Холод Дворцовых Стен

Дорога к величественному, но мрачному поместью Грейвальд казалась Кристине сюрреалистичным путешествием в собственное прошлое — в то самое прошлое, которое она четыре года отчаянно и мучительно пыталась похоронить на самом дне своей души.

Они возвращались в родовое гнездо на тех же боевых конях, на которых накануне въезжали в столицу. Монотонный, непрерывный стук копыт по знакомому каменистому тракту отдавался в её висках пульсирующей, удушливой тревогой. Несколько лет назад она бежала из этих стен.

Кристина время от времени искоса поглядывала на Макса. Его резкий, словно высеченный из сурового гранита профиль оставался абсолютно застывшим и непроницаемым, не давая ни единого ответа на терзавшие её вопросы. В его огрубевшей ладони всё так же была крепко зажата заветная колба с мерцающей лазурной жидкостью — плата за её возвращение, выстраданная цена жизни его угасающей матери.

Изнутри Кристину отравляло сомнение — острое, леденящее и безудержное. Чем дальше они отдалялись от дворца, тем сильнее в её голове звучать ядовитые вопросы: был ли тот неистовый, сокрушительный поцелуй на берегу водопада проявлением истинной, неугасающей любви? Была ли та яростная страсть в ночном лесу вспышкой чувств, или это была лишь печать властного собственника, возвращающего себе утраченное имущество? И его слова перед королём о беременности... Неужели всё это было лишь холодным, гениально разыгранным спектаклем опытного стратега?

Неужели за все эти четыре года разлуки он так и не нашел иного способа спасти свою семью, кроме как разыскать её, подчинить и использовать её тело, её статус и её кровь как разменную монетку в опасной игре против короля?

От этих мыслей дыхание перехватывало болью. Кристина чувствовала себя обезличенным, бездушным инструментом в чужих руках. Отец, Владислав, ценил её исключительно как драгоценный политический актив для укрепления трона, а муж... муж видел в ней единственный ключ к вымогательству противоядия для Елены. Где в этой схеме расчёта и магии находилась она сама — живая, любящая и так сильно израненная Кристина?

Когда массивные, окованные железом ворота поместья Грейвальд со скрипом и гулким эхом распахнулись перед ними, Кристина невольно вздрогнула. Вот она — её прежняя, хорошо знакомая клетка.

У парадного входа их встречал Виктор, отец Макса. Глава древнего рода Грейвальдов, когда-то казавшийся Кристине несгибаемым, суровым и властным политиком, перед которым трепетал весь дом, теперь выглядел сильно постаревшим. Тяжелая, неумолимая болезнь любимой жены и непрекращающийся гнев короля Владислава прорезали на его бледном лице глубокие, печальные борозды.

— С возвращением, Кристина... — голос Виктора прервался и слегка дрогнул, в нём не осталось и тени прежней стальной сухости. — Мы... мы уже не надеялись увидеть тебя снова в этих стенах после твоего побега. Но теперь, когда ты здесь, у нашего обречённого дома наконец появилась надежда на спасение и жизнь.

Он смотрел на неё с истинным, подлинным почтением, прекрасно понимая: только её присутствие, только её статус законной жены Макса и наследной принцессы удерживают яд в жилах Елены от окончательного, смертельного действия. Теперь для него она была не просто супругой его сына, а единственной спасительницей и покровительницей всего рода Грейвальдов.

Макс даже не дослушал слова отца. Его глаза лихорадочно, горячечно блестели, а пальцы до белизны суставов сжимали драгоценный хрустальный флакон. Для него сейчас не существовало ни дворцовой политики, ни незаживающих семейных обид, ни сухого аристократического этикета — была лишь угасающая мать и спасительное противоядие в руках.

— Где она? — коротко и отрывисто бросил Макс, резким жестом прерывая речь Виктора.

— В своих покоях, сын... — с горечью ответил Виктор. — Состояние сильно ухудшилось за последние дни. Целители бессильны. Мы ждали только тебя... и лекарство.

Макс не стал дослушивать. Не теряя ни секунды, он сорвался с места и почти бегом устремился вверх по широкой парадной лестнице, прямо к покоям матери. В этом порывистом, безудержном движении было столько отчаянной, почти детской боли и леденящего страха не успеть, что Кристине на мгновение стало не по себе.

Он ушел, даже не оглянувшись на неё, не предложив руки и не обронив ни единого слова, оставив Кристину одну. Она осталась стоять под глубоким, полным сдержанной надежды взглядом Виктора. Тяжелая, звенящая тишина старого поместья снова словно монолитная плита легла на её плечи. Девушка вернулась в этот особняк, но теперь, в одиночестве, горькие сомнения накрыли её с новой силой. Ей только предстояло понять: вернулась ли она к мужу, который действительно искренне и глубоко любит её, или к человеку, которому она была просто жизненно необходима как разменная монета, чтобы выторговать у короля жизнь матери?

Виктор, её свекор, медленно подошел к ней. Его походка уже не была такой уверенной и чеканной, как в прежние годы, а в некогда строгих глазах вместо прежней холодности читалась лишь усталость.

— Пойдем, Кристина, — тихо произнес он. — Твои покои давно готовы. Там всё сохранили точно так, как было в день твоего... неожиданного исчезновения.

Они начали медленно подниматься на второй этаж. С каждым шагом Кристина с замиранием сердца узнавала знакомые изысканные узоры на коврах, величественные портреты предков Грейвальдов в золоченых рамах, которые, казалось, провожали её суровыми, осуждающими взглядами. Сомнения, отравлявшие её мысли всю дорогу от дворца, жгли изнутри.

Когда они наконец подошли к двери её спальни, Кристина резко остановилась. Не в силах больше удерживать эту боль в себе, она задала вопрос, который мучил её больше всего на свете:

— Виктор... скажите мне честно. Если бы не болезнь Елены... если бы отец не держал вашу семью за горло этим ядом и сделкой... искал бы Макс меня так же отчаянно? Бросил бы он всё на свете, поставил бы на кон свою жизнь и армию, чтобы вырвать меня из рук Райанов?

Виктор замер. Его рука, уже касавшаяся резной дверной ручки, опустилась. Он тяжело, сокрушенно вздохнул и медленно повернулся к ней, глядя прямо в глаза. В этом мудром, взгляде не было хитрости или политического расчёта — только чистая, выстраданная правда.

— Девочка моя... — начал он. — Неужели ты действительно думаешь, что он искал тебя только ради спасения матери? Елена — его сердце, его долг, это правда. Но ты... ты стала его единственной одержимостью и смыслом жизни задолго до того, как первая капля яда попала в кровь моей жены.

Он сделал недолгую паузу, подбирая нужные слова, чтобы Кристина смогла прочувствовать всю глубину и трагизм происходившего в этих стенах:

— Все эти четыре года, что тебя не было рядом, Макс превратился в призрака. Он под страхом смерти запретил слугам касаться твоих вещей или что-то менять в твоих комнатах. Он ни на секунду не переставал винить самого себя в том, что не сумел стать для тебя тем человеком, ради которого ты захотела бы остаться. Поверь мне, Кристина: он вернул тебя не ради яда. Он вернул тебя потому, что без тебя он просто не мог дышать.

Виктор горько, сочувственно усмехнулся, покачав головой.

— Болезнь Елены лишь дала ему удобный повод оправдать собственную ярость и отчаяние перед самим собой и перед королём. Но поверь мне, Кристина: если бы вокруг царил абсолютный мир, и если бы на кону не стояла ничья жизнь... Макс всё равно перевернул бы всю землю, всё королевство вверх дном, чтобы отыскать тебя. Вовсе не потому, что ты наследная принцесса Аэтерны. А потому, что без тебя в этом огромном доме для него просто нет воздуха.

Кристина почувствовала, как к её горлу подкатил тяжелый, удушающий ком. В глубине души она со страхом ждала подтверждения своих наихудших опасений — ждала доказательств того, что стала лишь жертвой чужого холодного расчёта. А вместо этого получила искреннее признание, которое испугало её и потрясло до глубины души куда сильнее.

— Входи, — Виктор толкнул резную створку, открывая перед ней двери. — Отдохни с дороги. Я сейчас же пришлю служанок, чтобы они помогли тебе переодеться и принесли горячего чая. А Макс придёт к тебе, как только Елене станет хотя бы немного легче после снадобья.

Кристина медленно переступила порог своих старых покоев.

Здесь действительно абсолютно всё оставалось на своих прежних местах. На прикроватном столике из темного ореха так и лежала нечитаная книга с заложенной шёлковой лентой. В углу у камина стояло её любимое глубокое кресло с бархатной обивкой, на подлокотнике которого всё так же аккуратно покоился забытый вышитый платок. Создавалось мистическое, почти пугающее ощущение, словно прошедших четырех лет разлуки, слёз и скитаний попросту не существовало — будто время внутри этой комнаты намертво замерло по воле хозяина дома.

Кристина сделал несколько шагов по мягкому ковру, словно боясь вспугнуть витавшую в воздухе тишину. Её дрожащие пальцы медленно скользнули по гладкой полированной столешнице туалетного столика, по фарфоровому флакончику с ее давними духами, по изящной шкатулке для украшений. На поверхностях не было ни единой пылинки — слуги безукоризненно исполняли суровый приказ Макса, поддерживая здесь идеальный порядок каждый день.

Девушка подошла к резной двери гардеробной и тихо потянула её на себя. Внутри всё так же веяло едва уловимым, родным ароматом сушеной лаванды и сухих цветов. В строгом порядке на вешалках висели её старые, изысканные платья — шелковые, бархатные, прогулочные и бальные, в которых она когда-то ходила по этому дому.

Кристина зашла внутрь и провела ладонью по мягким, знакомым тканям. Пальцы тонули в нежном кашемире и струящемся атласе, а сердце сжималось от противоречивых чувств. Каждая вещь в этой комнате берегла память о ней, хранила отпечаток её прежней жизни и немо провозглашала: несмотря на всё произошедшее, она действительно вернулась домой.

Тяжелая дубовая дверь в покои матери закрылась с глухим, леденящим стуком, плотно отсекая любые звуки внешнего мира. Здесь, в глубоком полумраке, пропитанном въедливым запахом горьких трав, воска и близкого тлена, само время словно замерло в мучительном ожидании.

Елена неподвижно лежала среди высоких белоснежных подушек. Её лицо, когда-то славившееся своей гордой и безмятежной красотой, теперь напоминало высохший, пожелтевший пергамент, на котором безжалостная болезнь день за днём выжигала свои смертоносные следы. Дыхание женщины было частым, поверхностным и хриплым.

Когда Макс стремительными шагами пересек спальню и приблизился к резной кровати, Елена медленно, с видимым трудом приоткрыла веки. В её помутневшем от невыносимой боли взгляде на мгновение вспыхнул дикий, суеверный страх — она панически боялась, что стоящий перед ней силуэт — лишь очередное жестокое видение, порожденное бредом и лихорадкой. Ведь ещё несколько дней назад шепчущие над её ложем врачи уверяли, что её единственного сына больше нет в живых. Эта страшная весть окончательно надломила её, выпив последние остатки жизненных сил и став куда более быстрым и беспощадным ядом, чем тот, что медленно выжигал её вены.

— Макс?.. — её голос прервался и прозвучал едва слышным, надрывным шепотом.

— Я здесь, мама. Я жив... Я вернулся, — голос Макса дрогнул, потеряв всю свою привычную суровость.

Он без сил опустился на колени прямо на холодный пол у кровати. Осторожно, трепетно, словно боясь сломать её тонкие, почти прозрачные пальцы, он взял её ледяную ладонь в свои руки.

Елена ощутимо вздрогнула, едва почувствовав это живое, настоящие тепло родного человека. В её груди вырвался рваный вздох, и с поистине нечеловеческим усилием, цепляясь за его плечи дрожащими руками, она приподнялась и села, опираясь на подушки. Крупные слезы небывалого облегчения заструились по её впалым, бледным щекам, смывая следы многодневного отчаяния.

Макс, не теряя больше ни мгновения, дрожащими от нервного напряжения пальцами откупорил драгоценный флакон из темного стекла. Аккуратно придерживая мать за затылок и осторожно поднеся сосуд к её сохнувшим губам, он помог ей сделать первый жадный глоток светящейся лазурной жидкости.

Едва проглотив зелье, Елена бессильно откинулась назад, тяжело дыша, пока магическое лекарство медленно вступало в силу, усмиряя жгучую боль в её груди.

— Прости меня... — прошептал Макс, сокрушенно склонив голову, не в силах больше сдерживать рвущийся наружу ком вины. — Прости меня, мама... Прости, что так и не смог достать полный рецепт. Я не избавил тебя от этой проклятой муки окончательно.

Он сжал её тонкую ручку сильнее, чувствуя, как внутри всё выгорает дотла от невыносимой беспомощности. Его давняя ошибка, его фатальная неспособность удержать Кристину в ту роковую ночь, его вспыльчивость — всё это цепочкой отравленных событий привело к тому, что теперь его семья, его дом и вся его жизнь оказались бессильными заложниками на шахматной доске коварного короля.

— Пока Владислав держит в своих руках оставшееся противоядие и единственный способ полностью исцелить тебя, я буду ходить по краю, — с глухой яростью и отчаянием продолжал он, глядя на мать снизу вверх пылающими, полными решимости глазами. — Я стану его тенью. Я пойду на любые безумства и сделаю абсолютно всё, что он прикажет, лишь бы ты продолжала жить.

В этот момент тяжелая резная дверь тихо, едва слышно скрипнула, и в полумрак спальни бестелесной тенью вошел Виктор. Он на секунду замер у порога, переводя дыхание, и с щемящей нежностью посмотрел на жену, на чьих бледных щеках впервые за долгие месяцы проступил слабый, едва заметный румянец, а в померкших было глазах вспыхнул истинный проблеск жизни. Затем он перевел долгий, тяжелый взгляд на сына, всё ещё стоящего на коленях у изголовья.

— Она у себя, — негромко, но отчетливо произнес Виктор, качнув седой головой. — В своей старой комнате. Я сам проводил её и убедился, что там есть всё необходимое.

Елена ощутимо замерла. Её тонкая, почти прозрачная ладонь дрогнула в руке сына, а измученный взгляд начал растерянно метаться с лица мужа на суровый, застывший профиль Макса.

— Кто?.. — её голос, питаемый магией принятого противоядия, заметно окреп, но в каждом выдохе слышалось глубокое, нарастающее смятение. — О ком вы говорите? Кто вернулся в этот дом?

Макс медленно поднял голову.

— Кристина, мама, — ответил Макс. Его голос, до этого ломавшийся от вины, теперь прозвучал сокрушительно, с нерушимой, стальной твёрдостью. — Я вернул свою жену домой. Туда, где ей положено быть.

Елена надолго замолкла, переваривая услышанное и постепенно осознавая колоссальный, пугающий масштаб того, что совершил её сын. Как мать и как умудренная жизнью женщина, она слишком хорошо понимала, через какой ад, через какие лишения, безумства и политические сделки с королем ему пришлось пройти ради этого шага.

— Ты привел её обратно... в эти стены?.. После всего, что произошло между вами за эти четыре года? — тихо, с горьким сочувствием и затаенным страхом спросила она, вглядываясь в жесткое лицо сына. — Скажи мне, Макс... она действительно простила тебя? Ответила ли она на твои чувства? Или ты просто... силой вырвал и вернул её?

Макс не стал отвечать прямо. Он избежал прямых слов, лишь с трепетным, благоговейным порывом прижался губами к сухой, слабой ладони матери, задерживая этот поцелуй чуть дольше обычного, а затем медленно поднялся с колен во весь свой внушительный рост.

— Теперь все эти вопросы больше не имеют никакого значения, — произнес он, расправляя плечи, пока в его глазах снова зажглось то самое властное, нетерпеливое пламя, с которым он вел свои полки в бой. — Главное — ты жива, и вы с отцом находитесь в относительной безопасности. А что касается Кристины... с ней и с нашей жизнью я отныне разберусь сам.

Густые, синеватые сумерки медленно затапливали древнее поместье Грейвальд, превращая углы комнат в глубокие, колышущиеся тени. Макс ненадолго покинул покои матери, сменить одежду на привычный домашний камзол вместо тяжелых генеральских доспехов. Он сидел в высоком кожаном кресле у изголовья её кровати. Перед ним на коленях лежала раскрытая книга в тяжелом переплете, но его взгляд застыл на одной и той же строчке. Буквы расплывались перед глазами, снова и снова уступая место картинам сегодняшнего сомнительного триумфа в тронном зале — триумфа, который на вкус горчил хуже самого смертоносного яда.

Елена мирно спала. Её дыхание наконец стало ровным и глубоким, а на бескровных щеках проступил едва заметный, тёплый румянец — верный знак того, что драгоценная лазурная жидкость из хрустального королевского флакона выполняет свою работу. Но для Макса это было лишь короткой, призрачной передышкой. Каждая секунда спокойного сна матери была куплена его вынужденной покорностью перед тираном Владиславом.

Генерал сжимал деревянные подлокотники кресла с такой неистовой силой, что дуб жалобно, глухо стонал под его пальцами. Всепоглощающая ярость на короля, бешенство от собственного бессилия и дикая боль от той цены, которую пришлось заплатить за это противоядие, изнутри выжигали его душу дотла.

Только когда тихие слуги бесшумно внесли в спальню свежий вечерний бульон и Елена, проснувшись, с трудом съела несколько ложек, Макс заставил себя подняться.

— Тебе лучше, — проговорил он низким голосом. Это был не вопрос, а констатация факта, в которой вопреки всему пробивалось глубокое, выстраданное облегчение.

Он бережно наклонился и нежно прикоснулся губами к лбу матери. Её кожа больше не пылала лихорадочным огнем, оставаясь прохладной и влажной.

— Отдыхай, мама. Набирайся сил. Я приду к тебе утром.

Выйдя из её спальни и закрыв за собой тяжелую дверь, он направился через длинные галереи в противоположное крыло дома. С каждым сделанным шагом его походка чеканилась и становилась всё более уверенной, но привычно холодное сердце билось неровно и отчаянно. Он шёл к Кристине.

В его голове вспыхивали картины того, как он сейчас откроет массивные двери, увидит её в знакомом, родном интерьере её спальни, и вся дикая тяжесть этого бесконечного, проклятого дня наконец спадёт с его плеч. Ему хотелось отбросить маску полководца, пригласить её к тихому вечернему ужину, хотелось просто посидеть с ней в уютной молчаливой тишине — подальше от въедливых взглядов короля, придворных интриг и солдатских дозоров.

Макс даже не догадывался, какая разрушительная буря прямо сейчас бушует в раненой душе его жены.

Пока он спасал жизнь матери, Кристина, оставшись одна в своей старой комнате, по крупицам восстанавливала в памяти их сложное, полное боли прошлое и непрерывно сопоставляла его с суровым настоящим. Тихо произнесенные слова Виктора об её абсолютной «любви и одержимости» в её сознании вести жестокую, непрерывную войну с тем холодным, безупречным расчетом, который она своими глазами видела в тронном зале Аэтерны.

Она остро, до слез чувствовала себя лишь безупречным инструментом в руках великого мастера — невероятно ценным, эффективным, желанным, но всё же всего лишь инструментом для достижения его целей.

Он остановился перед её дверью, переводя дыхание, поправил воротник домашнего камзола и коротко, глухо постучал. Не дожидаясь ответа, привычным, хозяйским движением Макс нажал на ручку и шагнул внутрь.

Кристина сидела в глубоком кресле у высокого окна, неподвижно устремив взгляд на погружающийся в вечернюю мрак сад. На ней уже было одно из её прежних домашнее платьев — из мягкого глубокого шелка. Было видно, что за время его отсутствия горничные успели позаботиться о хозяйке: вымыли, причесали и изящно уложили её длинные волосы. В тусклом, теплом свете масляных ламп её изящная фигура казалась невесомым, хрупким призраком из его самых мучительных воспоминаний.

— Кристина... — его голос прозвучал непривычно мягко, с него спала вся генеральская сухость. — Маме лучше. Лекарство подействовало, приступ миновал. Я пришел, чтобы пригласить тебя к ужину... Нам нужно... нам нужно поесть и спокойно обсудить, что делать дальше. До объявленного бала остался всего месяц.

Он сделал несколько неспешных шагов вглубь комнаты, намереваясь сократить разделявшую их дистанцию и трепетно коснуться её тонкого плеча. Но на полпути Макс замер, внезапно почувствовав ощутимый, колючий волнами исходящий от неё ледяной отчужденности. Генерал озадаченно нахмурился, искренне не понимая, что за те несколько суматошных часов, пока он сидел у изголовья умирающей матери, невидимая пропасть между ними не просто не исчезла, а стала глубокой, непроходимой бездной.

Кристина даже не шелохнулась, когда он подошел ближе. Она продолжала упорно смотреть в тёмное оконное стекло, где густая ночная тьма уже окончательно поглотила очертания сада. Однако её четкое отражение в тусклой поверхности выдавало неистовый бушующий шторм, раздирающий её изнутри. Ей не нужен был этот чинный семейный ужин. Она была до предела измотана недомолвками и жаждала горькой, но чистой правды — правды, которая не была бы щедро приправлена холодным политическим расчетом, магией крови или вымогательством.

— Ответь мне, Макс, — Кристина резко, порывисто поднялась с кресла. Её голос прозвучал тихо, на грани шепота. — Зачем я здесь? Скажи мне без лжи: ты вернул меня потому, что действительно не мог дышать без меня все эти годы? Или потому, что я для тебя — лишь единственный флакон с противоядием для твоей матери? Настоящая ли у нас семья, или это просто разыгранная тобой театральная постановка для твоего тестя?

Она резко обернулась к нему. В её синих глазах, в которых застыли горячие, непролитые слезы гнева и обиды, читалась боль, и этот взгляд впился прямо в его лицо.

— Что ты намереваешься делать, когда через месяц Владислав поймет, что никакого наследника под сердцем нет? Что тогда станет с твоим гениальным «блефом» перед королем?

Макс замер на месте, словно оглушенный мощным ударом. Нечеловеческая, накопившаяся за эти дни усталость навалилась на него огромным свинцовым грузом: плен, бесконечные бессонные ночи, сумасшедшая скачка по лесам, выжигающая ярость в тронном зале, выжатые до капли силы у постели матери...

Он медленно выдохнул, тяжело прикрыв веки на одно мгновение, а затем сделал решительный шаг и подошел к ней практически вплотную, опаляя её своим горячим дыханием. Макс отчетливо осознавал: если он прямо сейчас, сию секунду не разрушит своими руками эту возведенную её обидой стену, она окончательно превратится в неприступную монолитную крепость, которую он уже никогда не сможет взять штурмом.

— Послушай меня, Кристина, — заговорил он низким, бархатистым голосом, из которого полностью исчез привычный, сухой командный тон полководца. — Посмотри на меня. Да, я отчаянно хотел и хочу спасти свою мать. Я бы сжег этот проклятый город дотла, если бы это был единственный способ достать для неё лекарство. Но это вовсе не значит, что ты для меня — лишь удобное средство или разменная монета в игре с королём. Одно никак не исключает другого. Пойми: если бы ты была для меня лишь чужой принцессой или выгодой, я бы не стал рисковать всем и открыто перечить Владиславу прямо у его трона. Я мог бы согласиться аннулировать наш брак сегодня же — тихо, без шума, еще до того, как о нём узнал бы весь двор. Но я стоял там насмерть именно потому, что ты — моя жена.

Он медленно потянулся к её лицу и на этот раз не позволил Кристине отстраниться. Его ладонь трепетно накрыла её щеку. Пальцы Макса чуть дрогнули, с жадной нежностью оглаживая её влажную от слез кожу.

— Я думал о тебе каждый божий день все эти четыре бесконечных года. Каждую секунду. В пыли каждого жестокого сражения, в казематах, в каждой бессонной, удушливой ночи в этом пустом и мертвом без тебя доме я видел только твоё лицо. Семья у нас самая настоящая, Крис. Потому что никакой другой женщины в моей жизни никогда не было и не будет до самого последнего моего вздоха. Мне не нужна гордая наследная «принцесса Аэтерны»... Мне нужна ты. Просто моя Кристина.

Он горько, едва заметно усмехнулся, когда речь зашла об её опасениях насчет ложного наследника, и в его потемневшем взгляде впервые за этот страшный день промелькнуло нечто невероятно теплое, живое и уязвимое.

— А что касается ребенка... — уголки его губ тронула мягкая ухмылка. — Если ты не беременна прямо сейчас — что ж, Владиславу придется набраться терпения и подождать. Разве мы не можем попробовать еще раз? И еще, снова и снова, пока эта ложь не станет нашей самой счастливой правдой? Я буду беспредельно счастлив, если у нас появится большая, полноценная семья. Я хочу этого не ради корон, союзов или трона... А ради нас с тобой.

Кристина чувствовала, как с каждым его честным, вибрирующим от чувств словом подступавшая к горлу лавина боли начинает рушиться. Все её сомнения, отравлявшие разум во время долгой дороги, окончательно сгорели перед этим откровением.

Макс решительно сократил последнее разделявшее их расстояние и крепко, со всей накопившейся за годы разлуки неистовой страстью обнял её.

Он силой прижал ее к своей груди, укрывая от всего мира, и заставил слушать мерный, тяжелый стук своего сердца — неровный, оглушительный, принадлежащий отныне и навсегда только ей одной. Кристина уткнулась носом в его шею, судорожно вдыхая родной запах кожи, и спрятала лицо на его плече, окончательно давая волю слезам — но на этот раз слезам долгожданного облегчения. Ее пальцы впились в ткань его камзола, сжимая ее так, словно она все еще боялась, что он может исчезнуть.

— Не думай о плохом, Крис... — прерывисто прошептал он ей в макушку, зарываясь губами в ее мягкие, уложенные волосы и ласково поглаживая ее дрожащую спину. — Мы выберемся из любой мышеловки. Я с тобой. И я люблю тебя, Кристина. Больше, чем свой генеральский долг, больше, чем честь, и куда больше, чем собственную жизнь.

В этой тихой, затопившей покои темноте сумерек долгожданное примирение наконец накрыло их обоих. Напряжение четырех лет скитаний, боли и одиночества окончательно растаяло в крепком, защищающем объятии, оставляя только бескрайнее чувство дома, безопасности и любви, которую не смогли сломать ни короли, ни время.