Твои линии на моём холсте

Запах разбавителя, льняного масла и масляных красок больше не приносил Дэвиду прежнего, глухого умиротворения, которое он так привычно черпал в нем на протяжении последних месяцев во Франции. Он заперся в своей новой мадридской мастерской с самого раннего утра, наглухо завесив высокие, до самого потолка окна плотной, тяжелой графитовой тканью, не пропускающей ни единого луча яркого испанского солнца. Солнечный свет казался ему сейчас чем-то инородным, кричащим и неуместным. Единственным источником освещения в помещении оставалась старая настольная лампа. Её тусклый, желтоватый конус света был направлен точно на девственно-чистый, натянутый на подрамник прямоугольный холст, сияющий своей пугающей белизной. Рядом, на самом краю захламленного эскизами стола, лежал его кожаный скетчбук, открытый на той самой странице, где остались ночные наброски со смотровой площадки - рваные линии горного серпантина и резкие изломы скал.

Дэвид уже несколько часов подряд мерил комнату шагами, от угла к углу, нервно сжимая в руке угольный карандаш. Пол под его тяжелыми армейскими ботинками монотонно скрипел. Он искренне, изо всех сил пытался заставить себя делать то, что помогало ему выживать весь этот последний месяц после парижской катастрофы - рисовать мрачные, безжизненные, пустые городские пейзажи, грозовые тучи, глухие тени и разбитые стекла. Это была его броня, его личный способ загонять внутренний крик по маме и сестре поглубже в подсознание, превращая боль в осязаемые штрихи графита. Но сегодня его пальцы наотрез отказывались подчиняться разуму. Каждый раз, когда грифель касался белой бумаги, Дэвид замирал. Он не мог провести ни одной линии. Рука словно окоченела, а в голове царил абсолютный, звенящий хаос.

С глухим стуком Веймар отбросил уголь в сторону. Тот покатился по деревянному столу, оставляя на чертежах бледный серый след, и упал на пол. Дэвид взъерошил руками свои темные волосы, шумно выдохнул и подошел к окну. Он резко, с силой отдернул тяжелую ткань шторы. Солнечный, жаркий Мадрид за стеклом жил своей обычной, кричащей жизнью - по дорогам мчались яркие автомобили, на тротуарах смеялись люди. Но парню казалось, что он до сих пор физически стоит на той ночной смотровой площадке под холодным, безразличным неоновым светом фонарей. В его ушах на повторе, словно заевшая пластинка, звучал её тихий, мелодичный смех, а перед глазами неотрывно, как вспышка, стоял ледяной, но такой невероятно живой и пронзительный взгляд голубых глаз.

Веймар оперся лбом о холодное оконное стекло, глядя куда-то в пустоту двора виллы. Он вспомнил, как уверенно и легко эта девушка защищала линии своей белой машины, ведя с ним спор как с равным. Вспомнил, как грациозно она скользнула за руль, как плавно её рука легла на коробку передач белоснежной BMW. И то, как она посмотрела на него перед самым уездом - без этой удушающей, приторной и невыносимой жалости, которую он читал на лицах всех окружающих родственников. В её взгляде был искренний, дразнящий и смелый интерес. Она увидела его внутреннюю, глухую тьму, столкнулась с ней лицом к лицу посреди нелегальной сходки стритрейсеров, но ни на секунду не испугалась её. Она просто улыбнулась ему.

Парень медленно вернулся к мольберту и посмотрел на абсолютно пустой холст. На мгновение ему захотелось схватить палитру, смешать краски и попытаться запечатлеть этот силуэт в темном пальто и черном платке на фоне ночной набережной. Рука потянулась к тюбику с ярко-голубой лазурью, чтобы передать этот невозможный цвет её глаз. Но Дэвид резко остановил себя. Он замер, опустив руки вдоль тела.

Нет. Он не станет рисовать её. Творчество для него всегда было кладбищем его боли, местом, куда он бережно хоронил свои страдания и траур. А то, что он испытывал сейчас по отношению к этой незнакомке, не имело ничего общего с его привычной тьмой. Это было что-то совершенно иное - чистое, пугающе мощное, живое и яркое, пробившее его глухую психологическую защиту, словно таран. Рисовать её значило превратить этот свет в очередную статичную картину на стене, а Дэвид подсознательно хотел сохранить это чувство внутри, живым и осязаемым.

Парень отступил на три шага назад от пустого мольберта и устало опустился в старое кожаное кресло, стоявшее в углу мастерской. Он закинул голову назад, закрывая глаза руками. Его сердце, которое весь этот год казалось ему холодным, монолитным и безжизненным куском гранита, вдруг болезненно, резко и оглушительно застучало в груди, отдаваясь тяжелым пульсом в самых ушах.

Вся та ментальная броня, которую он так усердно, кирпичик за кирпичиком, выстраивал вокруг себя после похорон, рассыпалась в прах. Он всегда думал, что его способность чувствовать и любить умерла там, на французской трассе, вместе с мамой и Линой. Он был абсолютно уверен, что до конца своих дней останется эмоциональным калекой, способным испытывать привязанность только к отцу, дядям и своей старой банде друзей - Майку, Ильясу и Лиаму, которые знали его с самого детства и принимали любым. Дэвид считал, что его лимит на любовь к кому-то новому, чужому, пришедшему извне, полностью исчерпан.

Но эта покрытая девушка с пронзительными голубыми глазами, чьего имени он толком не знал, разрушила его убеждения за одну короткую ночную встречу. Она заставила его сердце ожить. Заставила его почувствовать жгучий интерес, волнение, неловкость и эту странную, тянущую теплоту глубоко в груди.

В абсолютной, звенящей тишине закрытой мастерской Дэвид медленно опустил руки от лица. Он открыл глаза, уставившись в потолок, и его губы тихо, но пугающе четко шевельнулись в пустоте комнаты:

- Я влюбился, - произнес он вслух, и его собственный голос показался ему незнакомым, слишком мягким для человека, который привык только молчать и хмуриться.

Парень резко поднялся с кресла, словно испугавшись собственного признания, и подошел к зеркалу, висевшему у двери. Он внимательно вгляделся в свое отражение - бледная кожа, упрямая линия челюсти, растрепанные темные волосы и те самые пронзительные глаза, в которых впервые за долгое время вместо глухой тоски горел живой, лихорадочный огонь. Опершись руками о края рамы, Дэвид повторил эти слова еще раз, уже громче и увереннее, словно ставя финальную точку и признавая свое полное поражение перед судьбой:

- Я влюбился в неё. Хвала Аллаху, я действительно впервые в жизни полюбил кого-то еще... кроме своей семьи и пацанов.

Это осознание ударило по нему сильнее, чем собственный кулак в живот Имрана прошлым вечером. Оно пугало его до дрожи в пальцах, потому что делало его уязвимым. Дэвид понимал, в какое максимально сложное и опасное положение он себя загнал. Он влюбился в девушку, чьего номера телефона у него даже не было. В девушку, чья верность хиджабу и строгим традициям станет колоссальным триггером для его лучшего друга Майка, чьи предрассудки были слишком сильны. В девушку, рядом с которой на той парковке уже стоял этот правильный, надежный и уверенный в себе Саид. Но Дэвид также понимал и другое: эта тонкая белая линия на его абсолютно черном холсте жизни уже была проведена. Стереть её, забыть её взгляд или притвориться, что ничего не произошло, было теперь абсолютно выше его сил. Он принял эту свою новую, пугающую и прекрасную влюбленность, ментально готовясь к любой буре, которая неизбежно последует за этим признанием.