробуя новый аккорд, который никак не хотел звучать правильно. Когда Чарли вошёл, пригнувшись под низким потолком, они подняли головы.

— И я думаю, — продолжил Чарли, — мы должны сделать ей подарок. Не просто открытку. Что-то… настоящее.

Дора тут же выпрямилась, будто внутри неё зажёгся маленький огонь.

— Настоящее? — прошептала она. — Но что? Она же профессор. Ей нельзя подарить пирог — она скажет, что это не по правилам.

Эмми на секунду замолчала, потом медленно положила гитару.

— А давай… — начала она, и голос её прозвучал чуть неуверенно, — давай попросим Римуса принести котят.

Дора тут же подхватила, и они сказали это в один голос, будто мысль ударила их обеих одновременно:

— Да! Котята! Они такие… мягкие. И они мурлычут. И мы подложим туда записку: «Привет, мама».

Они замолчали, глядя на Чарли. В их глазах читалось: «Скажи, что это глупо. Скажи, что мы сошли с ума».

Но Чарли не сказал этого. Он просто кивнул, будто эта нелепая, но очень правильная идея встала на своё место.

— Ладно, — тихо сказал он. — Я напишу Римусу. Если он сможет…

Письмо ушло с совой на рассвете. Маленький, скомканный листок, на котором Дора вывела красивым, старательным почерком: «Мистер Люпин, пожалуйста, если у вас есть возможность, принесите котят. Для профессора МакГонагалл. С днём рождения. И можно, чтобы они были просто… тёплыми. Спасибо. Дора, Эмми, Чарли».

Римус ответил к вечеру: «Принесу. Но только если вы обещаете, что позаботитесь о тех, кто останется. Это не игрушки».

Чарли прочёл это вслух, и все трое кивнули, будто давали клятву.

— Обещаем, — тихо сказала Дора.

Утро четвёртого мая было прозрачным и звенящим. Они не стали брать с собой гитару, не стали придумывать, как всё подать. Просто взяли корзину — старую, с облупившейся краской, которую Дора нашла в кладовке, — и положили на дно мягкий плед. А сверху — маленькую карточку. На ней Эмми написала: «Привет, мама». Буквы вышли не очень ровными, но честными.

Римус появился у ниши, когда солнце только-только начало заглядывать в коридоры. Он не вошёл — просто поставил корзину у входа, заглянул внутрь, улыбнулся краешком губ и тихо сказал:

— Они немного шумные. Но очень настойчивые.

И ушёл, будто не хотел мешать тому, что должно было случиться дальше.

Из корзины доносилось тихое, требовательное мяуканье. Дора и Эмми переглянулись, потом осторожно приподняли край пледа. Внутри копошились котята — не похожие друг на друга, но одинаково беспомощные и одинаково живые.

— Они настоящие, — прошептала Дора, будто боялась, что если скажет громче, они исчезнут.

— Да, — тихо ответила Эмми. — И они ждут.

Они не стали разглядывать их, не стали выбирать, кто красивее. Просто накрыли корзину снова, подхватили её — чуть неуклюже, боясь уронить — и пошли по коридору. Чарли шёл впереди, будто прокладывал путь, Дора и Эмми несли корзину, прижимая её к себе так, будто это было самое хрупкое, что у них есть.

У двери кабинета МакГонагалл они замерли. Посмотрели друг на друга. И Дора тихо кивнула: «Пора».

Чарли постучал.

Дверь открылась. Профессор МакГонагалл стояла на пороге, в строгой мантии, с пером в руке и взглядом, который обычно заставлял даже самых упрямых учеников чувствовать себя крошечными. Но когда она увидела их — троих, стоящих перед ней, с корзиной, из которой доносилось мяуканье, — её лицо на секунду дрогнуло.

— Профессор, — начал Чарли, и голос у него чуть сел, — с днём рождения.

МакГонагалл посмотрела на корзину. Потом на карточку, которую Дора осторожно вытащила и протянула ей. «Привет, мама».

И вдруг — совсем тихо, почти неслышно — она рассмеялась. Не громко, не на весь коридор, а так, как смеются люди, которые долго держали спину прямой, а теперь наконец-то могут выдохнуть.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Это… самый неожиданный подарок, который я получала за долгое время.

Она осторожно приподняла плед, заглянула внутрь. Один котёнок тут же попытался вылезти, цепляясь крохотными коготками. МакГонагалл чуть наклонила голову, будто прислушиваясь к чему-то очень важному, и взяла его. Он тут же устроился у неё на плече, будто знал, что нашёл своё место.

А трое ребят стояли и смотрели на неё, и в их груди что-то тихо и ровно пело — не от радости, а от того, что всё получилось. Что они не ошиблись. Что она поняла.

А потом, уже днём, в Большом зале устроили пункт для добровольцев: тех, кто хотел бы взять котёнка. Котята сидели в корзинах, мяукали, пытались вылезти и тут же падали обратно, и весь зал будто стал чуть светлее от их суеты.

Дора стояла перед корзинами, не зная, какого выбрать.

— Они все такие… — прошептала она, будто слова не могли передать то, что она чувствовала.

— Тот, который сам тебя выберет, — тихо сказала Эмми.

И тут один из них — не рыжий, не серый, просто маленький, живой комок — прыгнул прямо на ботинок Доры. Сел, посмотрел на неё снизу вверх и мяукнул так требовательно, что Дора не выдержала и рассмеялась.

— Ладно, — сказала она. — Ты меня победил. Ты мой.

Эмми выбрала чуть позже — того, который всё время пытался спрятаться, но потом выглядывал и смотрел на всех так, будто пытался понять: «А вы хорошие?» Она просто протянула руку, и он к ней пошёл.

Чарли стоял рядом, смотрел на них и улыбался — не широко, а так, как улыбаются, когда понимают: это правильно.

— Ну что, — сказал он. — Раз уж мы теперь хозяева, надо их кормить. И… — он посмотрел на Дору, — мы обещали, что сегодня сядем с тобой за стол Пуффендуя.

Дора на секунду замерла, будто не поверила.

— Правда? — спросила она. — Вы правда сядете со мной?

— Правда, — твёрдо сказал Чарли. — Мы обещали. А обещания надо держать.

И они сели. Не у гриффиндорского стола, где Эмми и Чарли обычно ели, а у пуффендуйского, рядом с Дорой. И это было странно — сидеть среди чужих тарелок, слышать чужие разговоры, чувствовать, как на них смотрят. Но Дора сияла так, что казалось, будто над её головой горит маленькая лампочка.

— Вы здесь, — шептала она, будто боялась, что если скажет громче, они исчезнут. — Вы со мной.

— Мы с тобой, — спокойно сказал Чарли. — И всегда будем.

А вечером, когда они снова собрались в своей нише — теперь уже с котятами, которые тут же начали исследовать каждый уголок, — Эмми достала гитару.

— Давайте сыграем, — тихо сказала она. — Просто чтобы было слышно, что мы здесь.

И они сыграли. Тихо, чтобы не разбудить котят, но так, чтобы каждый звук находил своё место. И в этой музыке не было ни страха, ни тьмы. В ней было только тепло, смех и ощущение, что дом — это там, где тебя ждут не только люди, но и те, кто мурлычет у тебя на коленях.