Её рубиновое сердце

Последние солнечные дни стремительно уходили. Деревья начали терять свои яркие одеяния, а солнце всё чаще и безнадёжнее скрывалось за свинцовыми тучами. Успешно написанную олимпиаду Аделис с девочками решили отметить долгой прогулкой — возможно, последней столь тёплой в этом году. Они заглянули в любимое кафе за мороженым и проболтали, казалось, всю дорогу. Необычным Аделисии показалось поведение Саши: в подруге что-то кардинально изменилось, исчезли вечная тревожность, спешка и малейшее волнение, хотя Александра всегда панически боялась экзаменов. Впрочем, такой спокойный день Аделис очень понравился.

Они разошлись ближе к вечеру, около пяти часов. Надышавшись вдоволь прохладным ветром и попинав опавшие жёлтые листья, Аделисия мысленно отметила, что пора бы уже доставать тёплую куртку...

— Пап, я дома! — громко крикнула девушка, разуваясь в прихожей, чтобы отец услышал её возвращение. — Мы с девочками решили...

Аделисия не успела договорить. Собираясь пройти в гостиную, она резко замерла на пороге — комната была забита людьми. С одной стороны стоял её отец и его коллеги по службе, включая Марию. Ни на ком из них не было полицейской формы. А с другой стороны выстроились люди в чёрном: суровые взрослые мужчины и молодые парни, некоторых из которых Аделисия уже видела раньше, — это были «друзья» Дмитрия.

Незваные гости были явно вооружены, но больше Аделис на них не смотрела. Весь её мир сузился до одного человека. Посреди её собственной гостиной на коленях стоял Дима — зверски избитый и залитый кровью. Его голова бессильно повисла, а за руки его жестко удерживали двое незнакомых, опасных на вид мужчин. Прямо над ним, скрестив руки на груди, возвышался Игорь Игнатьев.

— Нет, Боже, нет! — Аделисия бросилась вперёд и рухнула на колени рядом с Димой. — Всё хорошо, всё будет хорошо...

Из глаз хлынули слёзы, в голове зашумело, словно от сильного сотрясения, и Аделис перестала ощущать пол под ногами. Её тут же грубо перехватили коллеги отца и попытались оттащить от парня. Девушка отчаянно вырывалась; руки пронзила острая боль — то ли от того, как сильно их выкручивали оперативники, то ли от её собственных судорожных попыток освободиться.

— Что ж, давай спросим у наших детей, правда ли это, — голос Ворона звучал до ужаса весело. — Хотя по их реакции здесь и так всё понятно.

Аделис содрогалась от рыданий. Она смотрела на изувеченное лицо любимого, и её сердце обливалось кровью. Слёзы мешали дышать, колени до ссадин тёрлись о жёсткий деревянный пол, а чужие руки намертво держали её на месте. Единственное, что она смогла выдавить, повернув голову в сторону человека, которого всегда считала своим главным защитником:
— Пап, что происходит?

Аделисия по-прежнему ничего не понимала. Из-за пелены слёз она не могла рассмотреть лица присутствующих, но была уверена: все смотрят только на неё. На них двоих.

Разобрать слова отца удалось не сразу. Девушка словно отказывалась верить, что этот ледяной голос принадлежит её папе.

— Ты с ним... — ни капли сострадания, только глухая злость и ярость в тоне Романа Григорьевича. — Ты с ним?!
— Не отвечай... Со мной всё хорошо, — послышался слабый, хриплый голос Димы. Он через силу приподнял голову, чтобы посмотреть на Аделис, и в его заплывших глазах по-прежнему читалась любовь. — Мне не больно...

Тяжёлый удар носком ботинка под рёбра заставил его замолчать. Дмитрий глухо застонал. Аделисия истошно вскрикнула. Её пульс зашкаливал; она так сильно боялась, что Диму сейчас убьют прямо у неё на глазах, что без сопротивления выкрикнула то, чего от неё так жаждали услышать:
— Да! Да! — с новой силой зарыдала девушка.

Оперативники слегка ослабили хватку и отпустили её руки. По инерции Аделис повалилась вперёд, но тут же быстро подползла к Дмитрию и крепко прижала его к себе. Белая ткань её блузки мгновенно пропиталась его кровью. На секунду Аделисия отпрянула, испугавшись, что своими объятиями причиняет ему боль, и попыталась заглянуть парню в лицо, но тот больше не открывал глаз. Двое бандитов Ворона по-прежнему мёртвой хваткой удерживали его за предплечья.

— Ты хоть знаешь, кто он такой?! Знаешь, чем он занимается?! Что он делает с людьми — точно так же, как и его папаша?! — Романа Григорьевича совершенно не смущало присутствие Ворона, он кричал на дочь в абсолютной ярости.
— Как ты могла...

«Как могла?» Что это вообще значит? Аделис не знала ответа. Она только сейчас начинала осознавать, что происходит вокруг. Кто все эти люди? Бандиты? Почему их так много? И почему её любимый человек, которому она ещё вчера без остатка отдала самое ценное — свою душу, сейчас стоит перед ней на коленях, превращённый в кровавое месиво?

— Так что, Роман, полагаю, мы договорились? — Игорь фальшиво улыбнулся. Ему было абсолютно плевать на искалеченного сына. — Щенок ещё не до конца получил своё наказание, но будь уверен: к твоей красавице он больше на пушечный выстрел не подойдёт. А взамен ты навсегда закрываешь моё дело.

Роман Григорьевич резко вскинул руку вверх, призывая Игоря замолчать. Он по-прежнему ледяным взглядом смотрел на дочь:
— Поднимайся в свою комнату. Живо.

Оперативники снова попытались оторвать Аделис от Дмитрия. Удалось им это далеко не с первого раза: в отличие от бандитов Ворона, полицейские всё же старались не причинить девушке физической боли.

— Нет! Нет! Отпустите меня! — Аделис отчаянно вырывалась, но мужчинам всё же удалось разъединить влюблённых.

Её силой увели на второй этаж и заперли в собственной спальне. У девушки больше не осталось сил бороться. Она бессильно опустилась на пол, облокотилась спиной о закрытую дверь и разрыдалась.

— Приберите здесь всё, — глухо отдал приказ коллегам отец Аделис и быстрыми шагами ушёл на кухню. Напоследок он бросил Ворону: — И чтобы вашей мрази в моём доме больше не было.

Банда Ворона поспешила ретироваться: главное дело на сегодня было сделано, компромисс достигнут. В довершение к экзекуции Игорь Игнатьев бросил покалеченного сына прямо в прихожей Астафьева, заставив его выбираться самостоятельно. Но парень был настолько зверски избит, что не мог даже пошевелиться на полу.

— Не оставлять же его так, Ром, — тихо раздался в гостиной голос Марии.

Роман Григорьевич на секунду задумался и сквозь зубы процедил:
— Положите его на диван. Как только оклемается — выставите вон.

В доме, помимо Марии, осталось ещё несколько оперативников: кто-то охранял вход, кто-то дежурил на первом этаже. Роман Григорьевич заперся в своём кабинете и не выходил оттуда уже несколько часов. Он полностью доверял Марии и своим проверенным людям, будучи уверенным, что они обеспечат порядок, а самому ему требовалось время, чтобы переварить этот кошмарный день. К дочери он пока не заходил.

Дверь комнаты Аделис тихо отворилась. Её лицо припухло от слёз, а глаза покраснели. Она осторожно выглянула из спальни, проверяя, караулит ли её кто-нибудь в коридоре. Мария заметила девушку с первого этажа и едва ощутимо покачала головой, показывая, что выходить не стоит. Всё происходило в абсолютной тишине.

Аделисия судорожно схватилась за дверной косяк и склонила голову — её умоляющий взгляд без слов просил у Марии разрешения. Женщина-полицейский сочувственно поджала губы и едва заметным кивком позволила девушке покинуть комнату. Она испытывала безграничную жалость к этой юной, несчастной девочке.

Аделис медленно спустилась по ступеням, стараясь не издавать ни звука. Судорожный вздох сорвался с её губ, когда она увидела изувеченного Диму, неподвижно лежащего в гостиной. Мария деликатно ушла на кухню, чтобы дать им немного времени, но при этом осталась неподалёку на случай, если потребуется помощь.

Аделисия осторожно прилегла на край тесного дивана рядом с парнем. Их лица оказались в считаных миллиметрах друг от друга. Девушка отчаянно пыталась сдержать новые рыдания, но слёзы неумолимо капали на обивку, оставляя тёмные влажные следы.

— Дим... Что они с тобой сделали? — хриплым, сорванным от криков голосом спросила она.

Парень через силу приоткрыл веки. На его лице уже запеклась кровь, но стоило ему увидеть Аделис, как уголки его губ дрогнули в слабой улыбке.

— Ади...
— Скажи... Скажи, что всё это неправда, прошу тебя! — шептала девушка ему прямо в губы. — Скажи, и я поверю тебе.
— Прости меня... — Дмитрию каждое слово давалось с колоссальным трудом.
— Соври, соври мне, пожалуйста! Придумай любую ложь, и я поверю в неё, — Аделис дрожащими пальцами гладила парня по лицу, пытаясь рукавом своего серого лонгслива стереть следы крови.

Дима лишь изредка открывал глаза и снова закрывал их, но он слышал каждое её слово.

— Ты не должна была узнать об этом вот так... — выдохнул он.

В этот миг её мир окончательно остановился и разбился на миллионы острых осколков, каждый из которых отражал их счастливое прошлое. Живые воспоминания безжалостно сменялись вечным, оглушительным шумом навеки разбитого сердца.

— Значит, всё это правда... Ты никогда меня не любил? Всё это было частью твоего плана? — Аделис попыталась отстраниться, но Дмитрий, превозмогая адскую боль, перехватил её за запястье, не давая подняться с дивана.

— Любил! Я любил тебя с самого начала!
— Тогда почему ты молчал?!
— Потому что я был эгоистом и боялся тебя потерять.
— Ты врёшь! Скажи мне правду... — девушка рванулась вверх, но парень упрямо продолжал её удерживать. — Скажи, ты ведь изначально знал, чья я дочь? Чего ты вообще хотел от меня?
— Я полюбил тебя с первого взгляда, — Дмитрий наконец разжал пальцы и бессильно опустил руку — последние силы окончательно покинули его. — Прости, что лгал тебе.

В дверном проёме бесшумно показалась Мария. Она коротким жестом дала понять, что время вышло и прощание должно быть окончено. Но Аделисия замерла как приклеенная, отказываясь верить собственным ушам. Парень, которому она так слепо верила, с самой первой встречи просто играл её чувствами. Он лгал ей каждый день. Вот почему он так отчаянно избегал знакомства с её отцом. Он всё знал с самого начала.

В груди Аделис чёрной волной разлилось удушающее чувство предательства. Но в её голове всё ещё бился один-единственный вопрос, который она так и не успела озвучить: любил ли он её вообще хоть когда-нибудь по-настоящему?

Наверху со скрипом отворилась дверь кабинета Романа Григорьевича. По коридору разнеслись тяжёлые шаги.

— Всё, Аделис, тебе пора. Уходи! — Мария попыталась увести девушку на кухню, чтобы та не попалась на глаза разгневанному отцу.

Последнее, что успела сделать Аделис, — это мимолётно коснуться губами разбитой щеки Димы, прежде чем навсегда скрыться из его жизни.

Роман Григорьевич показался на балюстраде второго этажа и хмуро взглянул на Марию. Они о чём-то вполголоса переговаривались, но Аделис уже не слушала. Она быстро проскочила через кухню в параллельный коридор, взбежала по лестнице на второй этаж и успела захлопнуть дверь своей спальни за мгновение до того, как отец повернул голову в её сторону.

Она ушла. Вся её прошлая жизнь осталась там, внизу...

Через какое-то время дверь в её комнату отворилась, и на пороге показался отец.

Слова вылетели из её груди, словно тихий вечерний ветер, стремясь тут же раствориться в воздухе:
— Я люблю его, папа...
— Любовь?! Это не любовь! — словно выплюнул отец эти слова. Роман Григорьевич в ярости метался по комнате: то резко поворачивался к двери, то обратно, жестикулируя одной рукой и уперев другую в бок. Его брови сурово сошлись у переносицы, глаза покраснели от усталости, а взгляд был невыносимо тяжёлым. — Ты ещё совсем юная. Что бы это ни было, поверь, это чувство скоро пройдёт.
— Я люблю его, люблю... — не унималась Аделис. Её голос звучал едва слышно, а по щекам непрерывным потоком катились слёзы.
— Любить можно только достойных людей, которые приносят в твою жизнь счастье и помогают другим! Тех, кто способен безвозмездно отдавать и ставить на путь истинный. А этот парень — преступник, он подонок! Ничего хорошего в своей жизни он не сделал и никогда не сделает! — жестко сказал отец.

Аделис, обессиленно сидя на полу, едва дышала. Она физически не могла сделать вдох, чтобы вымолвить хоть слово: губы словно окаменели и наотрез отказывались подчиняться. Девушка понимала: стоит ей поддаться, стоит глубоко вдохнуть — и суровая реальность окончательно обрушится на неё. Она осознает, что сидит на коленях в своей спальне, над ней возвышается фигура уставшего и злого отца, а человек, которому она подарила душу, оказался монстром. Эта правда была слишком неподъёмной.

И Аделис осознанно выбирала не дышать, лишь бы окончательно не захлебнуться в подступающей истерике.

— Будешь сидеть в своей комнате, пока мы окончательно не разберёмся со всеми этими трудностями. Мы справимся, — глухо выдохнул отец. Немного сгорбившись, он устало протёр лицо ладонями, развернулся и вышел, с грохотом захлопнув за собой дверь.

Этот резкий звук будто вернул Аделис к жизни. Непроизвольно сделав первый короткий, едва уловимый вдох, она мгновенно ощутила всю тяжесть случившегося — словно на её тело свалилась многотонная груда металла. Стены комнаты, казалось, медленно и неотвратимо начали сжиматься вокруг неё. Лёгкие сковало железными тисками. Вместе с этим судорожным вздохом из её груди вырвался истошный крик, и девушка разрыдалась. Она упала лицом на ковёр, судорожно глотая воздух, которого ей катастрофически не хватало на выдохе.

Ещё миллионы людей на этой планете встретят или навсегда отпустят свою любовь, но её призрак вечно будет жить в их мыслях и неслучившемся будущем...

В кромешной тьме есть самый громкий звук,
А в тех глазах — хрустальный свет и святость.
Сквозь призму лжи и горечь их разлук
В глухую пустоту впадала радость.
Между влюблёнными — есть пропасть,
Разбитого, несклеенного счастья.
Они искали свой спасенья круг,
Пытаясь друг за друга ухватиться...
Но суждено из этих грязных рук
Её душе навеки испариться.
Ему хотелось смыть свою вину,
Смотреть на мир сквозь вашу чистоту.
Перенять ваш слог, вернуть весну,
Забыть про криминал и пустоту.
Но он рождён во тьме, средь вечных бед,
Ваш неудавшийся, уродливый проект,
Он стал во всём отцовским двойником.
Он — копия того, кто сеет страх,
Кто рушит судьбы ради личной власти.
И этот грех, застывший на губах,
Разбил любовь Аделис на части...