Я вернусь : обещание на ракушках.

Декабрь в Хогвартсе пах хвоей, горячим шоколадом и тем особенным предвкушением, когда кажется, что даже коридоры шепчут: «Скоро праздник». Снег лёг на крыши башен пушистым одеялом, а в гостиной Гриффиндора камин трещал так уютно, что хотелось просто сидеть, завернувшись в плед, и слушать, как Дора ворчит, что в этом году она точно не будет есть мандарины, потому что «мандарины — это банально», а потом всё равно съест три штуки подряд.

Чарли сидел на краешке дивана, теребил край свитера и, будто боясь спугнуть момент, тихо сказал:

— А может, в Нору на Новый год? Ну, вы обе. Маме я ещё не говорил, но она точно обрадуется. Она вообще всех любит… ну, кроме, наверное, Пивза, если он опять начнёт кидаться хлопушками.

Эмми как раз завязывала шарф, собираясь выйти на улицу подышать морозным воздухом. Пальцы у неё чуть дрожали — не от холода, а от того, как близко подступали воспоминания. Но прежде чем она успела хоть слово сказать, Дора вдруг резко повернулась к ней, будто только сейчас поняла, о чём вообще речь.

— Да ты что, — сказала Дора, махнув рукой так, что её волосы, сегодня тёмно‑каштановые с рыжеватой искрой, взлетели волной. — Мы же уже всё знаем. Меда сама написала маме Чарли. Она позвала всех. И Артура, и Билла, и Перси, и близнецов, и Рона, и Джинни… и нас с тобой. Она сказала: «Пусть будет шумно. Пусть будет много ног в прихожей, много тарелок на столе и много голосов, чтобы тишина не успевала сесть никому на плечо».

Эмми медленно опустила руки. Шарф так и остался незавязанным, но ей вдруг стало тепло без него. Она посмотрела на Дору — на её упрямый подбородок, на смешинку в уголке глаза, на то, как она говорит про Меду не «мама», а просто «Меда», будто это имя само по себе уже значит «дом».

— Правда? — тихо спросила Эмми. — Она правда всех позвала?

— Ага, — кивнула Дора и подошла, накинула на плечи Эмми тот самый шарф с вышитыми облаками и звёздочкой. — Она сказала, что Новый год — это когда ты собираешь тех, кто тебе важен, и делаешь вид, что у тебя на кухне хватит места для всех, даже если там уже не повернуться.

Чарли на секунду замер, а потом сорвался с места. Плюхнулся на лавочку, схватил пергамент и застрочил письмо маме так быстро, что строчки получались чуть кривыми, зато от всего сердца:

«Мамуль, я тут немного волновался, но всё уже решено. Тётя Меда позвала нас всех к себе — и папу, и Билла, и Перси, и близнецов, и Рона, и Джинни, и нас с ребятами. Говорит, места хватит. Пожалуйста, скажи Фреду и Джорджу, что хлопушки — это не обязательно. Хотя бы до полуночи. А если пирог всё-таки привезёшь — мы его спасём от близнецов. Люблю тебя. Твой Чарли».

Он свернул письмо, перевязал лентой и помчался в совятник. Сова, умная и немного ворчливая, будто знала, что это срочное дело, взмахнула крыльями и унеслась в снежную даль.

На следующий день, во время обеда, письмо спланировало прямо в тарелку Чарли, едва не угодив в ложку. Пергамент был перевязан ярко‑красной лентой.

— Да уж, спасибо, — пробормотал Чарли, вытаскивая письмо из тарелки и оглядываясь, будто надеялся увидеть, кто это так точно прицелился. — Очень… практично.

Он развернул его, пробежал глазами строчки, и улыбка медленно расползлась по его лицу.

— Ну? — не выдержала Дора, наклоняясь через стол так, что её волосы чуть не окунулись в суп. — Что там?

Чарли поднял глаза.

— Мама пишет, что всё поняла. И пирог она привезёт. И что Фред и Джордж обещали не взрывать хлопушки… по крайней мере, не в доме. А ещё она пишет: «Тётя Меда знает, как делать праздник. Если она зовёт — значит, надо ехать. И скажи Эмми, что мы все её ждём».

Эмми медленно выдохнула. И в этот момент, как всегда, когда она думала о доме, её веснушки вспыхнули — крошечные, яркие, как искорки. Она потянулась к запястью, будто хотела потрогать браслет, но браслета там уже не было. Вместо него на руке теперь был тонкий серебряный ободок — подарок Меды. «Пусть он напоминает тебе: я держу тебя. Даже если ты не видишь моих рук».

— Значит, едем к Меде, — тихо повторила Эмми, пробуя слова на вкус. — Там будет ёлка до потолка. И какао. И… — она запнулась, но всё-таки договорила: — И там пахнет домом. Настоящим.

Дора молча протянула руку и накрыла ладонь Эмми своей.

— И там будет шумно, — добавила Дора с хитрой улыбкой. — Близнецы будут носиться, Джинни будет смеяться над ними, Рон будет делать вид, что он слишком взрослый для хлопушек, а Меда будет стоять в дверях, смотреть на всю эту кучу‑малу и улыбаться так, будто это самое красивое, что она видела за год.

— Семь, — вдруг тихо сказал Чарли, опускаясь на пол рядом с ними, прямо у ножек стола, как будто им снова по восемь и самое надёжное место — это там, где все трое могут взяться за руки. — Это когда мы все вместе. И никто не остаётся один.

Они посидели так, втроём, пока огонь в камине трещал, а за окнами падал снег. И тишина в этот раз была не тяжёлой. Она была тёплой. Как плед. Как рука Доры. Как голос Меды, который Эмми слышала даже здесь, в Хогвартсе: «Ты не одна. Ты дома».

А вечером, когда они шли по заснеженному двору, снег хрустел под ногами, и небо было усыпано звёздами. Эмми остановилась, подняла лицо к небу и прошептала:

— Марлен… если ты считаешь облака, то знай: я считаю ракушки. Даже если их больше нет на руке. Я считаю их здесь. — она прижала пальцы к груди, туда, где сердце билось ровно и упрямо. — Раз — это когда ты заплела мне косу. Два — это когда сказала «не бойся». Три — это когда поцеловала в макушку и сказала: «Ещё увидимся».

Ей показалось, что где‑то совсем рядом, в тишине, тихо звякнула ракушка. Как будто Марлен тихо сказала: «Я слышу. И я считаю. И я рядом».

И Эмми пошла дальше, чуть крепче сжимая руку Доры, зная, что теперь они считают облака вместе