гоп-стоп

Москва встречала концом сентября мелким противным дождем, который забивался под воротник и делал серыми даже новенькие панельные дома спального района. Ева привычно поправила лямку тяжелой сумки на плече — внутри лежали кодексы, распечатки и толстая тетрадь с лекциями по гражданскому процессу. От метро до дома нужно было пройти минут пятнадцать через дворы, и она всегда выбирала этот путь, потому что так короче, хотя мама просила ходить по освещенному проспекту. Ева не слушала. Она считала, что с недавних пор в этом районе нечего бояться, если ты умеешь держать спину прямо и смотреть прямо перед собой, хотя на самом деле она просто уставала и хотела быстрее оказаться дома, скинуть туфли и провалиться в чтение судебной практики.

Во дворах было сыро. Асфальт блестел, как зеркало, в лужах отражались хмурые балконы и голые ветки тополей. Ева подняла воротник плаща и прибавила шагу. Она любила деловой стиль: строгие плащи, блузки с высоким воротом, юбки-карандаши и туфли на небольшом каблуке — это создавало стену между ней и этим миром спальных районов, где по вечерам пахло костром, жареной картошкой и дешевым портвейном. Мама давала ей деньги на хорошую одежду, и Ева старалась выглядеть так, будто она здесь случайно, будто её настоящий дом — где-то в центре, рядом с университетом, где по коридорам ходят профессора в очках и пахнет старыми книгами.

Она почти дошла до арки, за которой начинался её родной двор, когда из-за гаража послышался хриплый смех и звук удара. Ева замерла на секунду, но тут же заставила себя идти дальше, потому что она уже знала этот район и понимала: лучше не смотреть, быстрее проскочить, сделать вид, что ничего не слышишь. Но сделать вид не получилось.

Прямо перед ней из подворотни вышли трое. Они двигались неторопливо, вразвалочку, и Ева сразу поняла, что это местные, из тех, кто не работает, не учится, а целыми днями торчит у пивных ларьков или играет в домино на скамейках. В центре шёл тот, кто был выше остальных на голову, — худой, жилистый, с коротко стриженным затылком и чуть кривым носом, который когда-то явно ломали не один раз. На нём была черная кожаная куртка поверх старой спортивной кофты с полосой на рукаве, а на ногах — стоптанные кроссовки «Адидас» с тремя полосками. Его руки, длинные и цепкие, торчали из карманов, и Ева заметила, что костяшки у него сбиты до красной корки.

Он смотрел прямо на неё, и на губах его играла та самая улыбка, от которой Еве захотелось сжаться в комок и провалиться сквозь землю. Улыбка была наглой, оценивающей, и она говорила о том, что этот парень чувствует себя хозяином этих дворов и всего, что в них есть, включая её саму.

— Смотри-ка, — сказал он, и голос у него был низкий, чуть хриплый, с отчётливым уличным выговором, где все «о» тянулись в «а» и слова проглатывались. — Адвокатша наша идёт. С сумкой, с портфельчиком. Ой, чё ж ты такая красивая-то?

Ева попыталась обойти их по дуге, ближе к стене дома, но он сделал шаг в сторону, перекрывая ей путь. Его дружки — щуплый парень в вязаной шапке и второй, с бычьей шеей и золотой цепочкой — расступились, давая ему пространство. Они явно были готовы к представлению.

— Пустите, — сказала Ева ровно, стараясь, чтобы голос не дрожал. Она смотрела ему в грудь, потому что смотреть в глаза было страшно. — Мне нужно домой.

— Домой? — переспросил он, и в его голосе послышалось притворное удивление. — Так мы ж тебя проводить хотим. А то у нас тут район тёмный, мамочка наша адвокатша ещё вляпается во что. Будешь в суде кого засуживать? Это ты всё книжки читаешь, а у нас тут своя жизнь.

Он наклонился к ней, чуть приблизив своё лицо, и Ева почувствовала запах дешёвого табака и холодного дождя с его куртки. Она сделала шаг назад, уперлась спиной в сырую стену и наконец подняла глаза. Его глаза были голубыми, яркими, и в них плясали чёртики. Этот парень не хотел её бить — она почему-то это поняла сразу. Он хотел её задеть, вывести из равновесия, увидеть, как она растеряется.

— Вы нарушаете общественный порядок, — выдавила она, вспоминая статьи. — Я имею право вызвать милицию.

Тут его дружки заржали так громко, что у одного из окон зажёгся свет. Он обернулся на них, усмехнулся и снова посмотрел на Еву. И в этом взгляде мелькнуло что-то новое — не злое, а скорее заинтересованное.

— Вызвать? — переспросил он, и его хриплый смех прозвучал уже мягче. — Ой, ну чё ты сразу милицию? Мы ж не кусаемся. Мы ж культурные. Это вот, — он махнул рукой на друга с бычьей шеей, — это Серый, он вообще, между прочим, на гитаре играет. А я, — он ткнул себя в грудь большим пальцем, — я Даня. Мы тут живём, между прочим. А ты ходишь, как принцесса из МГУ, никого не замечаешь, а ведь мы тебя уже неделю видим.

— Неделю? — переспросила Ева на автомате, и сама испугалась того, что вступила в разговор.

— Ага. Ты вон в том подъезде живёшь, который с кодовым замком? Только замок-то там не работает, я знаю. Так что я у тебя на районе главный.

Он засунул руки в карманы куртки и отошёл на шаг, давая ей проход. Но при этом смотрел на неё с той же насмешкой и непонятным любопытством. Ева быстро проскользнула мимо него, чувствуя, как её туфли скользят по мокрому асфальту, но пошла она не побежала. Она не хотела показывать ему свой страх.

— Эй, — окликнул он её, когда она отошла на несколько шагов. Она остановилась, но не обернулась. — А у тебя хоть имя-то есть? Или тебя только «адвокатша» звать?

— Ева, — ответила она не оборачиваясь, и тут же пожалела об этом.

— Ева, — протянул он, пробуя имя на вкус. — Красивое. Ева, ты пальто-то застегни, а то дождь, простудишься, блин.

Она прибавила шагу и нырнула в подъезд, захлопнув за собой тяжёлую дверь. Сердце колотилось где-то в горле. Она прислонилась спиной к грязной стене в лифтовом холле, выдохнула и закрыла глаза. Ева знала, что таких, как Даня, боятся. Она тоже боялась, но внутри неё, где-то в животе, разливалось странное тепло, похожее на злость. Или на что-то другое. Она не могла разобрать.

Дома, скинув мокрый плащ, она подошла к окну и осторожно раздвинула занавеску. Во дворе, под фонарём, стояли трое. Даня держал в руках сигарету, и огонёк оранжевым пятном плясал в темноте. Он курил и смотрел на её окно. Ева отдёрнула руку и задернула штору.

Она слышала, как мама гремит посудой на кухне, как из телевизора доносится голос диктора, и пыталась убедить себя, что этот парень — просто хулиган, просто гопник, который завтра забудет о ней. Но что-то ей подсказывало, что он не забудет. И она сама не забудет его кривой нос и голубые глаза, которые смотрели на неё так, будто он видел её насквозь. А ещё он сказал: «А мы тебя уже неделю видим».

Ева сжала пальцами подоконник и подумала о том, что, возможно, ей нужно сменить маршрут. Но тут же одернула себя, потому что Ева никогда не меняла маршрутов из-за страха.