Холод Дворцовых Стен

Макс с глухим стоном опустился в глубокое кресло, физически чувствуя, как от нечеловеческого напряжения гудит каждая мышца, каждая жила его истощенного тела. Военный совет с офицерами штаба затянулся далеко за полночь, и многочисленные оперативные карты, разложенные на столе, теперь расплывались перед его воспаленными глазами в сплошное серое, неразборчивое пятно.

Адриан, оставшийся в шатре после ухода остальных капитанов, выглядел напротив непривычно бодрым и воодушевленным. Он одним движением расстегнул тугой ворот кафтана и с шумным грохотом поставил на дубовый стол два массивных кубка, щедро плеснув в них вина из фляги.

— Еще пара таких же точных маневров и быстрых бросков, Макс, и мы окончательно закончим эту чертову войну еще до наступления первых северных холодов, — Адриан так и лучился предвкушением скорой развязки. — Райаны пятятся по всему фронту! Кассиан, конечно, чертовски хитер и упрям, но против твоего натиска и магии не выстоит даже он.

Он сделал щедрый глоток и с живостью усмехнулся, свойски толкнув задумчивого кузена локтем:

— Скоро домой, брат! В столицу, прямо к великому триумфу и наградам! Знаешь, я ведь так и не получил своего законного отпуска, в отличие от некоторых счастливчиков вроде тебя, которым подарили отдых в честь медового месяца. Зато после полной победы от знатных невест отбоя не будет — выберу себе самую достойную и наконец-то осяду в поместье.

Адриан с восторгом продолжал рассуждать о будущих парадах, королевских наградах и пышных балах, а Макс неподвижно смотрел в одну-единственную точку на измятой карте. Каждое восторженное слово кузена о скорой «победе» отзывалось внутри него глухой, нарастающей, невыносимо ноющей болью.

Для Адриана полная победа означала лишь желанный конец лишений, грязи и опасности. Для Максимилиана же она означала начало самого страшного, окончательного поражения в его жизни. Он не мог сказать Адриану страшную правду. Никому в этом мире не мог открыться.

Победа генералов на стороне Владислава окончательно затянет смертельную петлю на шее его собственной семьи. Как только мятежный Кассиан падет, а его армия будет разбита, Владислав станет единственным и абсолютным хозяином Аэтерны. Тогда новорожденного ребенка у Кристины заберут в тот же час, в ту же секунду, когда он издаст свой самый первый вздох и крик.

Внутри Макса всё буквально разрывалось от отчаяния и невыносимой тоски. Каждую ночь, засыпая под шум походного лагеря, он закрывал глаза и неизменно видел Кристину. Её бледное, измученное лицо в их последнюю кошмарную ночь, её незабываемые слезы и тот затравленный, полный боли взгляд на балу...

Он безумно хотел бросить всё, сорваться прямо сейчас, проскакать сотни миль на пределе сил за одну ночь, ворваться в её спальню и просто до хруста костей прижать её к себе. Хотел написать ей тысячи писем, выплеснуть на бумагу всё: «Я всё понимаю, родная... Я не предал тебя! Я сражаюсь за нас, а не за королевскую корону!»

Но он не мог написать ей ни единой строчки. Каждое пролитое на бумагу слово было смертельным риском. Любая случайно проскользнувшая искра надежды или облегчения в глазах Кристины мгновенно станет отчётливым сигналом для Владислава. Король был истинным мастером читать по лицам и душевным порывам, и если Кристина во дворце вдруг перестанет выглядеть сломленной, одинокой и покорной, Владислав сразу же догадается: Макс что-то замышляет за его спиной.

Единственным сокровенным мостиком с далеким домом для него оставалась мать. В её редких, предельно осторожных и иносказательных письмах, доходивших с курьерами, он с отчаянием читал между строк: Кристина медленно увядает в золотой клетке. Она ушла в глухую оборону, погрузилась в молчание и чувствует себя глупо преданной, брошенной им на расправу королю.

Каждое такое скупое сообщение вонзалось в терзаемое сердце Макса глубже, точнее и больно любого вражеского копья. Его любимая женщина искренне считала, будто он променял её на амбиции лорда Виктора и слепую волю Владислава. Она была уверена, что он на самом деле отказался от неё и от их собственного ребенка.

«Пусть ненавидит...» — с дикой, выжигающей душевной болью думал Макс, глядя, как гаснут свечи в штабном шатре. «Пусть лучше она ненавидит меня всей душой прямо сейчас и остается в относительной безопасности, чем выдаст себя и даст королю хоть один повод заподозрить страшную правду».

— Ты чего замолчал, брат? — Адриан нахмурился, с подозрением заметив, что Макс до сих пор даже не притронулся к наполненному кубку. — Ты должен радоваться скорой развязке больше всех нас. Тебя ведь в столице прекрасная принцесса ждёт, да и законный наследник уже на подходе...

— Я просто смертельно устал, Адриан, — Макс усилием воли выжал из себя подобие привычного хладнокровия и наконец взял тяжелый кубок со стола.

Его пальцы, привыкшие к эфесу меча, сжимали металл с безупречной твёрдостью, но глубоко внутри всё дрожало от ужасающего осознания той платы, которую он выкладывал за каждый свой день на этой фронтовой линии.

— Тебе нужно выпить и нормально поспать, — качнул головой Адриан, пригубив вино. — Ты жжёшь себя изнутри, Макс. На тебе лица нет с самого отъезда из поместья.

— На войне нет времени на слабости, — сухо отрезал Макс, делая глоток обжигающей жидкости, которая казалась ему полынной горечью. — Мы обязаны дожать Райанов, пока они не перегруппировались.

Макс дождался, пока шаги Адриана окончательно затихнут в отдалении походного лагеря, и только после этого позволил своим каменным плечам тяжело и устало опуститься. Натянутые, как стальные струны, нервы откликнулись тупой болью в затылке. Каждое его последующее движение теперь должно было быть выверено с точностью до миллиметра: здесь, в самом сердце собственной победоносной армии, он фактически находился в глубоком тылу своего главного и самого опасного врага.

Он медленно снял тяжелый генеральский плащ. Вместо него из потайного двойного дна кованого походного сундука Макс достал простую, без каких-либо знаков отличия черную накидку из плотной, шершавой, абсолютно не шуршащей ткани. Глубокий капюшон полностью скрыл его лицо в непроницаемой тени, оставив на виду лишь сухую, жесткую линию сжатого подбородка.

Выход за пределы охраняемого лагеря был самой опасной и рискованной частью задуманного плана. Макс не мог просто открыто выехать через главные ворота — его статная фигура, узнаваемая осанка, выучка и тем более отклик магии были слишком хорошо знакомы каждому офицеру и солдату. Он тихо вел своего любимого вороного жеребца под уздцы, аккуратно ступая по влажной от росы траве и филигранно обходя ярко освещенные участки у пылающих костров, где несуразно громко шумели и дежурили ночные дозорные.

Когда впереди, сквозь густые заросли, показался первый часовой кордон, Макс на мгновение замер, буквально растворяясь в глубокой тени дуба. Он прикрыл глаза, концентрируя ледяную волю. Прохладный ночной воздух вокруг него едва заметно, почти неощутимо завибрировал от сдержанного магического импульса.

Вместо того чтобы попытаться стать полностью невидимым — что потребовало бы колоссальных, истощающих затрат энергии и неизбежно выдало бы его яркий магический след, — Макс применил тонкую, изящную технику «отвода глаз». Он сотворил точечный, легкий звуковой морок в густых кустах колючего шиповника примерно в тридцати шагах слева от заставы. В ночной тишине оттуда послышался отчетливый, сухой хруст сломавшейся ветки и приглушенное, тяжелое фырканье, поразительно похожее на дикого кабана.

Дозорные, смертельно уставшие от затянувшегося ночного бдения, мгновенно и синхронно повернули головы на подозрительный шум, вскидывая заряженные арбалеты. В этот короткий, спасительный миг, когда всё их внимание было приковано к ложной цели, Макс бесшумной тенью скользнул мимо них, намертво придерживая рукой ножны меча, чтобы металл случайно не звякнул о нагрудный доспех. Он двигался со смертоносной грацией, сливаясь с ночной прохладой и туманом.

Только когда высокий деревянный частокол лагеря остался далеко позади, а мерный шум векового соснового бора полностью поглотил звуки лагерной жизни, Макс одним текучим движением взмыл в седло. Конь, остро чувствуя колоссальное напряжение хозяина, шел бесшумно, едва касаясь копытами заиндевелой земли — ещё одно заклинание беззвучного шага, которое Макс с трудом поддерживал из своих последних магических сил.

Граница, разделявшая войска двух противоборствующих армий, представляла собой отчужденную «серую зону» — выжженную полосу земли, пропитанную въедливым запахом сухой гари, разложения и липким предчувствием неизбежной смерти. Макс прекрасно знал, что незаметные ищейки и шпионы Владислава могли скрываться буквально за каждым кустом, но сейчас его вела вперед не верность короне или страх перед правителем, а отчаянная, безумная решимость раз и навсегда сорвать с себя и своей семьи эти проклятые золотые цепи.

Впереди, на темной опушке, где три огромные старые сосны образовали подобие естественных ворот, его должен был дожидаться тайный проводник. Человек, который проведешь его сквозь магические поля прямо в самое логово Кассиана Райана.

Макс слегка коснулся пальцами холодной рукояти меча, проверяя, легко ли клинок выходит из кожаных ножен. В груди всё замерло в предчувствии катастрофы. Он осознанно шел на опасную сделку с дьяволом, чтобы уничтожить безумного бога, и никакого пути назад для него больше не существовало.

Кассиан Райан сидел в глубоком кресле из потертой кожи, подперев подбородок сцепленными в тугой замок пальцами. Тусклый, подрагивающий свет единственной восковой свечи выхватывал из густого полумрака масштабную оперативную карту, сплошь испещренную тревожными пометками о вынужденном отступлении.

Его армия истекала кровью, а ресурсы — провиант, порох, магия и люди — таяли быстрее, чем весенний снег под горячим солнцем. Кассиан по праву считался гениальным мастером тактики, виртуозом маневра и засад, но против сокрушительной, слепой мощи и кажущихся бесконечными людских резервов Владислава одной лишь военной хитрости было катастрофически мало. С каждым проигранным сражением, с каждым сданным рубежом надежда на перелом в войне таяла, уступая место горькому осознанию близкого, неизбежного конца. Они проигрывали эту войну. Проигрывали медленно, болезненно, шаг за шагом отступая к холодным северным лесам, где их ждала лишь суровая зима и окончательный разгром.

Короткая, безжалостно лаконичная записка, доставленная лично в руки через цепочку самых доверенных гонцов, буквально жгла ему карман кафтана.

«Высокопоставленный чин армии короля просит аудиенции. Тайно. Один на один».

Кассиан десятки раз перечитывал эти строки, ломая голову над их смыслом. Кому в здравомыслии из верхушки побеждающей армии Владислава понадобилась эта тайная, смертельно опасная встреча? Зачем предавать монарха именно сейчас, когда победа Аэтерны практически лежала в кармане, а до окончательного разгрома мятежников оставались считанные недели? Это выглядело как полнейшее безумие.

С одной стороны, всё это отчаянно воняло изощренной ловушкой или попыткой подослать наемного убийцу, чтобы обезглавить остатки сопротивления одним точным ударом. С другой — это мог быть тот самый единственный, безумный и последний шанс вырвать победу из пасти неминуемого, раздавливающего поражения. Кассиан, оказавшись на краю пропасти, выбрал смертельный риск.

Полог походного шатра тяжело коснулся плеча вошедшего, впуская внутрь струю острого, холодного ночного воздуха. Помощник Кассиана, не спускавший руки с рукояти меча, сделал озабоченный шаг в сторону, пропуская высокую, широкую в плечах фигуру в глухой черной накидке.

Незнакомец двигался абсолютно бесшумно, с той пугающей, хищной грацией и выправкой, которая мгновенно выдавала в нем многоопытного кадрового военного самого высшего звена. Глубокий капюшон был опущен максимально низко, полностью скрывая черты лица в плотной, непроницаемой тени.

— Оставь нас, — коротко и нетерпеливо бросил Кассиан своему помощнику, ни на секунду не сводя напряженного взгляда с таинственного визитера. — Проследи лично, чтобы в радиусе пятидесяти шагов от штаба не было ни единой живой души. Если кто-то приблизится — рази на поражение.

Когда тяжелая, плотная ткань входа с глухим шуршанием опала, окончательно отрезая их от остального лагеря и внешнего мира, Кассиан медленно, не сводя глаз с гостя, поднялся во весь рост.

Напряжение в пространстве шатра мгновенно достигло своего пика — казалось, сам воздух наэлектризовался от густой концентрации магии, скрытой угрозы и тяжелого, взаимного недоверия. Кассиан пристально разглядывал незнакомца, пытаюсь по осанке и невидимому магическому фону угадать, кто именно стоял перед ним. Что могло заставить этого человека рискнуть всем — головой, честью, положением — ради встречи с обреченным врагом?

— Ты проделал поистине долгий, опасный путь и невероятно сильно рисковал, — голос Кассиана звучал внешне ровно и спокойно, но его правая рука как бы между прочим, сугубо автоматически легла на эфес длинного охотничьего кинжала за широким кожаным поясом. — Мои лучшие дозорные тщательно проверили тебя на подступах — на тебе нет следящих или передающих чар королевского дворца, ты чист. А теперь снимай капюшон. Я хочу своими глазами видеть лицо человека, который решил предать короля Владислава, находясь всего в одном шаге от его великого триумфа.

Макс медленно поднял руку и одним плавным, веским движением откинул тяжелую черную ткань назад. В неверном, подрагивающем свете единственной свечи четко проступили его жесткие, заострившиеся, исхудавшие от бессонных ночей черты лица. Внимательные, холодные глаза встретились с пристальным взглядом Кассиана.

Райан на мгновение буквально замер, забыв выдохнуть. Он ожидал увидеть кого угодно: тщеславного перебежчика, амбициозного полковника, обиженного королевским двором ветерана — но только не его. Человека, чье имя внушало страх его солдатам на передовой.

— Максимилиан Грейвальд... — тихо, с потрясением выдохнул Кассиан, и в его голосе смешались нескрываемый шок, изумление и острая ирония. — Наследный лорд, зять короля. Его неизменная правая рука и самый лучший, самый смертоносный меч империи.

Кассиан не удержался от горького, короткого смешка, медленно обходя массивный стол и не сводя глаз с незваного гостя:

— Если это чья-то искусно спланированная шутка, Грейвальд, то она чертовски затянулась. Или Владислав действительно настолько уверовал в свою абсолютную победу, что решил лично прислать ко мне своего главного главнокомандующего и палача для переговоров о нашей позорной капитуляции?

Макс даже не шелохнулся, стоя ровно и уверенно. Его лицо оставалось абсолютной, непроницаемой маской, но в глубине зрачков Кассиан с удивлением увидел нечто такое, чего никак не рассчитывал встретить у так называемого «пса короля». В этом взгляде горела выжигающая, бездонная, леденящая кровь ненависть. Направлена она была не на мятежников, а на собственного коронованного тестя.

— Я пришел сюда вовсе не ради унизительных переговоров о вашей капитуляции, Райан, — голос Макса звучал низко, глубоко и сухо, словно глухой треск ломающихся на морозе костей. — Я здесь для того, чтобы предложить тебе и заключить сделку, единственной ценой и финалом которой станет голова Владислава.

Кассиан мгновенно прищурился, до боли всматриваясь в застывшие черты вчерашнего врага. Он напряженно искал хотя бы малейшие признаки фальши, невидимую магическую ловушку, но видел перед собой лишь смертельно опасного воина, которому больше абсолютно нечего терять в этой жизни. Человека, который окончательно сжег за собой все мосты.

— Я пришел сюда, чтобы помочь тебе выиграть эту войну, Кассиан, — произнес Макс твердо, без тени малейшего сомнения или колебания. — Ты и сам прекрасно знаешь, что ваши силы уже на пределе, а ресурсы на исходе. Еще один месяц отчаянного сопротивления, максимум полтора — и армия Владислава просто раздавит вас, не оставив от вашего движения ни камня на камне. Я здесь именно для того, чтобы этого не произошло. Я лично буду снабжать тебя ценнейшей оперативной информацией, которая полностью переломит чашу весов в вашу пользу: секретные графики поставок провианта и оружия, точные координаты наших главных засад и планы наступления.

Макс медленно поднял прямой, тяжелый взгляд на Кассиана, и его зрачки сузились до предельно острых точек.

— И когда настанет этот давно предрешенный, назначенный час, когда твоя перегруппированная армия подступит к стенам столицы, я лично буду тем, кто бесшумно откроет вам центральные ворота изнутри. Я помогу тебе штурмом взять город и своими руками проведу твои лучшие отряды прямо до дверей тронного зала. Чтобы ты лично мог вонзить клинок в сердце Владислава.

Кассиан долго, гнетуще молчал, в душной тишине штабного шатра лишь нервно и непрерывно перебирая пальцами по рельефному эфесу кинжала. В его карих глазах отражалось глубочайшее недоверие, перемешанное с горькой, желчной иронией.

— Помочь мне? — Кассиан с трудом выдавил из себя сухое подобие смешка, мотнув головой. — С чего вдруг такая невиданная щедрость от «великого генерала Грейвальда», любимого зятя короля? Ты рассчитываешь с помощью моих солдат узурпировать высшую власть? Решил, что с моей помощью будет куда проще избавиться от венценосного тестя, а затем посадить на освободившийся трон своего новорожденного ребенка и спокойно править всей Аэтерной в качестве всемогущего регента? Что ж, это безупречный, чертовски красивый план, Максимилиан, но я ни разу не нанимался быть твоим слепым палачом ради твоих личных непомерных амбиций.

— Мне не нужен его трон, Кассиан. Мне плевать на его корону, державу и земли! Единственное, чего я страстно, всем сердцем желаю, — это своими глазами увидеть Владислава мертвым. Всё, за чем я пришел, — это официальная, полная амнистия для моей семьи и гарантия возможности навсегда покинуть это королевство вместе с женой и ребенком. Я хочу просто исчезнуть. Начать новую, чистую жизнь без войн и заговоров там, где никто и никогда не слышал моего имени.

Он замолчал лишь на одну крошечную секунду, и его низкий голос неожиданно дрогнул от с трудом подавляемой, выжигающей изнутри ярости:

— Я клянусь тебе абсолютно всем, что мне ещё дорого в этом мире: мои будущие дети никогда, ни при каких обстоятельствах не посягнут на трон Аэтерны. Они даже никогда не узнают о том, что в их жилах течет эта ядовитая королевская кровь. Я выращу их в полном, благословенном неведении о том абсолютном зле, которое породил их родной дед. У меня куда больше причин искренне желать ему скорейшей, мучительной смерти, чем у тебя, Райан. Он медленно убивает мою мать, годами держа её на смертельном ядовитом поводке, он наглухо запер мою жену в золотой дворцовой клетке, а моего первенца он ещё до рождения официально объявил своей личной собственностью! Я пришел к тебе вовсе не за властью и почестями. Я пришел за простой человеческой свободой, которую Владислав безжалостно у нас отобрал.

Кассиан долго и пристально вглядывался в исхудавшее, жесткое лицо вчерашнего заклятого врага, до последнего пытаясь нащупать хотя бы крошечную тень фальши или наигранного актерства. Но в этих потемневших глазах застыла лишь выжженная, бескрайняя пустыня глухого отчаяния и стальная, леденящая кровь решимость человека, который сжигает за собой все мосты и ждет только отмашки.

— Ты действительно предлагаешь мне на блюде голову короля в обмен на тихую, невидимую жизнь в изгнании? — тихо, с потрясением переспросил Кассиан, опустив руку с кинжала.

— Я предлагаю тебе верную победу, которую ты и твоя истощенная армия никогда не сможете добыть самостоятельно, — сурово отрезал Макс. — А себе я выбиваю последний шанс остаться человеком, а не покорным, бездушным псом на цепи у безумного тирана. Выбирай прямо сейчас, Райан. Рассвет уже близко, время уходит, и другого подобного шанса у нас обоих не будет никогда.

Кассиан долго, в звенящей тишине всматривался в измятую оперативную карту, словно пытался прочесть на её изрезанных линиях то немыслимое, опасное будущее, которое только что предложил ему зять короля.

Риск был поистине чудовищным: если Грейвальд лжет, если это лишь глубокая, изощренная провокация, то остатки кровоточащей армии Райанов будут окончательно и безжалостно вырезаны в первой же подготовленной ловушке. Но если этот сломленный, опасный генерал перед ним говорит правду... то это был единственный, буквально дарованный самими богами способ остановить Владислава и спасти их род от истребления.

— Хорошо, Грейвальд. Я принимаю твои условия, — Кассиан наконец медленно поднял тяжелый взгляд, и в его потемневших глазах отпечаталась холодная, бесповоротная решимость. — Но для этого смертельного танца нам необходим безупречно надежный, недосягаемый канал связи. Ты не сможешь рисковать и лично скакать через эту выжженную линию фронта каждую ночь — рано или поздно твои же собственные дозорные или ищейки Владислава всадят тебе стрелу в спину или, что тысячекратно хуже, донесут королю.

Кассиан сделал выверенную паузу, и его сухие губы тронула едва заметная, сложная и горькая усмешка.

— Есть только один человек во всем этом проклятом мире, которому я доверяю точно так же, как самому себе. Человек, который обладает достаточно филигранной магией и выучкой, чтобы незаметно проскальзывать между нашими лагерями, не вызывая лишних подозрений ни у моих командиров, ни у твоей разведки. И ты его, Грейвальд, чертовски прекрасно знаешь.

Макс почувствовал, как глубоко внутри всё мгновенно натянулось до звона, а по спине пробежал ледяной ожог. Ему не нужно было слышать имя — оно и так незримым, жгучим призраком стояло между ними в этом шатре с той самой секунды, как Кристина вернулась домой.

— Даниэль, — сухо, чеканно констатировал Макс, и в его низком голосе прорезался металлический отзвук. — Твой сын. Мой «старый знакомый», который, я абсолютно уверен, день и ночь мечтает скрестить со мной мечи при первой же удобной возможности.

— Именно он, — кивнул Кассиан, ничуть не смутившись этой враждебности. — Он ловок, он неуловим, он безумно мотивирован, и он — единственный, кто ненавидит Владислава и всю его систему почти так же сильно и отчаянно, как ты сейчас.

Макс на несколько долгих секунд прикрыл глаза, с трудом сглатывая сгустившееся в горле тяжело и липкое чувство.

Доверить собственную жизнь, тайну матери и, самое главное, судьбу беременной Кристины с нерожденным ребенком человеку, который долгие годы был его самым главным, ненавистным соперником за её сердце, — это казалось изощренным высшим испытанием. В груди вспыхнул и тут же застыл знакомый, отравляющий укол давней ревности и темной ярости. Как Даниэль отреагирует, узнав, что теперь они — соратники? Что он увидит в глазах человека, у которого отобрал Кристину, но к которому теперь вынужден прийти с протянутой рукой ради её же спасения? Принятие этого союза требовало от Макса раздавить собственное уязвленное эго, наступить на горло давней вражде. Предчувствие неизбежной встречи с Даниэлем отзывалось в нем глухим, опасным трепетом — они стояли на краю бездны, где один неверный жест или вспышка старой обиды могли мгновенно обрушить весь их шаткий заговор.

— Я согласен, — чеканно произнес Макс, снова открывая глаза и в упор смотря на Кассиана. — Я буду передавать информацию только через него. Но при одном строгом условии: твой сын обязан научиться безупречно держать себя в руках. Если его глубокая личная неприязнь ко мне или не угасшие старые чувства к моей жене хоть на миг затуманят ему разум, он безжалостно выдаст нас обоих. Один неверный жест, один вспыльчивый взрыв, один косой взгляд при встрече — и мы все гарантированно трупы. Ты действительно абсолютно уверен, что он сможет наступить на горло собственной гордости ради общего дела?

Кассиан медленно выпрямился в полный рост, и в его суровой осанке мгновенно проступила звенящая гордость отца, чье дитя закалилось и прошло через жестокое горнило этой войны.

— Насчет этого ты можешь даже не сомневаться, Максимилиан. Даниэль — мой сын, и он, прежде всего, обученный, дисциплинированный солдат. Идет беспощадная война, и он прекрасно осознает, что сейчас ставки тысячекратно выше, чем банальная борьба за женщину, которая когда-то выбрала не его. Он знает, что на кону прямо сейчас стоит не просто свобода Кристины, но и будущее всей нашей выжженной Аэтерны. Он сдержит себя, чего бы ему это ни стоило.

Кассиан бесшумно подошел к небольшому резному ларцу на краю стола, достал оттуда невзрачное, потертое серебряное кольцо с особой печаткой и протянул его Максу.

— Ваша первая связная встреча состоится завтра ровно в полночь у разрушенного Старого моста через Черную речку. Покажи ему это знак. И, Грейвальд... — Кассиан на мгновение задержал на нем тяжелый взгляд. — Постарайся его не убить, если он в порыве эмоций скажет тебе что-то лишнее. Он нам обоим жизненно нужен живым.

Макс молча принял кольцо, физически чувствуя, как холодный, прохладный металл буквально обжигает ладонь. Страшная сделка с дьяволом была окончательно скреплена. Теперь его собственная жизнь, жизнь его угасающей матери и спасение Кристины полностью оказались в руках его злейшего врага и его самого опасного, непредсказуемого соперника.

Он глубже натянул на лицо капюшон черной накидки и, не сказав больше ни единого слова, растворился в ночном полумраке за пологом шатра, возвращаясь назад — к своей армии, к своей фальшивой роли и к войне, которая отныне стала лишь занавесом для его тайной битвы за свободу.