Холод Дворцовых Стен

Макс стоял у высокого окна, вцепившись пальцами в тяжелый дубовый подоконник так, что костяшки побелели, а ценное дерево под его ногтями жалобно и трескуче застонало. Он смотрел вниз, на стремительно удаляющуюся карету с коронованными гербами, и с каждым оборотом её колес физически чувствовал, как из его груди заживо, без наркоза вырывают окровавленное сердце.

Он почти не помнил, как несколько минут назад вошел в этот дом. Те мгновения абсолютно стерлись из его памяти, оставив лишь выжигающий пепел: как он, упорно не глядя матери в глаза, бросил ей чужое, ледяное «прикажи прислуге собирать вещи, она уезжает», как с глухим стуком захлопнул тяжелую дверь своей спальни, беспощадно отсекая себя от всего внешнего мира.

А потом внутри него наступило чистое, ослепляющее безумие.

Роскошная комната за его спиной в считанные секунды превратилась в дымящиеся руины. Он слабо помнил, как в слепой агонии швырял об стены стулья, как неуправляемые магические импульсы, рожденные его дикой яростью и бездонным отчаянием, с треском разрывали в клочья тяжелые бархатные шторы и вдребезги крушили зеркала. Вокруг него на искореженном паркете валялись обломки дорогого дерева, лоскутки смятого шелкового одеяла, осколки хрусталя и белые перья из разорванных подушек, похожие на хлопья грязного снега после жестокой, проигранной битвы.

Но этот сотворенный хаос не принес ему ни капли облегчения. Разрушение неодушевленной материи не могло заглушить катастрофическое разрушение собственной души.

Ему банально не хватило смелости. Великий, непобедимый генерал Грейвальд, ни разу не дрогнувший под градом вражеских стрел и заклинаний на горных перевалах, оказался последним, ничтожным трусом перед лицом единственной женщины, которую любил больше собственной жизни. Очередная горячая клятва, данная ей всего пару часов назад в запертой тишине кабинета — «я здесь, ты моя, и я никогда никому тебя не отдам» — мгновенно превратилась в сухую пыль под тяжелыми сапогами короля Владислава. И самое невыносимое, самое страшное заключалось в том, что он сам, своими руками стал главным инструментом этого клятвопреступления.

Макс исступленно, до судорог ненавидел себя. Ненавидел за каждый сделанный шаг, за каждую фатальную уступку, которая шаг за шагом вела их прямо к этой пропасти. Он искренне хотел спасти их разрушающуюся семью, хотел любой ценой выстроить неприступную крепость вокруг их нерожденного ребенка и матери, а вместо этого собственноручно, с холодным расчетом запер Кристину в самой страшной, безжалостной золотой тюрьме всего королевства.

Макс прислонился лбом к запотевшему стеклу, и его плечи мелко, судорожно задрожали. По бледной щеке, беспощадно обжигая кожу, скатилась одинокая, тяжелая слеза. Его знаменитая, восхваляемая всеми выдержка, его безупречный стальной самоконтроль и грандиозная аристократическая маска прямо сейчас дали окончательный, фатальный сбой.

С этой медленно исчезающей за поворотом каретой из поместья Грейвальдов безвозвратно уезжало абсолютно всё. Весь свет его темной жизни, всё искреннее тепло, вся та хрупкая, бесценная человечность, которую Кристина каким-то чудом умудрялась поддерживать в его черством, израненном войной сердце. В груди физически ощущалась зияющая, кровоточащая рана — словно туда всадили раскаленный клинок и медленно проворачивали его по часовой стрелке.

Теперь внутри осталась только выжженная, бесплодная пустыня и ледяная, смертоносная ярость, смешанная с парализующим бессилием.

Он с ужасающей отчетливостью понимал: даже если он в конечном итоге переиграет всех, сокрушит войска и интриги Владислава, и вырвет для их ребенка свободу — она всё равно никогда, ни через годы, ни через вечность, не простит ему этот проклятый осенний вечер. Для неё он навсегда останется предателем, трусом и бездушным чудовищем, которое отдало её под конвой и не нашло в себе элементарных сил даже выйти в сад, чтобы посмотреть в её глаза и попрощаться.

Кулак Макса с глухим, костедробильным стуком врезался в оконную раму. Боль в разбитых костяшках была ничем по сравнению с той агонией, что сжигала его изнутри. Он готов был прямо сейчас сорваться, выпрыгнуть в окно, настичь эту карету, перебить всю королевскую гвардию до единого человека и умыть эти улицы кровью — но знал, что тем самым лишь подпишет моментальный смертный приговор своей матери. Ему оставалось только одно: добровольно пить этот яд до дна, превращая свою невыносимую боль в чистое, беспощадное оружие.

— Прости меня, родная... Прости... — беззвучно, одними губами выдохнул он в темноту комнаты, оставляя на холодном стекле мутное, быстро исчезающее пятно от своего рваного дыхания.

Но он слишком хорошо знал: прощения для него больше не существует.

Макс сидел на том самом диване в кабинете отца, где еще утром задыхался от собственной страсти, отчаяния и сжигающего бессилия. Кабинет Виктора был вычищен до идеального блеска: слуги, словно молчаливые призраки, быстро и незаметно стерли все следы их с Кристиной бури, собрали с паркета и ровно поправили карты. Но воздух здесь все еще казался невыносимо спертым, удушливым, насквозь пропитанным застрявшим в легких тонким запахом ее кожи и духов.

Он не стал искать хрустальные бокалы. Ему было глубоко плевать на аристократический этикет и манеры. В его огрубевших руках была откупоренная бутылка редчайшего коллекционного виски многолетней выдержки — главная гордость Виктора, бесценный артефакт, который отец с трепетом берег годами для «особого, великого случая». Что ж, момент оказался более чем особенным: Максимилиан только что собственноручно сдал под конвой свою жену и запер собственную жизнь в непробиваемую стальную клетку.

Первый жадный глоток обжег пищевод жидким, концентрированным огнем, но глубоко внутри него было настолько леденяще холодно, что он почти не почувствовал терпкого вкуса.

— «Ты — моя. Я тебя никогда и никому не отдам», — бессмысленным, издевательским эхом отдавалось в его гудящих висках.

Каждое слово, шепотом и рыком сказанное ей этим утром на столе, теперь возвращалось к нему раскаленным клеймом, выжигающим остатки разума. Он пил прямо из горлышка, не мигая глядя на пустую, полированную поверхность стола, и прямо перед его глазами всплывали призраки совсем другой жизни — той спокойной, параллельной реальности, которая могла бы стать его судьбой, если бы эта жизнь не была такой изощренной и дрянной сукой.

«Если бы я тогда женился на Анабель...» — мельком пронеслось в его отравленном алкоголем сознании.

Анабель. Тихая, кроткая, до самозабвения преданная ему девушка. Тот самый договорный брак, который с таким усердием выстраивал лорд Виктор ради укрепления связей, но который так и не состоялся. Анабель искренне, слепо и отчаянно любила его — смотрела на него снизу вверх с немым обожанием, прощала ему каждую холодность и была готова отдать всю себя без остатка. А он... он никогда не любил её. В его сердце не было к ней ни капли той дикой, губительной страсти, что сжигала его рядом с Кристиной.

Но прямо сейчас, на руинах своей жизни, он с горьким отчаянием думал о той альтернативе. Анабель никогда не стала бы задавать лишних вопросов. Она бы молча ждала его с войны, смотрела бы на него с боготворением, рожала бы ему наследников в благословенной тишине отдаленного поместья и никогда, ни при каких обстоятельствах не посмела бы перечить его генеральской воле или искать опасную правду. У него была бы та самая «спокойная семейная гавань».

Не было бы этого тирана Владислава, ежедневно выпивающего из них кровь по капле. Не было бы смертоносной игры на два фронта, где каждый шаг грозит плахой. Не было бы ежемесячного страха за жизнь матери, ждущей дозу противоядия. Его дети спокойно и беззаботно бегали бы по ухоженному саду, Елена пекла бы им сладости, не опасаясь яда в золотом кубке, а сам он учил бы сына держать меч не для того, чтобы тот смог выжить в кровавой бане его безумного тестя, а просто для поддержания вековой чести рода Грейвальдов.

Макс сжал горлышко бутылки так, что на толстом стекле побелели костяшки. Вся эта идеальная, тихая картина с Анабель была бы идеальным укрытием... но в ней не было бы Кристины. Не было бы той единственной женщины, чья гордость, ненависть и нежность стали для него единственным смыслом существования, превратив его жизнь в сущий ад, из которого он, несмотря ни на что, не хотел вырываться.

Он снова приложился к бутылке, сделав еще один длинный, отчаянный глоток. Тяжелый, обжигающий хмель медленно начал туманить рассудок, смазывая грань между явью и терзавшими его призраками прошлого.

А Камилла? Его первая, юная, чистая и мятежная страсть. Если бы та их безумная, отчаянная попытка тайного венчания увенчалась успехом... Если бы они успели пожениться тогда, наплевав на железную волю отцов... Он бы любил её. Любил бы искренне, глубоко, отдав ей всю нерастраченную нежность юности. Виктор бы, конечно, долго поворчал, брызжа ядом, но со временем смирился бы с её «недостаточно знатным» происхождением ради единственного наследника. И тогда в его сердце никогда не образовалось бы той зияющей, выжигающей пустоты, в которую спустя годы, точно разрушительный ураган, ворвалась Кристина, с корнем выкорчевав и перевернув всё его существование.

— Ты бы все равно не знал покоя, Макс... — беззвучно выдохнул он в мертвую пустоту тихого кабинета. — Ты бы просто медленно гнил в своем удушливом, сытом благополучии.

Но мысль о Кристине без него — о её жизни в мире, где нет Максимилиана, — прямо сейчас казалась самой изощренной, самой страшной пыткой.

Он против своей воли представил её рядом с Даниэлем Райаном. Светловолосый, его вечный соперник, их искренний, счастливый смех, тихий уютный дом и целая орава детей с её глазами и его улыбкой... Кровь в жилах Макса мгновенно вскипела, превращаясь в чистую, перцовую гарь. Дикая, черная, безумная ревность обожгла его внутренности сокрушительнее любого элитного алкоголя.

Он сжал горлышко коллекционной бутылки с такой силой, что пальцы окончательно побелели, а крепкое стекло издало опасный, предупреждающий треск. Даже гипотетическая, призрачная картина Кристины в объятиях другого мужчины моментально пробуждала в нем первобытного, кровожадного зверя, готового рвать плоть.

Он до безумия ненавидел себя за то, что собственными руками отдал её сегодня под конвой Владислава, но мысль о том, что эта женщина хоть на секунду может принадлежать кому-то другому, была абсолютно, физически невыносима.

Она не была послушной Анабель, готовой смотреть на него снизу вверх. Она не была нежной Камиллой, с которой можно было сбежать от ответственности. Кристина была его гордой, непокорной, выжигающей душеньку узницей. Его личным проклятием, его вечной болью и его единственным, безумным смыслом жить и дышать.

Именно поэтому прямо сейчас он сидел на этом диване в полутьме, уничтожая самый дорогой виски из запасов отца, и с леденящей ясностью понимал: он сожжет этот королевский дворец дотла, он своими руками вырвет еще бившееся сердце из груди Владислава и пустит по ветру весь этот мир, но он ни за что, ни в этой жизни, ни в следующей, не позволит этой картине с «другим» стать реальностью.

Виктор вошел в кабинет стремительно, его шаги отзывались в стенах холодной, выверенной яростью — той самой, что всегда служащей ему единственным ответом на любую проявленную слабость сына. Увидев Макса с бутылкой бесценного, бережно хранимого виски в руках, сидевшего диване, лорд Грейвальд на мгновение замер. Его свинцовый взгляд был подобен прямому удару кнута.

— Взять себя в руки, Максимилиан! Немедленно! — голос отца прозвучал не как попытка поддержать, а как суровый боевой приказ на поле боя. — Если ты действительно хочешь вернуть жену и сохранить то, что осталось от твоей семьи, тебе нужно прямо сейчас перестать топить свою никчемность и жалость к себе в алкоголе. Найди этого проклятого предателя. Принеси его отрубленную голову Владиславу на золотом блюде, добей Райана и выиграй эту чертову войну. Только так — и никак иначе — ты вернешь Кристину и вырвешь её из рук короля!

Макс медленно, словно преодолевая невидимую тяжесть, поднял голову. На его бледных, искусанных губах заиграла страшная, ломаная усмешка, насквозь пропитанная ядовитой горечью и тяжелым хмелем. Он смотрел на отца, и в его потемневших глазах отражалась такая глубокая, выжигающая бездна, которую Виктор годами в упор не хотел замечать.

Макс не стал говорить ему вслух, что та самая «голова предателя», которую так жадно жаждет получить коронованный тиран — это, по сути, его собственная голова, сливающая карты Райану. Не стал говорить и о том, что для него лично больше нет никакой чистой дороги к свету, нет и уже не будет уютного дома и прощающего, теплого взгляда Кристины. Есть только невидимая, стальная петля, которая беспощадно затягивается на его шее всё туже с каждым сделанным вдохом.

— Счастливый конец... — тихо, почти беззвучно прошептал Макс, и дикий, безумный смех неожиданно сорвался с его сухих губ, тут же переходя в надрывный, сухой кашель. — Ты всё еще искренне веришь в него, отец? Скажи мне, ты правда веришь в сказки?

Он резко встал с дивана, на мгновение пошатнувшись от нахлынувшего хмеля, но тут же мертвой хваткой удержавшись на ногах. Крепкий алкоголь придал ему ту самую опасную, отчаянную смелость, которую он годами привык прятать за безупречными масками генеральского долга и ледяного повиновения.

— Это ведь ты... — Макс сделал неумолимый, тяжелый шаг прямо к Виктору, обвиняющее вытянув вперед руку. — Это именно ты привел это чудовище в наш дом. Ты лично расстелил перед Владиславом ковры, ты своими руками помог этому палачу залезть на трон, когда он был никем, гниющим изгнанником в бегах! И теперь... теперь вся наша семья до последней капли крови расплачивается за твои амбиции и твои кровавые грехи. Моя мать, медленно умирающая без его противоядия, Кристина, которую ты превратил в инструмент, наш нерожденный ребенок... Мы все для тебя — лишь удобная, удобная разменная монета в твоей бесконечной, дрянной игре за власть!

Хлесткий, оглушительный звук пощечины сокрушительным эхом разорвал звенящую тишину кабинета.

Голова Макса резко дернулась в сторону. На его смертельно бледной, высеченной из гранита скуле мгновенно проступил горящий багровый отпечаток отцовской ладони. Виктор стоял перед сыном, тяжело и рвано дыша, а его лицо исказилось от яростного гнева, отвращения и глубоко оскорбленной гордости.

— Не тебе упрекать меня, щенок! — прорычал Виктор, нависая над сыном всей своей давящей, непоколебимой авторитетной фигурой. — Всё, что я делал в этой жизни — от первой тонкой интриги в совете до каждой пролитой нами капли крови — делалось исключительно ради величия, могущества и выживания нашей семьи. Семьи, чью гордую фамилию ты носишь! У каждого из нас есть свой святой долг. Мой состоял в том, чтобы возвысить род Грейвальдов из пепла, а твой — в том, чтобы беспрекословно побеждать на поле боя. Так выполняй свою работу, генерал! Выиграй эту войну, разбей Райана, верни полное расположение короля — и если Кристина тебе действительно так дорога, Владислав сам отдаст её тебе обратно.

Виктор замолчал на короткую секунду. Его глаза сузились, превратившись в два ледяных острия, пока он готовил главный, самый жестокий и отравленный удар — удар, который должен был окончательно добить и сломить внутреннее сопротивление сына.

— А теперь вспомни истинную правду, Максимилиан. Вернись на четыре года назад и вспомни Академию, — безжалостно продолжал лорд Грейвальд, въедаясь, словом, в каждую рану. — Вспомни ту проклятую ночь. Если бы ты тогда не был так глупо занят, пропадая в спальне своей юной любовницы Камиллы... Если бы ты не погнался за мимолетным, ничтожным удовольствием в объятиях этой девки, пока Кристина оставалась без присмотра — она бы никогда не смогла совершить тот побег!

Виктор сделала шаг ближе, и его голос снизился до леденящего шепота:

— Твой провал разрушил всё. Именно в наказание за твой ничтожный проступок, за твою беспечность он заставил твою мать выпить тот проклятый, медленно действующий яд, который прямо сейчас убивает её, сжигая изнутри.

Макс замер на месте, словно его в упор пронзили тяжелым боевым копьем. Упоминание Камиллы и той роковой ночи в Академии с треском вырвало из его груди последние остатки воздуха. Эта вина, закопанная глубоко на дне его души, всплыла наружу сокрушительным цунами.

— В том, что произошло с Еленой, виноват только ты сам, — чеканил Виктор, прямо и безжалостно глядя в полные невыносимой муки, потемневшие глаза сына. — Твоя похоть, твоя слепая беспечность — вот истинная цена нашей семейной трагедии. Так что сиди здесь. Пей, жалей себя, задыхайся от бессилия и заливайся самым дорогим виски, какой только сможешь найти в моем доме. У тебя есть ровно одна ночь, чтобы выть от боли, стыда и раскаяния. Я великодушно разрешаю тебе этот позор.

Виктор резко развернулся. Он чеканным шагом направился к выходу, даже не думая оборачиваться на раздавленного сына.

— Но ровно на рассвете ты наденешь боевой мундир, — бросил лорд Грейвальд уже у самого дверного проема. — Ты вернешься на фронт. Ты найдешь этого шпиона, выжжешь измену и любой ценой выиграешь эту войну. Это твой единственный путь к искуплению, Грейвальд. Смотри не разочаруй меня еще раз.

Дверь захлопнулась с тяжелым, глухим стуком, отдавшаяся гулким эхом в стенах. Макс остался в абсолютной, звенящей тишине — наедине со своей яростью, которая жгла его внутренности сокрушительнее любого алкоголя, и со страшным, леденящим осознанием того, что отец прав в самом ужасном: он сам, своими руками разрушил всё, что любил.

Макс сделал еще один длинный глоток прямо из горлышка, чувствуя, как жидкий огонь обжигает пищевод, но оказывается совершенно бессилен согреть эту мертвую, выжженную пустоту в груди. Каждое брошенное отцом слово, точно отравленный шип, намертво засело в его воспаленном сознании.

Камилла. Та роковая спальня в Академии. Сбежавшая в ту ночь Кристина. И ужасная трагедия Елены, обреченной ежедневно расплачиваться за его Беспечность.

Весь этот отвратительный, порочный круг обвинений и вины окончательно замкнулся на нем одном.

Он неподвижно смотрел на пустые, темнеющие стены кабинета, и перед его глазами хаотично плыли призрачные образы прошлого. Он слишком хорошо знал себя: ровно на рассвете железная, въевшаяся в кровь дисциплина безупречно возьмет верх. Он встанет, умоется ледяной водой, наденет идеальный, вычищенный мундир генерала, застегнет все серебряные пуговицы до самого подбородка и снова станет беспрекословным, «идеальным мечом» короны. Назад пути для него действительно больше не существовало.

В его отравленной алкоголем и болью голове кристаллизовалась одна-единственная, пугающая своей безумной простотой и жестокостью мысль: король Владислав должен сдохнуть.

Неважно, какой ценой. Неважно, увидит ли сам Макс хотя бы один рассвет после того, как вонзит клинок в горло королю. Его главная миссия отныне заключалась вовсе не в победе на войне или сохранении величия рода Грейвальдов, а в том, чтобы раз и навсегда выжечь саму возможность причинять боль Кристине.

Даже если она никогда больше в жизни не посмотрит в его сторону без отвращения, даже если её некогда пылающая любовь бесповоротно превратилась в холодный пепел — она должна быть свободна. Свободна от тирана-отца, от грязных политических интриг Грейвальдов и от него самого, если он стал для неё лишь жуткой тенью личного тюремщика.

— Свобода... — прохрипел он в отчужденную пустоту засыпающего дома, сжимая в дрожащей руке темное дно бутылки. — Я подарю её тебе, Кристина... Подарю любой ценой, даже если перед этим ты навсегда меня проклянешь.

Алкоголь постепенно погружал его в тяжелое, полузабытое, пограничное состояние — в ту опасную грань между яростью и полным оцепенением, где глухой страх неизбежно сменяется ледяным безразличием. Смерть больше не казалась ему ужасным врагом или поражением. Напротив, в этой сгущающейся полутьме кабинета она виделась ему долгожданной, милосердной гостьей — единственной, кто способен принести вечный покой его воспаленному, изнывающему мозгу и вечно ноющему, израненному сердцу. Там, за этой нерушимой чертой, больше не будет грязных предательств, не будет невыносимого выбора между спасением матери и защитой жены, не будет въевшегося в кожу запаха пороха, гниющих ран и чужой крови.

И в этой глухой, пьяной тишине отцовского кабинета его насквозь пронзила неожиданная, почти детская, наивная мысль:

«Будет ли она плакать по мне?..»

Он закрыл глаза и против воли представил Кристину в роскошных, но чужих покоях королевского дворца — в тот самый момент, когда до нее дойдет официальная весть о его гибели на фронте. Что именно она почувствует в ту первую секунду? Вздохнет ли с глубоким облегчением от того, что её ненавистный тюремщик и палач больше никогда не вернется? Ощутит ли холодное, мстительное удовлетворение? Или... или её сердце на мгновение прервет свой ритм, и она вспомнит их последнее яростное утро в этом самом кабинете? Вспомнит то, как он до боли прижимал её к себе на холодном столе, отчаянно пытаясь в одном-единственном, диком поцелуе передать всю ту глухую любовь и тоску, которые не мог и не имел права облечь в слова?

Макс крепче зажмурился, и по его смертельно бледным, заострившимся чертам пробежала мучительная судорога. Ему с искренней, отчаянной жаждой хотелось верить, что где-то там, глубоко под слоями нанесенной обиды, гордости и ядовитой ярости, в её израненном сердце еще осталось хоть немного места для тихой скорби по тому прежнему Максу — тому юноше, которого она когда-то так искренне и безоглядно полюбила.

Но трезвая, беспощадная реальность шептала ему прямо в ухо совершенно обратное.

— Ты сам всё разрушил... своими же руками, — тяжело прохрипел он в пустоту, медленно сползая с кожаного дивана на искореженный паркет и прислоняясь гудящим затылком к холодному, гладкому дереву массивного стола. — Не смей ждать слез от той, чью жизнь и надежды ты лично превратил в сухой пепел.

Он так и уснул в полутьме — прямо на полу, среди пустых коллекционных бутылок и тяжелого, удушливого запаха дорогого виски. Сломленный, опустошенный человек, потерявший всё, что ему было дорого, но который уже через пару часов, с первым лучом холодного осеннего рассвета, должен был встать, надеть свой мундир генерала и вновь возглавить королевскую армию.