Твои линии на моём холсте

На подъездной дорожке виллы Веймаров царило глухое, тяжелое уединение. Дэвид сидел на краю каменного парапета декоративного фонтана, низко опустив голову. На его лице, обычно напоминающем холодный гранит, отчетливо виднелись следы вчерашней жестокой драки с Майком: на скуле наливался багровый синяк, губа была разбита, а костяшки пальцев на ладонях, покоящихся на коленях, были стёрты в кровь. На нем была простая черная футболка, а капюшон его худи сиротливо лежал в стороне. В его пронзительных зеленых глазах застыла вековая усталость - он так и не смог сомкнуть глаз этой ночью, непрерывно думая о двух арабских буквах «Хабб», которые Айла показала ему на экране телефона Лейлы.

Внезапный, до боли знакомый рев модифицированного немецкого мотора заставил его вздрогнуть. Дэвид медленно поднял голову.

Через открытые кованые ворота во двор на полной скорости заехала белая BMW Лейлы, резко затормозив в паре метров от его машины. Водительская дверь мгновенно открылась, и из салона стремительными, почти бегущими шагами вышла Лейла в своем графитовом платье.

Дэвид на секунду замер, его зеленые глаза ошеломленно округлились, глядя на её приближающийся силуэт. Он собирался подняться на ноги, уважительно соблюдая дистанцию, чтобы не напугать её своим разбитым лицом, но Лейла не дала ему сделать ни единого движения.

Она преодолела разделявшее их расстояние в один миг. Полностью наплевав на свою былую неприступность, на ледяные барьеры, правила скромности и законы дистанции, которые она так яростно оберегала в парке, Лейла с размаху крепко обняла Дэвида. Её тонкие руки обвили его широкие плечи, пальцы до белизны в суставах вцепились в черную ткань его футболки, а лицо она уткнула прямо в его грудь, вдыхая родной запах кожи и Парижа.

Дэвид от неожиданности ощутимо вздрогнул, его тело на секунду окаменело, а сердце сделало оглушительный, пропущенный удар. Но уже в следующее мгновение он медленно, с невероятным трепетом и нежностью опустил свои большие ладони на её спину, бережно прижимая хрупкую мусульманку к себе и пряча лицо в изгибе её черного платка.

- Дэвид... - прерывистым, тихим и дрожащим от новых слез шепотом произнесла Лейла ему прямо в грудь, не разжимая объятий. - Прости меня... Прости, что я уехала вчера. Я... я поверила сначала. Поверила этому проклятому экрану Майка, испугалась, что ты действительно держишь мою капельницу из сухой жалости. Мне было так больно, я думала, что мой мир рухнул. Но сегодня утром Имран, Айла и девочки принесли мне настоящие доказательства. Я увидела твои реальные слова. Я знаю, что это был фейк. Хвала Аллаху, ты не писал этого... Ты действительно защищал меня перед Майком.

Дэвид слушал её робкую, сбивчивую исповедь, и вся та удушающая тьма, что копилась в его израненной душе со времен парижской аварии, окончательно и безвозмездно растворилась в лучах мадридского солнца. Его зеленые глаза светились от самого настоящего, чистого и ошеломляющего счастья. Он бережно погладил её по спине через плотную ткань пальто, контролируя каждое движение и согревая её озябшие пальцы своим теплом.

- Лейла, всё хорошо, - бархатисто, с глубоким облегчением прошептал Дэвид, и его низкий голос заставил её сердце сладко замереть. - Я знаю, что ты испугалась. Любой бы поверил на твоем месте. Майк сыграл грязно. Но я никогда, слышишь меня, никогда бы не посмел назвать тебя пустым местом. Мне плевать на гордость и на то, что ты считаешь меня просто знакомым. Я здесь.

Лейла медленно отстранилась от его груди, но её ладони так и остались лежать на его плечах. Она подняла свои пронзительные голубые океаны, заглядывая в его побитое, но такое счастливое лицо, и на её губах впервые за эти дни появилась самая мягкая, теплая и живая улыбка. Она не стала признаваться ему в любви вслух - впереди их ждал огромный, извилистый маршрут из сотен глав, платьев и совместных заездов, и торопить линии на их общем холсте никто не собирался. Но глядя в его зеленые глаза, Лейла Раадова точно знала: её самая главная арабская тайна «Хабб» теперь надежно оберегается самым сильным парнем в этом городе.

Ночной Мадрид горел миллионами неоновых огней, но для Майка этот город превратился в сплошное, удушающее багровое марево. Сорвавшись с подъездной дорожки виллы Веймаров, он гнал свою машину на пределе возможностей, до упора выжимая педаль газа. Из его разбитой в драке губы всё еще сочилась солоноватая кровь, а в ушах оглушительным эхом звенел тот самый сокрушительный удар Дэвида. Лучший друг, брат, с которым они выросли на грязных окраинах Парижа и делили последние гроши, ударил его. Ударил из-за девчонки, которую знал от силы пару недель. Преданность, которую Майк считал нерушимой основой их банды, разбилась о пронзительные голубые глаза мусульманки Раадовой.

Майка колотило. В сумасшедшем, полувменяемом состоянии, ослепленный яростью, обидой и чувством глубокого предательства, он не нашел лучшего выхода, кроме как заглушить эту дикую боль самым грязным способом. Он резко выкрутил руль и затормозил у входа в один из самых шумных, гремящих басами ночных клубов в центре города.

Майк зашел в переполненный, душный зал один. Ему не нужны были Лиам или Ильяс. Ему вообще никто не был нужен. Спрятав лицо под козырьком бейсболки, он пробрался к барной стойке и начал заказывать один тяжелый стакан за другим. Алкоголь, к которому он обычно относился с гоночной осторожностью, сейчас лился рекой. Он пил, чтобы выжечь из памяти разбитые костяшки Дэвида и этот проклятый экран телефона с арабской вязью. Он напьется до такой степени, что мир вокруг начнет качаться, а голоса тусовщиков сольются в невыносимый, давящий гул. Гордость лидера банды была растоптана, и эта пьяная темнота казалась ему единственным спасением.