Идеальный баланс

Прошло ровно десять дней со времени той безумной ночной смены. Маша разливала по тарелкам горячий суп, когда входная дверь квартиры с грохотом распахнулась. Вячеслав влетел в прихожую, швырнул ключи на комод, прошёл на кухню. Его слегка растрёпанные тёмные волосы растрепались ещё сильнее обычного, пара длинных прядей выбилась из небрежного узла и упала на лоб, а в карих глазах кипела глухая, бессильная ярость.

— Сорвался, — хрипло выдохнул Слава, падая на стул и обхватывая голову руками. Его жилистые пальцы судорожно вцепились в волосы. — Сухов сорвался, Маш. Вчера вечером его официально выписали из вашей клиники. Мои парни дежурили у его загородного дома, ждали утра, чтобы официально предъявить ордер, арестовать и увезти на допрос. А в полночь к особняку приехала скорая. Остановка сердца. Чисто, мгновенно, без малейших следов борьбы.

Маша замерла с половником в руке. Воздух в кухне в секунду стал горячим и липким. Внутри всё похолодело, а в ушах подозрительно зазвенело, заглушая тиканье настенных часов.

— Как... остановка сердца? — голос Маши прозвучал неестественно тонко. Она медленно опустила половник обратно в кастрюлю. — Алексей Игоревич провёл идеальную операцию, швы и шунты были безупречны. Показатели перед выпиской были как у здорового человека. Этого просто не могло произойти.

— Да к вашему Разумовскому никаких претензий, полковник сказал, что он вытащил ходячий труп и сделал всё возможное, — Слава зло ударил кулаком по кухонному столу, отчего чашки жалобно звякнули. — Просто у этого ублюдка Сухова карма оказалась сильнее медицины. Сердце не выдержало. Эксперты уже дали предварительное заключение — обширный повторный инфаркт, естественные причины на фоне перенесённого стресса и тяжёлого анамнеза. Но как же паршиво, Маш! Мы столько недель вели его банду, землю носом рыли. Столько работы псу под хвост! Теперь он никогда не заговорит.

Маша механически кивала, натянуто улыбаясь и пытаясь успокоить Славу, но её мысли уже унеслись далеко за пределы этой квартиры. Стены кухни словно раздвинулись, уступая место полумраку ночной операционной №4.

В памяти огненными, обжигающими буквами вспыхнул тот самый момент: загораживающая обзор широкая спина Разумовского, идеальный расчёт секунд, крошечный шприц без маркировки в его тонких пальцах пианиста и прозрачная маслянистая жидкость, бесшумно скользнувшая в порт катетера.

«Естественные причины», — эхом отозвалось в голове.Через месяц после известия о смерти Сухова Центральная клиническая больница зашумела, как разворошённый улей. Новости в медицинских кругах разлетались со скоростью лесного пожара, и к обеду ординаторская кардиохирургии превратилась в эпицентр глухого, брезгливого консилиума.

В отделение под конвоем доставили нового пациента — Савелия Кротова. Это был худой, облезлый мужчина пятидесяти лет с сероватой кожей и трусливыми, вечно бегающими глазами. Он кутался в застиранный больничный халат и испуганно вжимал голову в плечи при каждом звуке шагов. Кротов только что досрочно освободился из тюрьмы, где отсидел двенадцать лет за насилие над маленькими девочками. На свободе он пробыл меньше недели: изношенное сердце сдало, и обследование выявило критический порок клапана, требующий немедленной открытой операции.

Медсёстры на посту демонстративно отказывались заходить к нему в бокс, чтобы поменять капельницу. Интерны хмуро перешёптывались по углам. Воздух в коридорах казался удушающим от общего, невысказанного презрения.

На утренней пятиминутке заведующий отделением, профессор Шестаков, выглядел мрачнее тучи. Он нервно перебирал папки с картами, то и дело поправляя очки.

— Коллеги, я всё понимаю, — глухо начал Шестаков, не поднимая глаз на притихших врачей. — Моральная сторона вопроса здесь... однозначная. Но закон и министерство требуют от нас выполнения плана по квотам. Пациент Кротов находится в предтерминальном состоянии. Если мы откажем в операции, начнётся проверка. Кто возьмёт этот случай?

В ординаторской повисла мёртвая, звенящая тишина. Врачи отводили взгляды, внезапно увлёкшись изучением своих планшетов и экранов телефонов. Никто не хотел пачкать руки и спасать жизнь монстру.

— Я возьму его, Игорь Петрович, — раздался тихий, бархатный голос из глубины кабинета.

Маша вздрогнула и резко обернулась. Алексей Игоревич Разумовский сидел у окна с идеально прямой спиной, держа руки в карманах темно-синего хирургического костюма. Его пронзительно-синие глаза были абсолютно спокойны, а на губах играла едва заметная, мягкая улыбка. Он выглядел как человек, которому только что предложили чашку хорошего чая, а не операцию на детоубийце.

Шестаков с явным облегчением выдохнул и потёр виски:

— Спасибо, Алексей Игоревич. Я знал, что на ваш профессионализм можно рассчитывать.

Разумовский плавно поднялся со своего места. Прежде чем выйти из ординаторской, он на секунду остановился прямо напротив Маши. Его холодный, изучающий взгляд скользнул по её лицу, заставляя внутренности сжаться в тугой узел.

— Клятва Гиппократа обязывает нас лечить любое тело, коллеги, — негромко, но так, чтобы слышал каждый интерн, произнёс Разумовский. В его голосе звенел едва уловимый, извращённый триумф. — Даже если это тело заслуживает только очищающего пламени. Мы — врачи, мы обязаны быть выше личной брезгливости. Мария Дмитриевна, подготовьте четвёртую операционную на завтрашнее утро. Поставим господину Кротову новый клапан. Пусть его сердце бьётся... пока это возможно.

Он коротко кивнул и бесшумно вышел в коридор. Маша осталась стоять у стены, чувствуя, как по спине пробежал ледяной пот. В словах Разумовского для всех прозвучала высшая медицинская этика, но Маша, помнящая ночной шприц, услышала в них нечто совсем другое.В операционной №4 стояла удушающая, давящая тишина. Бригада работала в гробовом безмолвии, стараясь не смотреть на бледное, испитое лицо Савелия Кротова, скрытое под стерильной простынёй. Все присутствующие испытывали к этому телу лишь глухое, липкое отвращение.

Маша двигалась как робот. Её руки механически принимали и подавали инструменты, но внутри всё было натянуто до предела, готовое вот-вот лопнуть. Она неотрывно следила за длинными пальцами Алексея Игоревича. Хирург работал с пугающим, почти религиозным упоением. Он виртуозно иссек разрушенный болезнью клапан Кротова и установил на его место новенький искусственный протез.

— Искусственное кровообращение — стоп, — ровно скомандовал Разумовский. — Запускаем сердце.

Монитор слежения зашелся частым, неровным писком, который через несколько секунд перерос в стабильный, чёткий ритм. Операция прошла блестяще. Анестезиолог облегченно вздохнул и отвернулся к наркозному аппарату, чтобы заполнить карту и снизить подачу пропофола. Остальные ассистенты отошли к столу с инструментами, пересчитывая использованные салфетки и зажимы.

В операционной наступила та самая, просчитанная до долей секунды фаза всеобщего расслабления.

Разумовский плавно, без единого лишнего звука, сместился чуть в сторону, перекрывая своим плечом и широкой спиной обзор для настенных камер и дежурной бригады. Маша в этот момент как раз зашла со стороны его спины, чтобы приготовить иглодержатель, и краем глаза зафиксировала его движения.

Пальцы хирурга скользнули под нагрудный карман защитного фартука. Из потайной складки они извлекли точно такой же, как десять дней назад, крошечный пластиковый шприц без маркировки. Внутри него переливалась прозрачная маслянистая жидкость.

Разумовский действовал молниеносно, с леденящим кровь хладнокровием. Он не поднял головы, ни на кого не посмотрел и не замешкался ни на секунду. Поднеся иглу к порту центрального катетера, он быстро и чётко вогнал поршень шприца до упора вниз, отправляя состав прямо в левое предсердие Кротова. Пластик тут же исчез обратно под фартуком.

Маша лишь на секунду зафиксировала это движение. Она не задавала вопросов и не сомневалась. Для неё это была привычная, отточенная до автоматизма рутина — работа высококлассного специалиста, который всегда знает, что делает, и применяет свои особые медицинские методики. Маша спокойно перевела взгляд на мерцающий экран монитора ИВЛ, проверяя графики давления. Её лицо оставалось собранным и профессиональным. Так надо. Полное доверие к авторитету доктора Разумовского перевешивало любые лишние мысли.

— Мария Дмитриевна, иглодержатель и нить пролен два-ноля, — бархатный голос Разумовского прозвучал как ни в чём не бывало. Он по-прежнему смотрел только на операционное поле. — Закрываем грудину.

— Пожалуйста, Алексей Игоревич, — Маша сделала шаг вперёд и послушно вложила инструмент в его прохладную ладонь. Её голос не дрогнул. Операция близилась к своему идеальному завершению.Прошло ещё десять дней. В предвыходной вечер Маша сидела на диване в гостиной, поджав под себя ноги и лениво пролистывая ленту новостей в телефоне. На кухне Вячеслав, напевая себе под нос какой-то мотив, гремел посудой, пытаясь соорудить ужин.

Маша лениво кликнула на вкладку местных происшествий и вдруг замерла. Строчки поплыли перед глазами.

«В своей квартире обнаружен мёртвым Савелий Кротов, недавно освободившийся из мест лишения свободы… Предварительная причина смерти — острая сердечная недостаточность».

Внутри у Маши что-то болезненно ёкнуло. В памяти мгновенно, до мельчайших деталей восстановилась картина десятидневной давности: спина Разумовского, скрывающая обзор, и крошечный шприц, скользнувший в порт катетера Кротова. Снова ровно десять дней. Снова остановка сердца сразу после выписки. Снова «естественные причины».

— Слав… — негромко позвала Маша. Голос почему-то показался ей чужим.

Вячеслав вышел из кухни, вытирая руки полотенцем. Его карие глаза вопросительно уставились на неё.

— Что случилось, Маш? На тебе лица нет.

— Помнишь Кротова? Насильника, которого мы оперировали на прошлой неделе?

Слава брезгливо поморщился:

— Ну, помню. Тот ублюдок, из-за которого вся ваша больница на ушах стояла. А что с ним?

— Он умер, — Маша протянула ему телефон с открытой статьёй. — Вчера вечером. Сердце отказало. Точно так же, как у Виктора Сухова. Через десять дней после того, как Алексей Игоревич зашил его и выписал из клиники в идеальном состоянии.

Вячеслав взял телефон, быстро пробежал глазами текст и удивлённо присвистнул. Его взгляд оперативника мгновенно стал сосредоточенным и жёстким.

— Ничего себе совпадение… Два тяжелейших кадра района. Один бандит, второй педофил. Оба попадают под нож к вашему Разумовскому, оба выходят из больницы здоровыми и оба внезапно тушат свет через полторы недели. Слушай, Маш, а в этой вашей элитной клинике точно нет никакой скрытой инфекции или… не знаю, халатности? Может, анестезиолог косячит с дозировками на реабилитации?

Маша с трудом сглотнула сухой комок в горле. В этот момент она могла бы рассказать про шприцы. Могла бы упомянуть странные маслянистые растворы, которые Разумовский вкалывал пациентам без ведома анестезиолога. Но она промолчала. Авторитет гениального хирурга, который вытаскивал людей с того света, до сих пор казался ей непререкаемым. К тому же, Кротов и Сухов были монстрами, чья смерть не вызывала у неё ни капли жалости.

— Нет, Слав, это исключено, — уверенно, стараясь не выдать внутреннюю дрожь, ответила Маша. — За каждую ампулу у нас отчитываются до грамма. Алексей Игоревич — перфекционист, он лично контролирует каждый этап. Скорее всего, это просто… запущенные случаи. Сердца этих людей изначально были разрушены их образом жизни и стрессом от судов и тюрьмы. Разумовский сделал всё, что мог.

— Ну, наверное, ты права, — Слава вернул ей телефон и ласково взъерошил прядь её волос. — Карма их догнала, туда им и дорога. Ладно, не бери в голову, пойдём ужинать, а то всё остынет.

Маша натянуто улыбнулась и пошла за ним на кухню. Но внутри неё уже зажёгся и начал разгораться холодный, липкий огонёк подозрения. Две одинаковые смерти подряд у преступников. Проверенная, безупречная схема. Ей нужно было убедиться, что это действительно совпадение.