Холод Дворцовых Стен

Макс тяжело дошел до дивана и без сил рухнул на него, обхватив раскаленную голову обеими руками. Его пальцы со всей силы впились в черные волосы, пытаясь хотя бы физической болью заглушить бушующий внутри хаос.

— Один... два... три... — сквозь сжатые зубы шептал он, судорожно вычитывая секунды и отчаянно пытаясь унять бешеный, колотящийся в ушах пульс.

Мысль о том, что сегодняшняя аудиенция у короля Владислава может стать для него последней, жгла сознание каленым железом.

«Если я не вернусь из дворца, если Владислав разоблачит меня и отправит на плаху сегодня, — с ужасом проносилось в его голове, — она навсегда запомнит меня именно таким. Бездушным, ледяным монстром, которому проклятая война оказалась дороже собственной семьи. Она до конца своих дней будет искренне ненавидеть мою память».

Ему хотелось немедленно сорваться с места, выбежать обратно в столовую, подхватить её на руки, прижать к самому сердцу и во весь голос выкрикнуть, что весь этот кошмар, эта измена и риск — всё это делается только ради неё. Ради того, чтобы вырвать её из-под власти коронованного тирана, чтобы уберечь родителей от петли и дать их семье настоящую свободу.

Железная дисциплина солдата, ковавшаяся годами, мертвой хваткой удерживала его на месте. Он просто не имел права на малейшую ошибку. Ни сегодня. Ни сейчас.

Едва его рваное дыхание начало постепенно выравниваться, а перед глазами перестали плясать красные мутные пятна адреналина, застывшую тишину кабинета нарушил резкий звук. Кто-то вошел внутрь без какого-либо стука.

Кристина не просто вошла — она буквально ворвалась в кабинет, как порыв безудержной бури, сметающий на своем пути все вековые преграды этикета, гордости и приличий.

Когда дверь за её спиной со щелчком закрылась, Макс медленно поднял отупевший взгляд. Его пальцы все еще были глухо вплетены в волосы, а во взгляде на долю секунды промелькнула такая первобытная, нечеловеческая мука, что Кристина на мгновение замерла на месте, пораженная увиденным. Но Макс тут же, неимоверным усилием воли, заставил себя взять в руки: он выпрямил широкую спину и привычно натянул непробиваемую маску ледяного, генеральского спокойствия.

— Макс, посмотри на меня! Посмотри же! — её голос предательски дрожал и срывался, но в нем проступала вся накопленная сила отчаяния. — Я должна была сказать тебе это гораздо раньше... Я бы никогда не смогла убить наше дитя! Слышишь? Никогда! Мне просто было невыразимо страшно, я была загнана в угол и раздавлена вашим с отцом уговором... Я не собиралась бежать и навеки скрываться от тебя, я бы в любом случае пришла к тебе, я бы всё отдала...

Макс молчал. Он сидел совершенно неподвижно, застыв каменным изваянием и позволяя её горячим, рваным словам бить его, словно тяжелыми камнями. Каждый её сдавленный всхлип, каждое искреннее признание в пережитом страхе отзывалось в нем физической, разрывающей грудь болью. Но он не смел перебить её или хотя бы протянуть руку. Он обязан был выслушать эту отчаянную исповедь до самого конца, чтобы не сорваться самому и не погубить их всех за шаг до финала.

— Я надеялась... — Кристина сделала шаг вперед, и мелкий жемчуг в её черных волосах тускло блеснул в лучах осеннего солнца. — Все эти бесконечные, одинокие месяцы я искренне верила, что у тебя есть какой-то свой, тайный план. Что ты — не тот черствый человек, который так легко отдаст нашего первенца на растерзание Владиславу. Где же тот Макс, который когда-то шептал мне ночью, что хочет со мной настоящую, светлую семью? Неужели эта проклятая война окончательно превратила тебя в слепое подобие твоего отца?

Макс медленно, с тяжелой грацией поднялся с дивана. Настоящая буря внутри него ревела и разрывала грудь, отчаянно требуя выхода, требуя сбросить этот проклятый мундир, сжать Кристину в обломках своей выдержки и во весь голос закричать: «Я предаю короля и рискую жизнью ради тебя и нашего ребенка!»

Но он лишь холоднее, еще более отстраненно расправил широкие плечи.

— Кристина, наконец-то вернись в суровую реальность, — его голос прозвучал подчеркнуто цинично, сухо и ровно, словно хлесткий удар кожаного хлыста. — У тебя есть святой долг. Перед королевством, перед подданными, перед той древней кровью, что течет в твоих жилах. Ты — принцесса Аэтерны, и твоя единственная первостепенная задача — подарить стране законного наследника.

Он подошел к ней почти вплотную, возвышаясь над нею и глядя сверху вниз ледяным, непроницаемым взглядом.

— Ты серьезно хочешь, чтобы я прямо сейчас пошел против самого короля? — он жестоко, ядовито усмехнулся, хотя внутри всё выгорало дотла. — Пошел на верную смерть ценой жизни моей собственной матери? Ты совсем забыла, на чем держится преданность рода Грейвальдов? Мой сын будет в абсолютной безопасности. Он будет расти во дворце, в роскоши, окруженный лучшими лекарями и учителями. Он — будущий король Аэтерны! Это великая судьба, и я ни за что не позволю твоим глупым, сентиментальным страхам её разрушить.

— Великая судьба?! — с отвращением перебила его Кристина, едва не задыхаясь от нахлынувшей обиды. — Ты называешь судьбой жизнь в золотой клетке под надзором тирана?!

— Я готов делать всё то, что гарантирует выживание нашего рода и нашей семьи в этом хаосе! — жестко перебил её Макс, и в его глазах вспыхнул фальшивый, холодный огонь. — Перестань вести себя как капризная девчонка, Кристина. Выбор сделан.

Кристина отшатнулась от него на шаг, словно он наотмашь ударил её по лицу. Неверие в её распахнутых глазах мгновенно сменилось жгучей, разрушительной и яростной обидой. Она не видела и не могла видеть за этой непробиваемой маской человека, который по ночам в лагере врага продает главные секреты Аэтерны ради её спасения. Прямо сейчас она видела перед собой лишь чуждого, бездушного монстра.

— Я не верю тебе! Ни единому твоему слову не верю! — вскрикнула она, в отчаянии бросаясь к нему и из последних сил вцепляясь пальцами в жесткую, суконную ткань его мундира. — Ты лжешь! Ты не можешь так подло поступить с нами! Неужели я для тебя... — её сорванный голос перешел на оглушительный крик, — неужели я тоже лишь удобный сосуд?! Просто бездушная оболочка для переноса короны из одной утробы в другую?!

Она начала беспощадно бить его кулаками в широкую грудь, вкладывая в каждый бессильный удар всю свою душевную боль, отчаяние и слезы, накопленные за четыре месяца страшного одиночества. Макс стоял абсолютно неподвижно, пока непрерывный град ударов Кристины сыпался на его грудь. Каждый порывистый толчок её тонких кулаков отзывался в нем вовсе не физической болью, а тупым, глухим эхом в выжженной дотла душе.

— Зря... — Кристина тяжело задыхалась, её голос срывался на рваные, беспомощные рыдания и кипящую ярость. — Зря я глупо поверила твоей матери! Елена клялась мне, что ты совсем не такой, как Виктор! Что ты никогда не предашь нас ради чужих амбиций и трона... Она искренне верила, что в тебе осталось хотя бы что-то живое!

Она отступила от него на шаг, прерывисто дыша. На её бледном, истощенном лице, исчерченном дорожками слез, вдруг проступила пугающая, ледяная решимость. Это была страшная решимость человека, который прямо сейчас собственными руками сжег последний мост к спасению.

— Если я для тебя — действительно лишь пустой, безымянный сосуд для твоего драгоценного королевского наследника... Если я и мое сердце тебе настолько безразличны... — она гордо выпрямилась, разводя плечи, и в её затуманенном слезами взгляде вспыхнула чистая, концентрированная ненависть. — Что ж, хорошо! Я уеду во дворец прямо сейчас. Немедленно прикажу приготовить карету! Я буду рожать этого ребенка там, под прямым надзором своего отца. Раз уж его судьба тобой давно решена — я исполню твой «священный долг» в золотой клетке Владислава. А ты оставайся здесь совсем один, Макс. Наслаждайся своим проклятым одиночеством, своей властью и своими грязными, кровавыми амбициями!

Слова о немедленном отъезде во дворец подействовали на Макса как прямой удар раскаленным хлыстом по обнаженному нерву. Ужасающая картина того, как она добровольно шагает прямо в пасть к ждущему чудовищу, на корню лишая его последней возможности уберечь её и довести тайный план с Даниэлем до конца, заставила его железную самообладание мгновенно сорваться.

В одно мгновение, точно хищник, он сократил расстояние между ними. Его огрубевшие руки мертвой хваткой вцепились в её хрупкие плечи. Он несильно, но подчеркнуто властно прижал её к холодной каменной стене кабинета, нависая над ней всем своим высоким телом и буквально загораживая собой весь остальной мир.

— Ты. Никуда. Не уедешь, — сдавленно прорычал он сквозь плотно сжатые зубы.

Голос Макса вибрировал от едва сдерживаемой, темной бури. Он наклонился к ней так низко, что их рваное дыхание смешалось в единый поток, и Кристина замерла, буквально парализованная этой внезапной, опасной вспышкой дикой энергии. Она вглядывалась в его лицо, отчаянно ища в его серых глазах хоть какую-то каплю былой нежности, хоть тень той всепоглощающей любви, что когда-то согревала их в редкие минуты покоя. Но в их леденящей глубине сейчас отражался только жесткий расчет, неоспоримая стальная воля и отчаянная решимость дойти до конца любой ценой.

— Запомни раз и навсегда: ты — моя жена, — каждое слово он чеканил медленно и жестко, словно с отзвуком вбивал стальные гвозди в крышку крытого гроба. — Твое истинное место — в этом доме, рядом со мной. И нигде больше.

Его огрубевшие пальцы на ее хрупких плечах едва заметно дрогнули от удушающего, сбивающего дыхание напряжения, но он не ослабил свою хватку ни на миг. Ледяная, непроницаемая маска генерала, которую он так тщательно, крупица за крупицей выстраивал перед окружающими все эти долгие месяцы, прямо сейчас на глазах покрывалась глубокими, необратимыми трещинами от одной только ужасающей мысли о ее возможном уходе. Всепоглощающий страх навсегда потерять ее, отдать в руки безжалостному отцу Владиславу, диким узлом сплетался с первобытным, яростным чувством собственничества и отчаяния.

— Теперь, когда ты носишь под сердцем ребенка, наш союз не под силу разрушить ни тебе самой, ни твоему отцу, ни даже всему королевскому совету, — Макс навис над ней еще ниже, и его серые глаза полыхали опасным, сдавленным огнем. — Нас навеки связало появление нашего первого ребенка, Кристина. И я не позволю тебе совершить эту смертельную глупость. Я ни за что никуда тебя от себя не отпущу. Ты — моя. Поняла меня?! Моя.

Он смотрел на нее — жадно, безумно, почти яростно, — и в этом жгучем, разрывающем душу взгляде скрывался весь нечеловеческий ужас мужчины, который вынужден напяливать маску тирана и деспота лишь ради того, чтобы уберечь, защитить и спасти то единственное сокровище, что ему еще было дорого в этом прогнившем мире.

Но Кристина не могла знать его тайны. За этой страшной, давящей силой она видела лишь бездушного деспота. Она видела человека, который беспощадно присвоил себе ее тело, ее волю и её будущее, лишив ее права даже на собственные чувства и слезы.

Взгляд Макса, еще секунду назад казавшийся ледяным и расчетливым, полностью затопило темное, неуправляемое пламя накопившейся за четыре месяца тоски. Упоминание о том, что она может уехать во дворец, что она готова добровольно броситься в пасть к Владиславу и снова оставить его одного в этом безумном аду, сорвало последние вековые замки с его трещавшего по швам самообладания.

Он не просто поцеловал её — он жадно, жестоко присвоил её губы с яростью и отчаянием человека, который тонет в ледяной пучине и в последний раз судорожно хватает ртом воздух.

Это был оглушительный поцелуй-нападение, горький от бесконечной разлуки, пропитанный ядом вынужденной лжи и соленый от невыплаканных в походах слов. Кристина шокировано ахнула, попыталась изо всех сил оттолкнуть его от себя, с болью упираясь ладонями в жесткое, грубое сукно его мундира, но Макс был абсолютно неумолим. Его сорвавшееся, горячее дыхание обжигало ее нежную кожу, когда он, не размыкая объятий, переместил добирающиеся до сути поцелуи на ее трепещущую шею.

— Моя... — глухо, прерывисто, почти неразличимо ронял он между рваными, тяжелыми вдохами, сжимая ее в руках так, словно пытался вплавить в себя. — Только моя... Никакого дворца, Кристина. Слышишь меня? Ты никуда и никогда отсюда не уйдешь.

Одним коротким, яростным импульсом внутренней магии Макс заставил замок кабинета щелкнуть — тяжелый невидимый барьер мгновенно отрезал их от всего остального особняка, глуша любые звуки. В эту секунду Макс больше не был генералом, верным слугой короны или тонким шпионом. Он был лишь мужчиной, до безумия изголодавшимся по своей единственной женщине.

Его горячие губы спускались всё ниже, к трепещущей линии декольте нежно-голубого платья, оставляя пылающие отметины на бледных ключицах. Одна его рука, намертво пригвоздила тонкие запястья Кристины к каменной стене над её головой. Вторая — с трудом сдерживающая дрожь — с замиранием сердца смяла невесомый шелк длинной юбки, поднимаясь выше по ее гладкому бедру и обжигая кожу нежданной, требовательной близостью.

Кристина окончательно опешила. Напор был слишком диким, слишком первобытным и ошеломляющим после месяцев тишины. Она вся задрожала: ее изголодавшееся тело предательски, вопреки воле откликалось на эту властную близость, но разум беспощадно кричал о той душевной боли, которую он причинял ей своим убийственным молчанием все эти бесконечные месяцы.

— Нет... Макс, стой... — она начала отчаянно вырываться из его стальной хватки, всеми силами уворачиваясь от его губ, когда он снова попытался жадно накрыть её рот своим. — Не так! Пожалуйста... Я не хочу так! Не сейчас!

Этот возглас, полный вовсе не животного страха, а глубокого, горького и отчаянного протеста, подействовал на него как ушат ледяной воды.

Макс замер. Он не отстранился ни на дюйм, продолжая нависать над ней тяжелой, непробиваемой скалой, но его хищные движения мгновенно прекратились. Он тяжело, с рваным присвистом дышал, глядя ей прямо в затуманенные глаза.

В его темных зрачках, расширенных до самого предела, Кристина вдруг увидела пугающую, неисследованную бездну. Там полыхала дикая одержимость, которую он месяцами прятал за фальшивыми масками холодного долга, там была страсть, граничащая с безумием, и бесконечная, выжигающая изнутри тоска. Он выжидал. Его пальцы всё еще крепко сжимали тонкую ткань её платья на обнаженном бедре, а взгляд безмолвно, с жестокой и отчаянной прямотой спрашивал у нее только одно: «Почему?»

Он ведь видел сегодня утром, как трепетно она наряжалась. Он видел эти жемчужины, вплетенные в черные волосы, это подчеркнутое изящное декольте, этот небесно-голубой шелк, выбранный ею специально для того, чтобы ранить его в самое сердце. Она сама разожгла этот неконтролируемый пожар, сама ворвалась в его логово, требуя ответа и внимания — так почему же теперь она отталкивает его? Почему отвергает ту единственную правду и ту единственную нежность, которую он прямо сейчас может ей дать без опасных слов?

— Ты ведь надела всё это специально для меня, Кристина, — прохрипел он сорванным, низким голосом, и в нем отчетливо прорезалась глубокая, тяжело незаживающая мужская обида. — Ты пришла сюда, чтобы я своими глазами увидел, что именно я теряю каждую секунду. Так почему же ты закрываешься и вырываешься теперь, когда я здесь? Когда я готов сжечь весь этот проклятый мир дотла, лишь бы ты была под моим телом?..

Тишина в запертом кабинете была настолько густой и звенящей, что в ней отчетливо слышался бешеный, сбивающийся ритм двух сердец, бьющихся в едином такте, но разделенных глубокой, непроходимой пропастью недосказанности и лжи. Кристина смотрела в серые, затуманенные глаза Макса, и весь остальной мир за пределами этой комнаты окончательно перестал существовать.

Ее грудь высоко и рвано вздымалась, нежный голубой шелк платья шуршал при каждом жадном вдохе, а кожа все еще горела и пылала в тех местах, где он только что касался ее своими горячими, требовательными губами. Она чувствовала себя буквально опаленной и оглушенной его внезапной, яростной страстью.

Ведь все, чего она так отчаянно хотела последние четыре месяца — это снова почувствовать себя живой, желанной, нужной, бесконечно принадлежащей ему одному. В ее израненной душе сейчас бушевал настоящий шторм.

С одной стороны, ей до безумия хотелось поддаться этому импульсу, потянуть его на себя за лацканы мундира, запустить пальцы в его черные волосы и позволить этой темной, тягучей одержимости полностью поглотить их обоих. Она скучала по нему все эти месяцы до невыносимой физической боли, до глухих сдавленных криков в подушку по ночам.

Но с другой стороны — это отравляющее молчание. Его пустые, совершенно чужие глаза за семейным завтраком... Это методично и беспощадно убивало в ней остатки веры. Как она могла беззаветно отдаться ему прямо сейчас, когда он собственными губами только что подтвердил, что готов сделать их первенца разменной монетой и принести в жертву во дворец? Как она могла раствориться в его яростных объятиях, если уже через какой-то час он может снова сесть в седло, уехать и на месяцы превратиться в каменное изваяние, верное исключительно приказам ее отца?

Кристина продолжала молчать, потому что все слова застревали в сдавленном горле комком слез. В ее взгляде, устремленном в самую глубину его зрачков, Макс отчетливо читал всё: вспыхнувшую, неугасающую искру чистой страсти, которая требовала немедленного продолжения, и тут же — ледяной, парализующий страх очередного предательства. Она смотрела на него с немой, разрывающей сердце мольбой: «Докажи мне, что все это — не просто животная похоть. Докажи, что я для тебя не просто безымянный сосуд для короны».

Макс остро видел и физически ощущал эту внутреннюю, терзающую её борьбу. Он чувствовал, как её хрупкое тело трепещет и дрожит под его огрубевшими руками — вовсе не от осеннего холода, а от невыносимого душевного напряжения. Он видел, как её затаенная обида насмерть борется с вспыхнувшим желанием, как она разрывается между глубокой, неугасимой любовью к нему и искренней ненавистью к той холодной, жестокой роли, которую он ей навязал.

Он продолжал выжидать, не разжимая стальной хватки, но замерши на месте. Макс вглядывался в её бледное, родное лицо, словно искал в нем невидимое разрешение на то, чтобы хоть на одно краткое мгновение перестать быть железным генералом и стать просто мужчиной — человеком, который до безумия боится потерять единственную женщину, ради которой он все еще дышит и шагает на роковую плаху.

Не получив от нее никакого ответа и увидав лишь застывший страх в смешении со слезами, Макс колоссальным усилием воли разомкнул стальную хватку и сделал шаг назад, чтобы дать ей пространство и окончательно отойти.

Но, внезапно ощутив острую потерю этого так долгожданного, родного тепла своего мужа, Кристина не выдержала. В порыве отчаяния она сама бросилась ему на шею, с силой обхватывая его за плечи. Все её глубокие обиды, накопившаяся злость и глухая боль никуда не ушли, но прямо сейчас, перед лицом неизвестности, ей хотя бы на одно мгновение отчаянно захотелось снова ощутить себя любимой, желанной и защищенной.

Тишина запертого кабинета мгновенно взорвалась резким звуком шуршащего шелка и приглушенным, прерывистым вскриком Кристины.

Макс больше не сдерживал себя: он одним движением подхватил её под бедра и властно усадил на массивный письменный стол лорда Виктора — прямо на те самые полированные доски из ценного черного дерева, где обычно ровными стопками лежали важнейшие секретные донесения, карты фронтов и финансовые отчеты рода.

Стопки дубленых бумаг, карт и свитков с грохотом полетели на паркет, тяжелая серебряная чернильница опасно звякнула у самого края, но Максу было совершенно плевать на это. Он шагнул вперед, мгновенно встав между её разведенных колен — властно, сокрушительно, полностью заполняя собой всё её личное пространство. Его поцелуй стал еще более глубоким, жадным, нетерпеливым, требующим от нее не просто банального ответа, а полного погружения и подчинения этой нахлынувшей, темной страсти.

Кристина беспомощно запрокинула голову назад, её пальцы в судорожном порыве впились в широкие плечи его мундира, со всей силы сминая жесткое, суконное полотно. Последние остатки её разума и гордого сопротивления рассыпались в прах. Ее тело, до последнего нерва истосковавшееся по нему за долгие, беспросветные месяцы разлуки, предательски сдалось.

Когда его широкая, огрубевшая ладонь с нажимом скользнула вверх по её обнаженному бедру, обжигая чувствительную кожу под тонкими слоями шелкового белья, она тихо вскрикнула прямо ему в губы, но на этот раз в этом звуке прозвучал не протест, а чистый, долгожданный стон желаний.

Она ответила на его поцелуй с той же дикой яростью, вкладывая в это мгновение всю свою накопившуюся невысказанную боль, всю затаенную любовь, которая за эти месяцы молчания превратилась для нее в непрерывную пытку. Макс физически ощущал, как она всей грудью подается ему навстречу, как её ноги плотно обхватывают его пояс, притягивая еще ближе и окончательно уничтожая последние миллиметры между ними. В этот миг на разгромленном столе лорда Грейвальда больше не существовало принцесс, генералов или будущих королей — оставались только двое отчаявшихся людей, судорожно крадущих крупицы живого тепла перед лицом близкой, неизбежной бури.

Его рука поднялась выше по шелку, аккуратно накрывая её слегка округлившийся живот с неожиданной, пронзительной и трепетной нежностью, в то время как губы продолжали жадно терзать ее горячую шею и ключицы. В этом жесте заключалось самое главное признание без единого опасного слова: «Я здесь. Ты моя. И я никогда никому тебя не отдам».

— Макс... — простонала она, задыхаясь от захлестнувших чувств и окончательно теряя связь с суровой реальностью.

Он отодвинул тонкий шелк белья, действуя с той же решительной, неумолимой жесткостью, с какой отдавал приказы на поле боя. В этом движении не ощущалось слепой грубости — лишь невыносимая, доведенная до крайнего предела, сжигающая жажда полного обладания своей женщиной. Кристина выгнулась и громко вскрикнула, запрокидывая голову, её ногти с силой впились в его плечи.

Стол лорда Грейвальда, на котором годами решались судьбы целых провинций и двигались армейские полки, тяжело задрожал под их совместным весом. Остатки секретных бумаг, карты фронтов и финансовые ведомости окончательно разлетелись по мраморному полу, словно осенние листья, но для них двоих весь окружающий мир сузился до этого полированного черного дерева, до бешеного ритма их тел и сбитого, горячего дыхания.

Макс замер на одно бесконечное мгновение, глубоко зарывшись лицом в изгиб её шеи и жадно впитывая знакомый запах. Он физически чувствовал, как Кристина сладко содрогается под ним в порыве чувств, как её гибкие ноги судорожно сжимают его поясницу, не желая отпускать.

— Моя... — глубоко выдохнул он прямо в её горячую кожу, и в этом единственном шепоте заключалась вся его сокровенная клятва, всё его смертельное предательство империи и вся его всепоглощающая любовь.

Его движения были быстрыми, глубокими, почти рваными — лишенными привычной нежности, но до предела наполненными той отчаянной, дикой страстью людей, которые слишком хорошо знают: завтрашний день для них может уже никогда не наступить. Кристина отвечала ему с той же сокрушительной силой, впиваясь пальцами в его плечи и до крови кусая собственные губы, чтобы не закричать от нахлынувшего наслаждения на весь особняк.

Когда оглушительный финал накрыл их обоих ослепляющей, выжигающей вспышкой, Макс еще долго не отстранялся. Он продолжал крепко, до хруста прижимать дрожащую Кристину к своей груди, слушая, как в замершей тишине кабинета медленно успокаивается её пульс.

Но когда лихорадочный, спасительный жар страсти начал неизбежно остывать, уступая место ледяному, трезвому сквозняку реальности, Макс осторожно помог Кристине спуститься с высокого стола. Его огрубевшие руки, еще мгновение назад требовательные, властные и неумолимые, теперь действовали сдержанно, почти механически. Он молча расправил смятый шелк её нежно-голубого платья, бережно поправил выбившиеся из прически черные волосы и аккуратно собрал рассыпавшиеся жемчужины, старательно избегая встретиться с ней прямым взглядом. Ведь он знал, что в её распахнутых глазах прямо сейчас медленно гаснет вспыхнувшее пламя, а на его место с новой, беспощадной силой возвращается горькая, невыносимая обида и непонимание.

Они оба выглядели так, словно только что вышли из тяжелейшего сражения. Макс привычным, заученным движением пригладил растрепанные волосы, наглухо застегнул тугой воротник и пуговицы мундира, внешне возвращая себе привычный облик безупречного, холодного аристократа. Но внутри его груди всё было выжжено дотла.

Нахлынувшая слепая страсть ушла, оставив после себя лишь горькое осознание: эта отчаянная, вспыхнувшая близость на столе ничего между ними не исправила и не объяснила. Невидимые глухие стены недоверия и боли, выросшие за четыре месяца молчания, стали между ними только выше и неприступнее.

Кристина стояла абсолютно неподвижно и чувствовала, как внутри нее медленно затихает бушевавшая секунду назад эмоциональная буря. В ее голове, вопреки рваному, тяжелому дыханию и сильной дрожи в коленях после пережитого наплыва чувств, уже зрела холодная, отчаянная решимость.

Если Максимилиан окончательно сдался, если он наотрез выбрал сторону своего отца Виктора и безжалостного короля Владислава, то она ни за что не станет безропотной, покорной овцой на этой бойне. Она найдет способ. Выждет удачный момент, обманет всех их и любой ценой спасет своего первенца в одиночку — чего бы ей и ее венценосной жизни это ни стоило.

Макс, словно на ментальном уровне почувствовав этот внезапный, фатальный холод и несгибаемую стальную стойкость в ее осанке, мгновенно надел назад свою привычную расчетливую маску.

Когда тонкие пальцы Кристины легли на ручку тяжелой двери кабинета, его голос — подчеркнуто сухой, чеканный и совершенно лишенный прежних живых эмоций — заставил ее замереть на пороге.

— Я вижу тебя насквозь, Кристина. Даже не надейся проворачивать глупости, — произнес он, не оборачиваясь и глядя сквозь высокое стекло оконного проема на подъезжающую к парадному входу особняка черную карету. — С этого самого момента правила твоей жизни меняются коренным образом. Раньше твои редкие прогулки в дальнем саду или за защитной территорией поместья проходили под ненавязчивым присмотром моей матери. Теперь за каждым твоим шагом, за каждым вдохом и жестом будут непрестанно следовать мои люди. Лично преданная мне генеральская гвардия.

Он медленно, с тяжелой грацией повернулся к ней всем корпусом. В его серых глазах не осталось и малейшей искры той всепоглощающей, дикой страсти, что всего минуту назад полыхала на разгромленном полированном столе.

— Ты не совершишь никакую необдуманную глупость, которая в итоге погубит нас всех до единого, — жестко и безапелляционно отрезал он. — У тебя больше нет никакого выбора: ты останешься здесь, в полной безопасности, под охраной и родишь законного наследника Аэтерны. Это вообще не обсуждается.

Кристина медленно, с гордым вызовом развернулась к нему. Ее лицо оставалось бледным, исчерченным высохшими дорожками слез, но взгляд горел твердым, нерушимым огнем. Она собранным движением поправила выбившуюся из прически черную прядь с тускло мерцающей жемчужиной и горько, надменно усмехнулась прямо ему в лицо.

— То, что только что произошло здесь, на этом столе в отцовском кабинете... даже не обольщайся, Максимилиан, — ровным, леденящим тоном произнесла она. — Это ровным счетом ничего не меняет, между нами. Ничего. Это была лишь сиюминутная, минутная слабость истосковавшегося тела, но никак не моей души. Твои проклятые отношения с моим тираном-отцом и этой кровавой, бездушной армией оказались куда вернее, глубже и преданнее, чем твои отношения со мной. Ты навсегда выбрал свои мелкие амбиции, холодный расчет и личные страхи. А я отныне выберу только своего ребенка.

Она открыла тяжелую дверь и выскользнула прочь, оставив его в гнетущем одиночестве среди разгромленного кабинета, разбросанных по паркету военных карт и едва уловимого, отравляюще-сладкого запаха её духов. Макс остался стоять неподвижно, чувствуя, как на его плечи с нечеловеческой силой давит тяжелейший невидимый груз. Он только что добровольно надел маску ее жестокого тюремщика, чтобы уберечь их ребенка, но плата за эту защиту оказалась сокрушительной — её окончательная, ледяная, выжигающая все живое ненависть.

Через минуту в открытых дверях бесшумно появился лорд Виктор. Его тяжелый, искушенный в интригах взгляд хищно и цепко сузился, мгновенно считав и перевернутую чернильницу, и смятые пергаменты на полу, и тяжело дышащего сына со следами отчаянной борьбы на застегнутом мундире.

— Надеюсь, ты удовлетворил свою глупую вспышку чувств и похоти, — сухо прохрипел отец. — Пора ехать, Максимилиан. Дворцовая карета уже въехала во двор.

Макс ничего не ответил. Он даже не взглянул на отца. Молча поправив манжеты на рукавах, генерал размеренным, чеканным шагом вышел из кабинета, направляясь к выходу из особняка — навстречу карете с королевскими гербами.