Я вернусь : обещание на ракушках.

Солнце уже садилось, и Чёрное озеро стало тёмно-синим, почти фиолетовым, как чернила. Эмми перебирала струны гитары — не играла ничего конкретного, просто искала звук, который подходил бы этому вечеру. Дора отбивала ритм ладонью по колену, а Чарли сидел, поджав одну ногу, и смотрел, как последние лучи скользят по воде.

— Ой, — вдруг сказал Чарли, будто его только что осенило. — А давайте себе название придумаем? Ну, как у настоящих групп. Чтобы, если мы когда-нибудь сыграем в Большом зале, все такие: «О, это они!»

Дора тут же повернулась к Эмми, глаза у неё загорелись.

— Эмми, давай ты! У тебя всегда такие штуки в голове крутятся.

Эмми хмыкнула и провела медиатором по струнам — получился звонкий, немного дерзкий звук.

— Ну не знаю… — протянула она. — «Три человека и одна гитара»? Слишком честно.

Дора закатила глаза.

— Слишком скучно. Нам нужно что-то… с искрой.

Чарли почесал затылок.

— Может, «Грозовые первокурсники»? Или… «Ветер и струны»?

— «Ветер и струны», — повторила Эмми, пробуя на вкус. — Звучит как название для баллады, которую поют в дождливую погоду. Но… не наше. В нас слишком много шума.

Дора щёлкнула пальцами.

— Точно! Нам нужно что‑то, что звучит как… бум! Как будто мы ворвались и всё перевернули.

И тут она вдруг замерла, потом расплылась в улыбке и выпалила:

— «0бла4ка★»! Смотри: тут и облака — потому что Марлен считала их для тебя. И цифра, и звёздочка — как будто это секретный код. И вообще, это выглядит так, будто мы знаем что-то, чего не знают другие.

Эмми сначала нахмурилась, будто хотела поспорить, а потом вдруг рассмеялась.

— Это… странно. Но мне нравится. Как будто мы сами придумали свой язык. И он только для нас.

Чарли наклонил голову, разглядывая, как Дора пальцем чертит в воздухе это название.

— «0бла4ка★», — медленно повторил он. — Звучит… как пароль. Если скажешь его в нужном месте, откроется потайная дверь.

— Вот! — Дора хлопнула себя по колену. — Значит, решено. Мы — «0бла4ка★».

Эмми кивнула, и в этот момент ей показалось, что даже браслет на запястье звякнул чуть громче, будто ракушки одобрили.

— Ладно, — сказала она. — Теперь нам нужна песня.

— Песня? — Чарли слегка побледнел. — Ну, я не пою… и на барабанах не играю.

— И не надо, — отмахнулась Дора. — У нас есть я — барабаны, Эмми — гитара и голос. А ты… ну, ты будешь…

Она замолчала, потому что не знала, что ещё можно.

А Чарли вдруг тихо, почти шёпотом, сказал:

— А я на кахоне играю.

Все трое замерли. Даже лягушка, которая как раз собиралась квакнуть, будто решила подождать.

— На кахоне? — переспросила Дора, наклоняясь вперёд.

— Да, — смущённо кивнул Чарли. — Дома… ну, когда Билл репетировал со своей группой, я сидел в углу и слушал. А потом брал кахон и пытался повторить. Не очень хорошо. Но… пытался.

Эмми медленно улыбнулась.

— Кахон, — протянула она. — Это… круто. Это как маленький шторм в кармане.

— Да! — подхватила Дора. — Представь: гитара, барабаны и кахон! Это будет звучать как… как будто ветер поёт!

Чарли наконец посмотрел на них, и в его взгляде было столько надежды, что Эмми захотелось сделать что-то хорошее прямо сейчас.

— Тогда давай сыграем, — сказала она, поправляя гитару. — Не какую-то сложную. А про нас. Про то, как мы сидим у озера, и как нам не страшно, потому что мы вместе.

И она начала тихо наигрывать простой, но упрямый мотив — как шаги по коридору, когда ты не знаешь, куда идёшь, но знаешь, что рядом есть те, кто не даст заблудиться. Дора подхватила ритм — сначала тихо, потом всё увереннее, так, что казалось, будто само озеро отбивает такт. А Чарли взял свой кахон и начал создавать тот самый особенный ритм — низкий, тёплый, который будто шёл из света.

***

Луна висела над Хогвартсом огромная, белая, будто вырезанная из льда. Она заливала коридоры холодным светом, от которого даже портреты казались бледнее обычного. В комнате Эмми было тихо — только ветер шевелил занавески да где-то далеко ухала сова.

Эмми спала, свернувшись клубочком, уткнувшись носом в подушку. Во сне она снова бежала по коридору, а за ней гнался Пивз, швыряя в неё пустые чернильницы, и она хохотала, потому что знала — это просто сон.

— Тётя Меда, можно ещё минутку… — пробормотала она, натягивая одеяло на ухо. — Я почти добежала…

И тут её толкнули. Не сильно, но так уверенно, что сон сразу лопнул, как мыльный пузырь.

— Эй, — шепнули прямо над ухом. — Эмм. Просыпайся.

Эмми замерла. Тётя Меда никогда не толкала. И голос был не её. Голос был… знакомым до мурашек.

Она резко села, чуть не ударившись головой о спинку кровати, и оказалась спиной к кому-то. В комнате было светло от луны, но Эмми не решалась обернуться. Потому что знала. Потому что боялась.

— Это я, — снова шепнули. — Обернись. Ну же. Ты же не из тех, кто боится посмотреть правде в глаза. Даже если эта правда сидит у тебя на кровати.

И Эмми обернулась.

Марлен сидела на краю кровати, скрестив ноги, в своей любимой мантии, на которой когда-то Эмми вышила крошечную ракушку. Её волосы были чуть растрёпаны, будто она только что бежала по коридору, а в глазах плясали те самые смешинки, из-за которых все вокруг невольно улыбались.

На секунду мир будто выключился. Не было ни комнаты, ни луны, ни Хогвартса. Было только это: Марлен, живая, настоящая, смотрит на неё и чуть улыбается.

А потом реальность вернулась — острая, колючая, неправильная.

— Нет, — прошептала Эмми, отползая к изголовью кровати, вжимаясь в стену так, будто стена могла её защитить от того, что она видела. — Нет, этого не может быть. Ты… ты же…

Голос сорвался. Из глаз хлынули слёзы — горячие, злые, беспомощные.

— Я не схожу с ума, — всхлипнула она, тряся головой. — Я не схожу с ума!

— Ты не сходишь, — спокойно сказала Марлен. — Просто сегодня полнолуние. И у тебя есть дар. Тихий, странный, но верный. Раз в месяц ты можешь видеть тех, кто ушёл. И сегодня… сегодня ты увидела меня.

— Не надо, — снова прошептала Эмми, закрывая лицо руками. — Не надо быть здесь. Это слишком… слишком больно.

Марлен не двигалась. Просто сидела и смотрела на неё — терпеливо, без обиды, как смотрела всегда, когда Эмми плакала из-за ерунды: из-за пролитых чернил, из-за того, что пирог подгорел, из-за того, что кто-то назвал её странной.

— Плачь, если надо, — тихо сказала она. — Я посижу. Я никуда не исчезну, пока ты не будешь готова.

И тогда Эмми заплакала по-настоящему — не тихо, а громко, всхлипывая, задыхаясь, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Она плакала обо всём сразу: о том, как ей не хватает Марлен каждый день, о том, как страшно быть одной, о том, как она пыталась быть сильной и не плакать, и о том, что сейчас она не может остановиться.

Марлен подождала, пока рыдания станут тише. Потом медленно протянула руку — но не коснулась, просто оставила её в воздухе, давая Эмми выбор.

— Хочешь, я расскажу тебе про облака? — спросила она. — Про то, как я считала их для тебя. Про сотое — оно было похоже на дракона. Ты бы его точно заметила.

Эмми шмыгнула носом, вытерла слёзы рукавом и наконец посмотрела на неё — уже не испуганно, а жадно, будто пыталась запомнить каждую чёрточку.

— Расскажи, — хрипло сказала она. — Расскажи всё.

И Марлен начала рассказывать — про облака, про то, как они плыли над их домом, про то, как она шептала: «Это для Эмм», отмечая каждое десятое. Про то, как однажды ветер сорвал с неё шарф, и она побежала за ним, смеясь, потому что ей казалось, что это приключение. Про то, как она думала о ней каждый день.

Слушая, Эмми постепенно сползла с кровати и села на пол, прислонившись спиной к ножке кровати, подтянув колени к груди. Она не решалась подойти ближе, но и не хотела, чтобы Марлен исчезала из виду.

— Мы назвали группу «0бла4ка★», — вдруг сказала Эмми, когда Марлен замолчала на секунду. — Потому что… потому что ты считала облака. И я хотела, чтобы это было как будто ты всё ещё с нами.

Марлен улыбнулась — не широко, а так, как улыбаются, когда внутри всё сжимается от нежности.

— Мне нравится, — тихо сказала она. — Особенно звёздочка. Ты всегда добавляла звёздочки ко всему. Даже к спискам покупок.

Эмми снова всхлипнула, но теперь уже не от страха, а от того, как сильно ей хотелось, чтобы это не было сном.

— А Чарли играет на кахоне, — торопливо заговорила она, будто если будет говорить достаточно быстро, Марлен не исчезнет. — Он такой… он старается, чтобы ритм был ровным, и знаешь, в нём прячется твой счёт. Раз-два-три, вдох. Раз-два-три, выдох. Он не специально, но он его слышит.

Марлен кивнула, и в её глазах блеснуло что-то, похожее на гордость.

— Значит, я всё ещё с вами, — сказала она. — Не как тень, а как часть музыки. Это лучшее, что можно оставить.

Эмми наконец подняла голову и посмотрела прямо на неё.

— Останься, — попросила она. — Хоть до рассвета. Расскажи мне ещё что-нибудь. Расскажи про дом. Про ракушки.

— Ладно, — мягко согласилась Марлен. — Но только если ты пообещаешь мне кое-что.

— Что угодно, — тут же выпалила Эмми.

— Обещай, что ты не будешь винить себя за то, что плачешь. Плакать — это нормально. Особенно когда тебе так сильно кого-то не хватает. И пообещай, что ты будешь играть. Для себя. Для них. И для меня.

Эмми медленно кивнула.

— Обещаю, — сказала она, вытирая последние слёзы. — Но сегодня… сегодня ты просто посиди со мной. Расскажи мне про сотое облако.

И Марлен начала рассказывать — про то, как оно плыло, похожее на дракона, и как ей казалось, что оно машет крыльями. А Эмми слушала, поджав ноги, и чувствовала, как страх постепенно оседает где-то внизу, уступая место чему-то другому — не пустоте, а памяти, тёплой и живой.

А потом Марлен вдруг наклонилась и прошептала:

— А теперь иди. Они ждут.

— Кто? — не поняла Эмми.

— Твои. Дора наверняка уже стучит палочками по всему, что попадается под руку. А Чарли сидит у озера и играет на кахоне, потому что ему кажется, что так он тебя не потеряет. Иди к ним. И спой для меня.

Эмми улыбнулась — сквозь слёзы, сквозь удивление, сквозь всё.

— Хорошо, — сказала она. — Я спою. Для тебя.

Она вскочила, накинула мантию, схватила гитару. И уже у двери обернулась.

— Спасибо, что пришла, — тихо сказала она.

Марлен подмигнула.

— Я всегда буду приходить. Даже если ты меня не видишь.

Чёрное озеро в полнолуние было серебряным. Вода казалась твёрдой, как зеркало, и в ней отражалась луна — огромная, спокойная, будто знала все секреты мира.

Дора уже сидела на камне, барабаня пальцами по колену.

— Ну наконец-то! — воскликнула она, когда увидела Эмми. — Мы думали, ты решила спать до Рождества!

Чарли сидел рядом, обняв кахон, и отбивал тихий, ровный ритм — тот самый, который теперь звучал как дыхание.

— Прости, — выдохнула Эмми, усаживаясь рядом и кладя гитару на колени. — Я… немного задержалась.

— Ничего, — спокойно сказал Чарли. — Мы ждали.

Эмми посмотрела на них — на Дору с её фиолетовыми волосами, на Чарли, который старался выглядеть невозмутимым, но пальцы его всё равно нервно постукивали по дереву кахона. И вдруг она почувствовала то, чего не чувствовала давно: не пустоту, а наполненность. Как будто Марлен стояла где-то за её плечом и шептала: «Давай. Пой».

— Тогда начнём, — сказала Эмми, проводя пальцами по струнам.

Первый аккорд прозвучал не идеально — пальцы ещё дрожали. Но второй уже был увереннее. А когда она запела, голос сначала сорвался, а потом выровнялся, стал глубже, будто в нём поселилось что-то новое.

Если коридоры кружатся, как карусель,

Если ты вдруг не знаешь, где выход и цель,

Просто скажи: «Я тут», и я отвечу: «Я здесь».

Мы не одни, даже если мир стал чужим.

Дора подхватила ритм, Чарли держал основу — низкий, тёплый звук кахона, в котором слышался тот самый счёт. И когда Эмми допела, над озером повисла тишина — не пустая, а полная их музыки.

И где-то там, среди серебряных облаков, Марлен улыбнулась. Потому что услышала.