Я вернусь : обещание на ракушках.

Последнее утро июля выдалось на редкость спокойным. Солнце уже поднялось высоко, но ещё не успело раскалить воздух до звенящей духоты — оно мягко лилось сквозь занавески, раскрашивая комнату в тёплые медовые тона. В саду тихо шелестели листья, будто перешёптывались о чём-то своём, а где-то далеко, над полем, кричала ласточка.

Дора и Эмми сидели на крыльце, прижавшись плечами друг к другу, и ели тосты с клубничным джемом. Дора мазала джем щедро, почти до краёв, так что он стекал на тарелку, а Эмми — тонким слоем, будто боялась нарушить идеальную поверхность хлеба.

— Знаешь, — тихо сказала Дора, откусывая кусочек, — мне кажется, в июле всё пахнет по-другому. Не как в июне, когда всё только просыпается, и не как в августе, когда уже чувствуется осень. В июле пахнет… ну, как будто лето решило: «Ладно, я тут, я настоящее, держитесь крепче».

Эмми чуть улыбнулась, не поднимая глаз. Она смотрела на браслет — на ракушки, которые тихо позвякивали, когда она шевелила рукой.

— Марлен говорила, что в июле облака самые пушистые, — прошептала она. — Потому что они напитались солнцем.

Дора хотела что-то ответить, но в этот момент дверь распахнулась, и на крыльцо вышла Андромеда. В руках у неё было письмо — обычный конверт из желтоватой бумаги, перевязанный красной лентой. Но в том, как Меда держала его, было что-то особенное. Будто это не просто письмо, а маленькая дверь в другое лето.

— Девочки, — сказала она, садясь рядом с ними на ступеньку, — у меня для вас кое-что есть.

Она протянула конверт. Дора тут же схватила его, но потом остановилась, посмотрела на Меду, потом на Эмми, и медленно передала письмо ей.

— Ты открывай, — шепнула она. — Ты всегда читаешь лучше.

Эмми взяла конверт, осторожно развязала ленту. Бумага чуть хрустнула, когда она развернула письмо.

«Дорогая Андромеда, — писала миссис Уизли своим крупным, немного неровным почерком, — надеюсь, это письмо найдёт тебя в добром здравии. Пишу, чтобы попросить тебя об одной вещи — если, конечно, ты не против, и если девочки сами захотят. Чарли всё лето твердит про Дору и Эмми, про то, как они считали облака в поезде, про их штаб и про то, как Эмми поёт, а Дора делает флажки. Говорит, что без них Нора какая-то не такая.

Я подумала: а что, если пригласить их к нам до конца каникул? Пусть побудут тут до сентября, а потом мы все вместе отправимся в Хогвартс. У нас места хватит — всегда найдётся уголок для ещё двух девочек. Да и Молли Уизли не та, кто оставит кого-то голодным.

Пожалуйста, дай знать, если это возможно. И если девочки захотят.

С самыми тёплыми пожеланиями,

Молли Уизли».

Эмми дочитала и подняла глаза. В них было столько надежды и столько страха одновременно, будто она боялась, что если моргнёт, письмо исчезнет.

— В Нору, — выдохнула Дора. — До сентября. Вместе с Чарли… и с миссис Уизли, которая печёт пироги…

Андромеда улыбнулась. Она не торопилась с ответом. Сначала она посмотрела на девочек, на их лица, на то, как Дора сжимает кулаки от волнения, а Эмми всё ещё держит письмо, будто оно может её согреть.

— Я знаю, что для тебя, Эмми, — тихо сказала Меда, — любое новое место — это как шаг в темноту. Ты не любишь, когда мир слишком шумный, слишком яркий. Но я думаю… я думаю, что Нора — это не про шум. Это про тепло. Про то, что даже если в комнате двадцать человек, ты всё равно можешь сесть в уголок, завернуться в плед и знать, что никто не будет тебя торопить.

Эмми медленно кивнула.

— Чарли не будет торопить, — прошептала она. — Он умеет просто сидеть.

— И миссис Уизли, — добавила Дора, — она, наверное, такая, как в сказках. Как добрая волшебница, только без палочки, а с половником.

Меда рассмеялась.

— Пожалуй, с половником даже лучше, — кивнула она. — Так вот… я уже написала миссис Уизли. Сказала, что если вы обе хотите, то я разрешаю. Потому что я вижу: вам нужно это лето. Нужно место, где можно дышать, где можно быть собой, где можно не прятать веснушки, потому что там их никто не заметит как что-то странное. Там их заметят как часть тебя.

Эмми вздрогнула. Она не думала, что Меда это скажет. Но слова не ранили. Они легли на сердце, как тёплый шарф.

— Правда? — тихо спросила она. — Ты правда разрешила?

— Правда, — кивнула Меда. — Но только если вы сами этого хотите. Это не приказ. Это просто дверь, которую я приоткрыла. Вы можете войти. А можете сказать: «Нет, спасибо, мы лучше тут». И я пойму.

Дора вскочила так резко, что чуть не уронила тарелку.

— Мы хотим! — выпалила она. — Мы очень хотим!

Эмми посмотрела на неё, потом снова на Меду. И медленно, но твёрдо кивнула.

— Мы хотим, — прошептала она. — Если… если ты будешь писать. И если… если мы сможем иногда говорить про Марлен.

Меда наклонилась и обняла их обеих — крепко, но не слишком, ровно так, как нужно, чтобы почувствовать: ты не один.

— Буду писать каждый день, если захочешь, — сказала она. — И про Марлен мы будем говорить столько, сколько нужно. Она часть твоего сердца, Эня. А значит, она часть и нашего дома.

Девочки переглянулись. В их глазах уже плясали искры предвкушения.

— Тогда мы пойдём собираться! — воскликнула Дора и умчалась в дом, оставив на ступеньке недоеденный тост.

Эмми задержалась на секунду.

— Спасибо, Меда, — тихо сказала она.

— Не за что, — улыбнулась Андромеда. — Иногда самое важное — это просто дать кому-то разрешение быть счастливым.

Сбор вещей превратился в маленькое приключение. Дора вытаскивала из шкафа всё подряд: мантии, книжки, камень на удачу, три пары носков, жестяную баночку, в которой хранились засушенные лепестки, и даже старую игрушечную сову, которую она нашла на чердаке.

— А вдруг она пригодится? — оправдывалась она, когда Эмми смотрела на неё с сомнением.

— Для чего? — хихикнула Эмми.

— Ну… не знаю. Может, она будет сидеть на полке и смотреть, чтобы никто не шалил.

Эмми собирала вещи по-другому. Аккуратно. По одному предмету. Сначала мантия, потом свитер, который пах домом, потом блокнот, в котором она записывала песни, потом браслет. И, наконец, маленький мешочек, в который она положила одну ракушку — ту самую, с которой Марлен начинала их игру.

— Это чтобы считать облака, — объяснила она Доре, когда та заметила.

— Ага, — серьёзно кивнула Дора. — Без облаков никуда.

Когда чемоданы были собраны, Меда помогла их запереть, проверила, всё ли на месте, и сказала:

— Ну что, готовы?

Девочки кивнули. Эмми крепко держала в руке мешочек с ракушкой. Дора сжимала ремешок чемодана так, будто он был спасательным кругом.

Дорога до Норы оказалась не такой, как они ожидали. Не на поезде, не на метле, а через каминную сеть. Меда провела их в гостиную, где камин тихо потрескивал, даже хотя на улице было тепло.

— Держитесь друг за друга, — сказала Меда. — И не отпускайте. Когда окажетесь там, сразу найдите кого-нибудь. Хоть Чарли, хоть миссис Уизли. Скажите: «Мы от Меды». И вас сразу обнимут.

Дора кивнула, хотя глаза у неё были круглые, как блюдца. Эмми сжала её руку.

— Мы держимся, — прошептала она.

Они взяли щепотку летучего пороха, бросили в камин, произнесли «Нора» — и мир превратился в вихрь зелёного пламени.

Ветер свистел в ушах, картинки мелькали, как в калейдоскопе: чьи-то дома, деревья, небо, снова дома… Эмми закрыла глаза, но не от страха, а чтобы лучше чувствовать, как крепко Дора держит её руку. Она считала про себя: раз, два, три… как считала облака. И знала: на четвёртый они окажутся там.

И правда — вихрь стих. Пламя опало. И они стояли посреди комнаты, окружённые запахом дерева, свежей выпечки и чего-то ещё — чего-то очень родного, хотя они никогда тут не были.

Чемоданы мягко опустились на пол. Дора моргнула, оглядываясь. Эмми открыла глаза и увидела перед собой кусочек лета, который ждал их.

Но рассказывать, как их встретили, пока не буду. Пусть это останется на потом. А сейчас… сейчас они просто стояли, улыбались и знали: это лето будет другим. И оно будет хорошим.