Этерион

Фия шагнула в глубь узкого проулка, где пахло гниющими отбросами, мочой и сыростью. Она двигалась с непринуждённой, но чужеродной в этих стенах грацией, будто шла по паркету бального зала, а не по вязкой грязи. Сандор последовал за ней, настороженно оглядываясь. Этот уголок Айронфорджа был глухим, здесь в это время суток не было даже бродячих псов — только крысы да вечно капающий конденсат с ржавых водостоков.

Она остановилась, повернулась к нему. Даже в полумраке, под грубым платком, её лицо казалось высеченным из мрамора — чёткое, умное, лишённое суетливости.

— Нам следует поторопиться, сержант, — её голос был тихим, но в нём звучала привычная властность, смягчённая обстоятельствами. — Мой… инкогнито не вечен.

— С чего это дочь герцога спустилась в Айронфордж? — спросил Сандор, не скрывая ни интереса, ни недоверия. Он держался на расстоянии, рука непроизвольно лежала на древке алебарды. — Рисковать собой в таких местах… разве это разумно? Здесь не патрулирует Стальная стража, здесь законы пишутся теми, у кого в руках нож или бутылка. Ваше платье, даже такое потрёпанное, здесь кричит о деньгах, которых у местных не было никогда.

Фия не дрогнула. Её взгляд скользнул по его лицу, оценивая каждую морщинку усталости, каждый след копоти в порах кожи.
— Разум — понятие относительное, сержант. Иногда то, что кажется безрассудством с одной точки зрения, с другой является единственным логичным шагом. Я не стала бы здесь появляться без крайней необходимости. Мотивы двояки. Во-первых, я считаю долгом чести лично поблагодарить человека, спасшего мне жизнь. Формальные письма и награды через канцелярию — пустая шелуха, услада для придворных, которым важно лишь отметить галочку в отчёте. Вы рисковали собой, когда другие либо не поняли угрозы, либо предпочли не понять. За это — моя прямая и личная признательность. Отец считает иначе, он видит в вашем поступке нарушение субординации, но я… я ценю результат выше процедуры.

Она сделала небольшую, театральную паузу, дав словам осесть в гулкой тишине переулка. Где-то вдалеке хрипела заводская сирена.

— Но более сильно, признаюсь, меня интересует второе. Как вы это поняли? Как вы почувствовали, что маг рядом, когда даже рыцари Стальной стражи, настроенные на поиск аномальных эфирных колебаний, ничего не замечали? Я просмотрела все доступные отчёты. Никаких предупреждающих сигналов, никаких скачков в эфирном фоне. Вы же… вы бросились до того, как он начал атаку. Ваше движение было опережающим, не реактивным. Объясните. Пожалуйста.

Последнее слово прозвучало почти неестественно, будто она редко его использовала. Сандор почувствовал, как внутри всё сжалось. Он отвёл взгляд, уставившись на чёрную, маслянистую лужу у своих сапог, в которой отражалось багровое небо.

— Повезло, — буркнул он, стиснув зубы. — Просто почуял неладное. Шум, суета… может, мелькнуло что-то в толпе. Опыт. На заводе, если пресс вот-вот развалится, тоже сначала не скрипит, а воздух как-то иначе давит. Наверное, что-то такое.

— Лжете, — её голос не повысился, но в нём появилась та самая сталь, которой, должно быть, отделывали стены её семейной усыпальницы. — Я не ребёнок, и не придворный льстец, который купится на дежурные отговорки. Я рискую значительным политический капиталом, чтобы находиться здесь. Именно я убедила отца вмешаться и отменить ваш арест. Долгие, изнурительные часы ушли на то, чтобы доказать ему, что простолюдин, действовавший по наитию, представляет больший интерес живым, чем клеймо «осквернителя знати» на виселице. Я приводила аргументы о моральном долге, о потенциальной полезности вашей наблюдательности, даже о дурном тоне — казнить спасителя герцогской дочери. Он не романтик. Он согласился из чистого прагматизма и желания замять скандал. Но я заплатила за эту беседу. Не заставляйте меня жалеть об этой трате.

Сандор поднял на неё глаза. В её серых, холодных, как дымчатый кварц, глазах он не увидел угрозы. Увидел жгучее, ненасытное, почти хищное любопытство. Учёного, который напал на след неизвестного феномена. И это было странно пугающе, потому что он сам был этим феноменом.

Он вздохнул, потер ладонью щёку, чувствуя под пальцами щетину, усталость и тонкий слой вездесущей металлической пыли, въевшейся в кожу намертво.

— Хорошо, — сдался он, голос его стал глуше. — Не знаю, как объяснить по-вашему, по-учёному… Я это не увидел глазами. Я… почувствовал кожей. Всем телом. Как будто воздух… гудел. Не звуком, не ушами, а вот тут. — Он ткнул себя пальцем в грудь, чуть ниже ключицы. — Вибрацией. Искрился. Не светом, а… давлением. Как эфирный кристалл на изношенной фабрике, когда его перегружают — трещит изнутри, светится нервно, дрожит, вот-вот лопнет. Только здесь дрожал не кристалл, а всё вокруг. И этот гул, эта рябь… она шла от него. От того, в костюме. Как будто он был… разорванным местом в воздухе. И через эту дыру лилось что-то странное.

Он описал свои ощущения скупо, коряво, спотыкаясь о термины, которых у него не было. Но Фия слушала, не проронив ни звука, затаив дыхание. Её взгляд стал ещё острее, пристальнее.

— Резонанс на субстратном уровне, — тихо выдохнула она, и в этом шёпоте прозвучало что-то сродни благоговению перед открытием. — Не аппаратное эфирное возмущение, а искажение самой фундаментальной связи материи и поля… Вы описываете именно то, что я пытаюсь вычленить в лаборатории годами! Его собственная воля, выступающая катализатором… Это ключ! — Она внезапно замолчала, осознав, что говорит почти с самим собой, вслух формулируя гипотезы. Её взгляд снова сфокусировался на Сандоре, оценивающе, словно он был редким и сложным прибором. — Но чтобы почувствовать это так явно, так… физически, нужна либо врождённая, почти аномальная чувствительность, граничащая с даром… Либо целенаправленная подготовка. Кто-то вас научил слушать этот гул, сержант. Кто-то подсказал, на что обратить внимание, куда направить своё восприятие. Вы не родились с этим знанием. Без обид, но простолюдина такому в школе научить не могли. Его в вас вложили. Кто?

Сандор молчал, лицо стало каменным. В голове всплыло иссохшее, похожее на старую пергаментную карту лицо Отто, его хриплый, пропитанный перегаром голос: «Всё в этом мире резонирует. Найди источник резонанса — найдёшь и угрозу. Не глазами, идиот, кожей». Он крепко сжал челюсти, чувствуя, как напрягаются мышцы на скулах.

— Я никого не выдам, — твёрдо, почти грубо сказал он. — Этот… источник информации не опасен для империи. Он опасен разве что для бутылки дешёвого самогона. Просто старый, отживший своё солдат, который много повидал и теперь тихо гниёт в углу. Его слова — бред выжившего из ума старика. Мне просто… повезло, что в тот день они совпали с реальностью.

Фия не стала настаивать. Она кивнула, один короткий, чёткий кивок, приняв этот ответ как данность, как непреложный факт. В её мире, полном интриг и тайн, тоже были секреты, которые охранялись не из страха перед наказанием, а из чувства долга, странной дружбы или просто упрямства.

— Ладно, — сказала она, и это было не поражение, а тактическое отступление. — Изучение истинной природы кристаллов и эфирных полей — дело всей моей жизни, сержант. Не прихоть, не дамское увлечение. То, что вы описали… это недостающий фрагмент мозаики. Возможно, самый важный из тех, что у меня есть. Но вы правы. Сейчас не время и не место для таких дискуссий. Обстановка, — она брезгливо, почти неосознанно, стряхнула с рукава платья невидимую соринку, — не располагает к научным диспутам. Я готова отложить этот вопрос. До более… безопасных и адекватных обстоятельств. Но знайте: я не оставляю таких тем надолго.

Она оглянулась, и Сандор уловил в её движении лёгкую, едва заметную дрожь — не страх, а глубокое, физическое отторжение от окружающей грязи, нищеты, давящей атмосферы безнадёжности. Она чувствовала себя здесь инопланетянкой, заброшенной в мир, который должен был служить фундаментом её благополучия, но который она видела впервые так близко. И это зрелище вызывало не сострадание, а скорее раздражённое недоумение.

— Мне пора, — констатировала Фия, звук фабричного гудка вдали будто подчеркнул её слова. — Если мой отец узнает, что я здесь, его недовольство перерастёт в нечто большее. Он и так на взводе после инцидента. Сержант, проводите меня до ворот. Я не прошу защиты — с физической угрозой, полагаю, я справлюсь сама. Но чтобы избежать… ненужных заминок, вопросов, столкновений с местными. Вам эти улицы и их обитатели, — она произнесла это без презрения, с констатацией, — знакомы лучше. Ваше присутствие сведёт риски к минимуму.

Просьба была высказана как мягкий приказ, но без привычного для аристократов высокомерия. Как констатация факта: она — аристократка, не интересующаяся правилами этих улиц; он — местный проводник. Сандор кивнул, чувствуя странную смесь досады и чего-то похожего на ответственность.

— Как скажете. Только держитесь ближе и не смотрите никому прямо в глаза. Здесь прямой взгляд — или вызов, или приглашение.

Они вышли из переулка и двинулись по направлению к высокой, мрачной, вечно влажной от смога Стене, разделявшей миры. Фия шла чуть впереди, но теперь позволяла Сандора вести, безропотно следуя за ним в обход самых грязных участков, через дворы-колодцы и над зловонными канавами. Молчание между ними было не неловким, а насыщенным — каждый был погружён в свои мысли, которые крутились вокруг одного и того же события, но с совершенно разных точек.

— Среди дворянства уже начинается брожение, — негромко, почти для себя заговорила Фия, глядя на свои аккуратные, но теперь запыленные ботинки. Ей, видимо, нужно было заполнить тягостную тишину, или она считала нужным его проинформировать, сделать соучастником. — Маги в Гиперионе… это не просто угроза безопасности. Это фундаментальный шок для системы, которая столетиями считала себя защищённой технологиями, договорами и собственным превосходством. Это плевок в лицо нашему миропорядку. Сейчас, пока король болен и не может твёрдой рукой взять ситуацию под контроль, многие видят в этом кризисе не опасность, а возможность. Одни паникуют и требуют ужесточить законы до состояния осадного положения. Другие… другие циничнее. Они начинают мутить воду, чтобы выловить рыбку для себя. Усилить своё влияние при дворе, ослабить соперников, перераспределить ресурсы под шумок, воспользоваться неразберихой и страхом простонародья. Идиоты. Короткомысленные идиоты. Они не видят, или не хотят видеть, что играют с огнём, который может спалить не только их особняки, но и всё здание империи дотла.

Сандор слушал, и каждая её отточенная фраза ложилась в голову тяжёлым, тёмным, неподъёмным камнем. Он всегда знал, что там, наверху, в этих белых башнях, идёт своя вечная, сложная игра. Но слышать это из уст одной из главных игроков, слышать холодный анализ вместо злобного ропота работяг в пивнухе, было иное ощущение. Беспомощное, гнетущее и… просветляющее. Так вот как это выглядит изнутри. Не справедливость и порядок, а грызня пауков в банке, прикрытая бархатом и золотом.

Они приблизились к Вратам Провианта — массивной, всегда приоткрытой на цепях калитке в Стене, через которую проходили обозы с продуктами для Креатоса и вывозили мусор. Здесь уже было чище, вымощено грубым булыжником, но и пустыннее. Часовые «Серых плащей» у ворот, двое угрюмых мужиков в таких же потрёпанных плащах, узнав Сандора, лишь кивнули, с нескрываемым любопытством покосившись на закутанную в платок женщину. Они не стали задавать вопросов — сержантские дела, да и не их ума дело. Им хватало своих забот.

Фия остановилась у самого порога, за которым начиналась чистая, вымощенная гладкой плиткой, освещённая ровным светом эфирных фонарей улица Креатоса. Контраст был настолько резок, что казался неестественным, как нарисованная декорация. Она повернулась к Сандору, снова став леди Блэкторн, даже в лохмотьях.

— Вы ещё можете мне понадобиться, сержант Сандор, — сказала она прямо, без экивоков. — Ваша… уникальная восприимчивость к подобным явлениям. Если мои подозрения верны, и за этими атаками стоит нечто большее, чем воля нескольких фанатиков, то человек, способный чувствовать угрозу там, где молчат машины, представляет неоценимую ценность. Если так случится, я найду способ с вами связаться. Тот же самый. — Она слегка кивнула в сторону, откуда они пришли, имея в виду их встречу. — До тех пор… старайтесь не попадать в тюрьмы, не вызывать лишних подозрений и оставаться на виду у своего начальства. Вы теперь и так на заметке, и это делает вас одновременно и уязвимее, и… интереснее. Спокойной ночи, сержант.

Она не сказала «спасибо» ещё раз. Не пообещала награды, повышения, золота. Она констатировала факт их странного, вынужденного союза, основанного на взаимной полезности, и оставила ему в памяти эмблему с гербом своего отца как молчаливое напоминание о долге, связи и дамокловом мече, который теперь висел и над ним. Развернувшись, она шагнула за порог. Тень Стены поглотила её, и через мгновение Сандор различил лишь удаляющуюся прямую спину, растворяющуюся в правильных, геометрических сумерках чужого города.

Он стоял ещё минуту, глядя на закрывающуюся калитку, которую часовой задвинул с лязгом. Он ощущал знакомое, давящее, как кирпичная кладка на плечах, чувство — гнёт системы, воли тех, кто выше, чьи игры решали судьбы тысяч, даже не замечая их. Но на этот раз в этом чувстве не было прежней, слепой, унизительной горечи, той ярости, что заставляла сжимать кулаки от бессилия. Фия Блэкторн не считала его равным. Она смотрела на него как на инструмент, но инструмент ценный, уникальный, требующий бережного обращения. Она не унижала. Она… учитывала. Признавала его существование как фактор, а не как пыль. И в этой чудовищной, аристократической расчётливости было что-то новое и тревожное. Что-то, что заставляло не просто злиться, а насторожиться, задуматься и осознать всю глубину пропасти, в которой он оказался. Он снова оказался пешкой. Но пешкой, которую, возможно, начинали двигать не только по прямой, а с какой-то странной, изощрённой целью. И это было страшнее.

...

Далеко от копоти, отчаяния и тусклых надежд Айронфорджа, в самом сердце Гипериона, там, где воздух был пропитан запахом старых книг, дорогого воска для паркета и непоколебимой, вековой власти, в Зеркальном зале дворца Санвелл, проходило собрание, которое могло определить судьбу империи на годы вперёд.

Зал был воплощением величия, призванным подавлять и внушать трепет: высокие стрельчатые окна с витражами, изображавшими подвиги королей-основателей в золотых и багровых тонах; полированный до зеркального блеска мрамор пола, отражавший пламя сотен свечей в хрустальных люстрах, свисавших, словно застывшие водопады света; гобелены с генеалогическими древами правящих домов, покрывавшие стены ковром из шёлка и золотой нити. Длинный стол из чёрного эбенового дерева, привезённого с затерянных южных островов, занимал центр. Но во главе стола стояли два пустых, громоздких, резных дубовых трона — королевский и для официального наследника. Вместо них, по обе стороны от центрального места, на чуть менее высоких, но не менее богатых креслах сидели два молодых человека. Кронпринц Казимир, старший, двадцати семи лет, с острым, надменным, бледным лицом наследника, от которого ждут слишком многого и слишком рано. Его тёмные волосы были уложены с безупречной, почти неестественной точностью, а тонкие пальцы перебирали резную рукоять церемониального кинжала на поясе. И кронпринц Людвиг, младший, двадцати четырёх лет, более плотный, коренастый, с румяными, полнокровными щеками и внимательными, быстрыми, как у птицы, глазами, которые постоянно бегали по лицам присутствующих, выискивая слабину, намёк, возможность. Король, их отец, был прикован к постели в покоях выше тяжёлой, таинственной болезнью, которая высушивала его плоть и туманила разум. И трон висел между братьями не просто как символ власти, а как самая желанная и самая опасная игрушка в их смертельной, пока ещё тихой игре.

За столом, по правую и левую руку от пустующих тронов, восседали три настоящих столпа, на которых держалась империя — герцоги.

Справа — герцог Кассиан Блэкторн. Холодный, аскетичный, с лицом, будто вырезанным мастером из слоновой кости — каждое движение скул, каждый изгиб бровей был отточен годами непроницаемого самообладания. Его серебристые волосы, зачёсанные назад, и стальные глаза цвета зимнего неба казались неотъемлемой частью убранства зала, таким же холодным и вечным. Он отвечал за всё, что добывалось из недр и превращалось в богатство и мощь: рудники, кристаллические шахты, металлургию, гигантские заводы Айронфорджа. Его власть была властью ресурса, фундамента, сырья и огня, на котором стояло всё здание Гипериона.

Слева — герцог Маркус ван Дейк, бывший полководец, «Железный Маршал», ныне отвечающий за армию, флотилию и всю оборону Гипериона. Массивный, с багровым, изрытым прожилками лицом, изрезанным шрамами от клинков и осколков, и седыми, пышными прямыми усами. Его парадный мундир, усыпанный орденами за десятки кампаний, дополнялся наплечниками, сапогами и перчатками с эфирными кристаллами высшей пробы. Ван Дейк уже ушел с передовой, но она по прежнему жила в нем. Он говорил громко, отрывисто, отчеканивая слова, привыкнув, чтобы его слушали немедленно и без возражений.

И посередине, словно буфер между стихией и фундаментом, — герцог Альберт Лангр, главный по внутренним делам, бюрократии, судам, сбору налогов и тихой, невидимой работе тысяч чиновников. Сухопарый, жилистый, в безупречно выглаженном тёмно-зеленом камзоле и с золотым пенсне на тонком шнурке. С вечно озабоченным, сосредоточенным выражением лица, светло-коричневыми волосами собранными в короткий хвост и длинными, костлявыми пальцами, привыкшими бесконечно перебирать кипы бумаг, сводок и отчётов. Его власть была незримой, паутиной указов, постановлений, квот и балансов, опутавшей всю империю от дворца до последней захолустной пивнушки.

— Почтенное собрание, — начал Казимир, его голос, хорошо поставленный учителями риторики, заполнил зал, перекрывая тихий треск свечей. Он говорил, глядя скорее на герцогов, чьё мнение реально что-то значило, чем на брата. — Мы собрались здесь в связи с событиями, угрожающими самой основе нашего государства, его безопасности и престижу. Атаки магов. Сначала в Айронфордже, на фабрике «Ониксовый прокат». Дерзкое, жестокое нападение, унесшее жизни верных солдат. Теперь — в самом сердце Креатоса, на Площади Искусств, на моих… на наших глазах, перед лицом всей знати. Это не просто преступления. Это вызов.

— На королевских глазах, брат, — мягко, но чётко, с лёгкой улыбкой поправил Людвиг. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, демонстрируя показную расслабленность. — Мы оба представляем волю отца, пока он нездоров. Вместе. Не стоит делить эту ответственность. Суть в том, что этот вызов брошен нам всем.

Казимир лишь сузил глаза, едва заметный жест раздражения, но кивнул, вынужденно принимая поправку.
— Разумеется. Суть, как верно заметил брат, в том, что маги в Гиперионе — явление неслыханное за последние полвека. Это прямое нарушение всех существующих договорённостей, всех базовых законов и равновесий, на которых зиждется наш мир. Это война. Пока что теневая, но война.

Герцог ван Дейк хрипло, как изношенный мотор, откашлялся и ударил тяжёлым кулаком по полированной столешнице, отчего зазвенели хрустальные графины с водой.
— Закон равновесия, говорите? Закон один: кто сильнее, тот и прав! Они посмели напасть — на частную собственность, а потом и на священную персону наследницы герцогского рода! Значит, нужно не заседать, а ответить такой силой, чтобы у них на родине земля затряслась! Укрепить границы, мобилизовать легионы, поднять флот! Раздавить этих… чернокнижников в их горных берлогах, как давили их предков наши прадеды!

— Которых мы даже не можем найти, Маркус, — холодно, словно струйка ледяной воды, парировал Блэкторн. Его голос был тихим, но в нём была такая плотность, что его слушали все, инстинктивно приглушив дыхание. — Маги действуют точечно, скрытно, используя панику и наши же улицы как прикрытие. У нас нет ни одной живой пленницы, ни одного однозначного следа, ведущего за пределы империи. Только разрушения, трупы и слухи, растущие как снежный ком. И прежде чем «раздавить», нужно чётко понять, с кем воюешь. И, что важнее, зачем они это делают. Цель нападения на Фию не ясна. Устрашение? Месть? Попытка дестабилизировать правящий дом через наследницу? Без ответа на этот вопрос любое военное решение будет ударом в пустоту.

Герцог Лангр поправил пенсне, поймав луч света, и заговорил своим сухим, кабинетным голосом, привыкшим раскладывать всё по полочкам:
— Есть, однако, логичное и наиболее вероятное внешнеполитическое предположение. Заратрас. Королевство магов на восточных склонах Хребта Мира. У нас с ними шаткий, но всё же действующий пакт о ненападении и взаимном невмешательстве вот уже сотню лет, со времён Войны Пепла. Но пакт, ваши высочества, герцоги, — это бумага. Если за ней не стоит реальная, готовая к применению сила, и если другая сторона почует слабину, её очень легко порвать. Я поддерживаю мысль об отправке официального, но предельно жёсткого послания через дипломатический канал. Выразить крайнее негодование, выдвинуть подозрения в прямом или косвенном нарушении договора, потребовать немедленных объяснений и выдачи виновных. Любая эскалация, любое промедление с их стороны после такого ультиматума будет однозначным казусом Бели в глазах всего континента. Это даст нам законное право на любые ответные действия.

— И пока мы будем ждать ответа от этих чародеев, которые, возможно, и есть наши «гости», они устроят ещё пару-тройку таких «презентаций»? Может, уже в этом зале? — проворчал ван Дейк, его багровеющее лицо стало похоже на перезревший плод. — Нет, Альберт, твои бумаги хороши для отчётности! Нужно действовать здесь и сейчас! Я прошу, — он повернулся к кронпринцам, отодвигая бумаги, — нет, я как ответственный за оборону империи настаиваю, чтобы силы Стальной стражи в столице и Креатосе были немедленно удвоены. А также перебросить сюда дополнительные, самые боеспособные легионы «Серых плащей» с периферийных фортов — с Северного рубежа, из гарнизона у Красных скал. Безопасность знати, безопасность центра управления — превыше всего! Мы не можем позволить себе роскошь паниковать каждый раз, когда во дворце чихнут!

Кассиан Блэкторн медленно, с достоинством отпил из бокала с чистой, холодной водой. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но в уголке левого глаза, у самого шрама от старого ожога, дёрнулась тонкая, почти невидимая мышца.
— Удвоение элитных гарнизонов в сердце империи, герцог, означает стратегическое ослабление контроля на периферии и в ключевых промышленных районах. В частности, в Айронфордже. Там и без того, как сухая солома, тлеет десяток очагов недовольства. Рабочие бунтуют не только из-за страха перед магами, но и из-за нищеты, сокращений, болезней. Наши патрули «Серых плащей» едва успевают гасить вспышки, которые вспыхивают то тут, то там, как пожары в торфянике. Если мы уведём оттуда значительную часть и без того ограниченных сил, пламя может перекинуться на весь район, слиться в единый пожар. И тогда у нас будет не точечная, пусть и страшная, угроза магов-одиночек, а полномасштабный, неконтролируемый бунт сотен тысяч отчаявшихся людей у самых стен Креатоса. Вы предлагаете защитить сердце, ослабив тело до состояния, когда оно может умереть от гангрены. Кроме того, — он сделал паузу, давая этому тяжёлому слову повиснуть в воздухе, — до меня по каналам безопасности дошли сведения, что у этих, казалось бы, стихийных волнений может быть… координационный центр. Не просто пьяные сходки у фонаря, а организованные, продуманные действия. Своевременная дезинформация, отвлечение патрулей, снабжение зачинщиков. Пока нам не известны ни имена, ни лица, ни истинные цели этого «совета». Но факт остаётся: кто-то направляет этот слепой гнев. И этот кто-то становится тем опаснее, чем больше мы отвлекаемся на внешнюю угрозу.

Людвиг наклонился вперёд, его пухлые, ухоженные пальцы сложились в замок на столе.
— Организованный бунт? Среди простолюдинов? У них же нет ни образования, ни стратегического мышления, ни ресурсов…не можем же мы давить собственных подданых...

— У них есть отчаяние, ваше высочество, — без тени эмоций, как констатацию физического закона, прервал его Блэкторн. — А отчаяние, помноженное на количество, — самый мощный и непредсказуемый ресурс. Им не нужны карты и пятилетние планы. Им нужен всего один громкий голос, который укажет, на кого направить их слепые кулаки. И такой голос, судя по сводкам, появился. И он говорит на их языке — языке боли и злобы.

Казимир, видя, что дискуссия уходит в сторону, которая не сулит ему быстрой, эффектной победы, ударил ладонью по столу, желая вернуть инициативу и показать решимость.
— Проблема Айронфорджа — проблема второго, даже третьего порядка! Сначала мы обеспечиваем безопасность центра власти, сердца и мозга империи! Если сердце остановится или мозг будет повреждён, всё остальное тело умрёт само, хотим мы того или нет! Я поддерживаю герцога ван Дейка. Силы должны быть незамедлительно стянуты для надёжной защиты Санвелла и Креатоса. Что до Айронфорджа… там нужно ужесточить режим до предела. Ввести комендантский час с восемнадцати часов. Утроить патрули за счёт… за счёт резервистов и ветеранов. За малейшую провинность, за намёк на неповиновение — карать быстро и публично, без судов. Пусть боятся нас больше, чем каких-то мифических магов или подпольных агитаторов! Страх — лучший регулятор для черни!

Людвиг быстро парировал, увидев в этом шанс проявить «народолюбие» и «государственную мудрость» перед герцогами, особенно перед Блэкторном, чьё влияние в промышленных кварталах было ключевым:
— Жестокость, брат, порождает лишь большую жестокость и ведёт в тупик! История учит, что кнут без пряника лишь ожесточает! Нужно сочетать твёрдость закона с… с демонстрацией заботы короны. Увеличить хлебные пайки в неспокойных районах, возможно, временно снизить промысловый налог для успокоения умов, развернуть полевые лазареты…

— На какие средства, ваше высочество? — тут же, щёлкая крышкой своего серебряного портсигара, вклинился Лангр, его сухой голос звучал как скрип пересыпаемого песка. — Государственный бюджет и так критически напряжён из-за колоссальных затрат на новые оборонительные технологии, содержание расширяющейся армии и флотилии, не говоря уже о субсидиях для дворянских домов, пострадавших от неурожая на юге. Снижение налогов, даже временное, ударит по казне, которая и так сводит концы с концами лишь за счёт займов у гильдий. А увеличение пайков… откуда взять зерно? Закупать у соседей? Это золото, которого почти нет!

Начался долгий, изматывающий, циклический спор. Кронпринцы перебрасывались аргументами, больше думая о том, как бы переиграть друг друга в глазах трёх герцогов, чья поддержка была ключом к трону, чем о сути проблемы. Ван Дейк бушевал, требуя войск и железа. Лангр сыпал цифрами, препятствиями и статьями расходов. И лишь Кассиан Блэкторн сидел почти неподвижно, как истукан, наблюдая за этой бурей слов и амбиций, его собственные мысли были скрыты за ледяной, непроницаемой маской государственного мужа, за которой, возможно, кипело глухое раздражение или холодный расчёт.

В конце концов, усталость, взаимные уступки и понимание, что решение нужно принять здесь и сейчас, сделали своё. Казимир, чувствуя, что теряет хватку и авторитет в глазах ван Дейка, вынес компромиссное решение, которое выглядело как победа силовой партии, но содержало в себе зёрна будущих проблем.

— Итак, выслушав все мнения, постановляем, — заявил он, стараясь говорить низким, властным голосом, как у отца в лучшие годы. — Часть легионов «Серых плащей» с восточных и северных фортов, а именно: второй и четвёртый легионы, перебрасываются для усиления гарнизонов Санвелла и Креатоса. Стальная стража переводится на усиленный режим службы, учения отменяются, все отпуска замораживаются. В Айронфордже вводится комендантский час с восемнадцати часов. Нарушители — под трибунал. Патрули удваиваются за счёт внутренних резервов района и ветеранов, призываемых из запаса. На поиск и поимку зачинщиков бунтов и возможных сообщников магов выделяются дополнительные средства из фонда чрезвычайных ситуаций и люди из личной гвардии герцогов. Герцогу Блэкторну, ввиду его глубокого понимания ситуации в регионе, поручается лично курировать все мероприятия в Айронфордже, не забывая при этом, разумеется, о безопасности своей собственной семьи. Посольство в Заратрас будет отправлено с соответствующим жёстким предупреждением в течение недели. На этом собрание прошу считать оконченным. Да здравствует Гиперион!

Герцоги поднялись. Ван Дейк выглядел удовлетворённым, хоть и не полностью — он получил войска, но не объявление войны. Лангр — озабоченно просчитывающим в уме, откуда выдернуть средства и как перекроить бюджет. Кассиан Блэкторн лишь слегка, едва заметно кивнул, его лицо не выдавало ничего, кроме усталой обязанности. Но, проходя мимо своего коллеги по обороне к выходу, он тихо, так, чтобы не слышали удаляющиеся кронпринцы, бросил хриплым шёпотом:

— Мы затыкаем одну дыру, создавая две новых, Маркус. Надеюсь, ваши солдаты окажутся быстрее и умнее, чем расползётся гной в этой ране. И что их штыки упрутся во врага, а не в спины своих же голодных сограждан.

Тот лишь фыркнул, поправляя тяжёлый орден на груди:
— Солдаты и штыки всегда быстрее и надёжнее любой черни, Кассиан. Не ваше дело волноваться о тактике. Ваше дело — чтобы у этих солдат были хорошие, острые клинки и полные экипировки усиленные кристаллами. Обеспечьте это. Остальное — моя забота.

...

Зал опустел. Слуги принялись гасить часть свечей, и длинные, пляшущие, искажённые тени поползли по портретам королей, будто оживляя их суровые лица на миг. Решение было принято. Силы оттягивались с окраин к центру. Айронфордж, этот гигантский, дымящийся, стонущий организм, оставался кипящим котлом под чуть более тяжёлой, но и более хрупкой крышкой. И где-то в его самых глубинах, в подпольных литейных, заброшенных тоннелях и задымленных, пропахших потом и злобой пивных, человек со шрамом цвета воска на лице, узнав вскоре об этом решении через свои каналы, вероятно, позволил себе холодную, беззвучную, но оттого не менее довольную улыбку. Всё шло не просто по плану. Всё шло лучше, чем он мог надеяться. Они сами спешили расчистить для него поле. Оставалось лишь подождать.