♤-"Трофей"-♤ ,соворейх , СССР/РЕЙХ , омегаверс! Я Сама Нарисовала

Выздоровление тела - это одно.

Выздоровление души - совсем другое.

Тело Рейха медленно, но верно шло на поправку. Жар не возвращался. Кашель становился реже. Дыхание очищалось от хрипов, и врач, послушав легкие в очередной свой визит, даже крякнул от удивления:

- Живуч, - сказал он, убирая стетоскоп. - Очень живуч. Неделя-другая покоя, хорошего питания - и будет как новенький. По крайней мере, снаружи.

Последние слова он пробормотал себе под нос, но СССР их услышал.

И понял.

Понял слишком хорошо.

Потому что снаружи Рейх действительно выздоравливал. Щеки порозовели - самую малость, но уже не были восковыми. Ребра перестали выпирать так страшно. Он начал есть - понемногу, но регулярно. Начал вставать с постели, сначала на несколько минут, потом на полчаса, потом на час. Он даже пытался читать - брал книги из библиотеки СССР, в основном по-немецки, старые издания, которые непонятно как оказались в русском доме.

Но внутри... внутри всё было иначе.

СССР замечал это каждый день. Каждый час. Каждую минуту, проведенную рядом с Рейхом. И от этих наблюдений у него сводило челюсти и ныло где-то глубоко в груди.

○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○

Это началось с мелочей.

С таких крошечных деталей, которые другой на его месте просто не заметил бы.

Рейх вздрагивал. От каждого резкого звука. От хлопка двери в дальнем конце коридора. От звяканья ложки о край тарелки.

От кашля кого-то из слуг за стеной. От собственного имени, произнесенного слишком громко.

СССР заметил это впервые через три дня после того, как жар спал окончательно. Он вошел в спальню - тихо, как ему казалось, - но Рейх, сидевший в кровати с книгой, дернулся так, словно рядом выстрелили.

Книга выпала из рук.

Пальцы вцепились в одеяло. Глаза расширились, зрачки заполнили почти всю радужку, и в них плескался чистый, незамутненный ужас.

- Тише, - СССР остановился на пороге, подняв руки ладонями вперед. - Тише, это я. Просто я.

Рейх смотрел на него несколько долгих, мучительных секунд.

Потом моргнул.

Узнал.

И медленно, очень медленно расслабил пальцы, выпуская одеяло.

- Прости, - прошептал он. - Я... я просто задумался. Не ожидал.

Но СССР видел.

Видел, как дрожали его руки еще минуту спустя.

Видел, как неровно вздымалась грудь.

Видел, как он старался успокоить дыхание - глубокие, размеренные вдохи, которым его, наверное, научили еще в плену.

Это было не «задумался». Это был страх. Чистый, животный, инстинктивный страх, который жил в нем теперь постоянно.

Как фон.

Как гул.

Как тень, которая не исчезает даже в самый солнечный день.

○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○

Потом были прикосновения.

СССР старался быть нежным. Он теперь вообще старался - каждую минуту, каждое мгновение. Когда поправлял одеяло на плечах Рейха. Когда подавал ему чашку с чаем. Когда помогал встать с постели и дойти до кресла у камина.

Его прикосновения были легкими, почти невесомыми, он двигался медленно, предсказуемо, всегда предупреждая: «Я сейчас дотронусь до твоего плеча», «Я возьму тебя за руку, хорошо?», «Позволь мне помочь тебе сесть».

Но Рейх всё равно сжимался.

Каждый раз, когда пальцы СССР касались его - даже через одежду, даже самым осторожным движением, - Рейх напрягался.

Плечи поднимались к ушам.

Спина деревенела.

Дыхание сбивалось.

Он не отстранялся - он словно врастал в ту точку, где находился, становясь неподвижным, как статуя.

Однажды СССР положил руку ему на плечо - просто так, без всякой цели, просто чтобы выразить поддержку.

Рейх замер.

Полностью.

Перестал дышать.

Его глаза остекленели, и он смотрел куда-то в стену, в одну точку, не моргая.

- Рейх? - позвал СССР. - Рейх, что с тобой?

Ответа не было.

Омега словно ушел куда-то глубоко внутрь себя, в то место, где не было ни боли, ни страха, ни воспоминаний. Где вообще ничего не было.

СССР убрал руку.

- Прости, - сказал он, чувствуя, как внутри всё переворачивается. - Прости, я не хотел. Я не должен был. Я забыл... я забыл, что ты...

Он не закончил.

Что ты боишься меня.

Что ты боишься любого прикосновения.

Что я сам сделал это с тобой.

Рейх моргнул.

Раз.

Другой.

Его взгляд медленно сфокусировался на лице СССР.

- Всё в порядке, - сказал он тихо, почти беззвучно. - Я просто... задумался. Это не из-за вас. Это не...

Он запнулся.

По глазам было видно - он лжет. Он лжет, потому что боится, что правда разозлит альфу. Потому что за недели унижений он выучил: говорить то, что альфа хочет слышать, безопаснее, чем говорить правду.

И это «вы» - это чертово «вы», которое Рейх начал использовать вместо «ты» после болезни, - резало острее ножа.

○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○

А потом было молчание.

Рейх молчал почти всё время.

Он отвечал на вопросы - коротко, односложно, всегда по существу. «Да». «Нет». «Хорошо». «Как скажете». «Благодарю». Он никогда не заговаривал первым. Никогда не жаловался - даже когда врач менял повязки на его ожогах, даже когда боль была очевидной.

Никогда не просил - воды, еды, одеяла, книгу. Он ждал, пока предложат. Ждал, пока разрешат. Ждал, пока позволят.

СССР заметил это однажды утром. ейх сидел в кресле у камина, закутавшись в плед. На столике рядом стоял пустой стакан.

Рядом - графин с водой.

Рейх смотрел на графин.

Смотрел долго, не отрываясь.

Губы его пересохли, потрескались.

Но он не наливал.

- Почему ты не пьешь? - спросил СССР.

Рейх вздрогнул от звука его голоса. Потом медленно перевел взгляд на альфу.

- Я не знал, можно ли, - ответил он шепотом. - Вы не говорили.

У СССР внутри что-то оборвалось.

С шумом, с треском, с болью.

- Рейх, - он присел перед ним на корточки, заглядывая в глаза. - Ты можешь пить, когда хочешь. Есть, когда хочешь. Читать любые книги. Ходить по всему дому. Ты здесь не пленник. Ты мой... ты мой супруг. Ты имеешь право.

Рейх посмотрел на него.

В светло-голубых глазах на мгновение мелькнуло что-то - недоверие, удивление, проблеск надежды? - и тут же исчезло.

- Да, - сказал он, опуская глаза. - Как скажете.

И налил воды.

И выпил.

Но СССР видел, как дрожала его рука, держащая стакан. Как он старался не расплескать. Как замер после первого глотка, словно ожидая, что сейчас что-то случится. Что его ударят за то, что взял воду без спроса.

Ничего не случилось.

Но страх никуда не делся.

○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○

Постепенно СССР начал понимать масштаб катастрофы.

Рейх боялся всего.

Боялся говорить слишком громко - его голос всегда был приглушенным, почти шепотом. Боялся ходить по дому без разрешения. Боялся смотреть в глаза - встречаться взглядом с альфой дольше нескольких секунд было для него пыткой. Боялся сидеть в присутствии СССР - всегда спрашивал разрешения, прежде чем сесть, и часто стоял, пока ему не говорили «сядь». Боялся есть в его присутствии - жевал медленно, маленькими кусочками, словно ожидая, что еду в любой момент отнимут.

Однажды СССР заметил, что Рейх прячет куски хлеба в салфетку за ужином.

- Что ты делаешь? - спросил он, нахмурившись.

Рейх замер.

Салфетка выпала из рук.

Лицо побелело.

- Я... - голос его задрожал. - Я не... Простите. Простите, пожалуйста. Я больше не буду. Я...

- Тише, тише, - СССР поднял руку, но тут же опустил, увидев, как Рейх сжался. - Я не злюсь. Просто спросил. Зачем ты прячешь хлеб?

Долгая, мучительная пауза.

Рейх смотрел в стол.

Пальцы его теребили край скатерти.

- На случай, если завтра не дадут есть, - прошептал он наконец.

СССР закрыл глаза.

Перед внутренним взором встала картина: больной, голодный Рейх, которому слуги приносили отравленную еду. Которого морили голодом. Который научился прятать объедки, потому что не знал, покормят ли его завтра.

- Тебе всегда будут давать есть, - сказал СССР, и голос его был хриплым. - Всегда. Три раза в день. И больше, если захочешь. Ты можешь есть всё, что угодно. Когда угодно. Ты больше не должен прятать еду.

Рейх кивнул.

Но СССР заметил, что на следующий день в салфетке снова лежал кусок хлеба. И на следующий. И еще через день.

Привычка выживать сильнее любых обещаний.

○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○●○○○○○○○○○○

Но хуже всего были ночи.

Не те ночи, когда СССР оставался рядом. А те, когда его не было - когда дела заставляли альфу задерживаться допоздна.

Рейх не спал.

Он лежал в темноте, прислушиваясь к каждому звуку.

К шагам в коридоре.

К шороху ветра за окном.

К скрипу половиц.

И каждый звук был угрозой. Каждый шорох - обещанием боли.

СССР узнал об этом случайно. Он вернулся поздно, уже за полночь, и, проходя мимо спальни, услышал тихий, сдавленный всхлип.

Он замер.

Осторожно, очень осторожно приоткрыл дверь.

Рейх лежал на кровати, свернувшись в клубок, лицом к стене. Он не плакал в голос - он давился слезами, зажимая рот рукой, чтобы никто не услышал. Чтобы никто не пришел. Потому что раньше, когда кто-то приходил на звук его плача, это всегда означало новую боль.

СССР стоял в дверях и смотрел. Смотрел, как вздрагивают худые плечи. Как пальцы, зажимающие рот, побелели от напряжения. Как Рейх, не видя его, всё равно боялся - боялся самого факта своего существования, своей боли, своих слез.

Он хотел войти.

Хотел обнять.

Хотел сказать, что больше никогда, никогда в жизни никто не причинит ему боли. Но он знал - если войдет сейчас, если попытается утешить, Рейх испугается еще больше. Потому что ночь, темнота и чьи-то руки - это сочетание до сих пор означало для него только одно.

Поэтому СССР закрыл дверь. Прислонился к стене в коридоре. И стоял так, слушая приглушенные рыдания, пока они не стихли.

А наутро сделал вид, что ничего не знает.

○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○

Однажды он решился на разговор.

Они сидели у камина - Рейх в кресле, с книгой на коленях, СССР напротив, делая вид, что читает газету. Молчание между ними было привычным, почти уютным. Но сегодня СССР решил его нарушить.

- Рейх, - позвал он тихо.

Омега тут же отложил книгу. Выпрямился. Сложил руки на коленях. Поднял глаза - но не на СССР, а куда-то в район его подбородка.

- Да? - голос был ровным, тихим, бесцветным. Голос человека, который ждет приказа.

СССР вздохнул.

- Ты боишься меня?

Пауза.

Долгая.

Слишком долгая.

- Нет, - ответил Рейх наконец.

- Посмотри на меня.

Рейх поднял глаза.

На секунду.

И тут же отвел.

- Посмотри на меня, - повторил СССР мягче. - Пожалуйста.

Рейх заставил себя.

Это было видно - как он заставлял себя, преодолевая инстинкт, который кричал: «Не смотри в глаза альфе, это вызов, это опасно, за это бьют». Он поднял взгляд и замер, словно ожидая удара.

- Ты боишься меня, - сказал СССР. Это был не вопрос. Это была констатация факта. - И это нормально. Я... я понимаю. После всего, что я сделал... Я понимаю.

Рейх молчал.

Его руки, лежащие на коленях, чуть заметно дрожали.

- Я хочу, чтобы ты знал, - продолжал СССР, - я больше никогда не причиню тебе боль. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Ты можешь кричать на меня. Ты можешь ненавидеть меня. Ты можешь швырять в меня книгами. Я не трону тебя. Я не ударю тебя. Я не...

Он запнулся, подбирая слова.

- Я не сделаю с тобой ничего из того, что делал раньше. Клянусь.

Рейх слушал.

Его лицо было бесстрастным, но глаза... глаза говорили больше любых слов. В них было недоверие. Глубокое, застарелое недоверие, которое не рассосется от пары клятв. Он слышал обещания и раньше. В плену. «Я не сделаю тебе больно, если будешь послушным». «Я отпущу тебя, если...» «Я помогу тебе, только...» Обещания всегда были ложью. Всегда предшествовали новой боли.

- Как скажете, - прошептал он наконец.

И это «как скажете» - тихое, покорное, лишенное всякой надежды - ударило СССР сильнее любого кулака.

- Я не хочу, чтобы ты говорил «как скажете», - сказал он, и голос его дрогнул. - Я хочу, чтобы ты сказал то, что думаешь. Что чувствуешь. Даже если это «я ненавижу тебя». Даже если это «я никогда тебя не прощу». Скажи мне правду. Пожалуйста.

Рейх молчал очень долго.

Потом его губы чуть шевельнулись.

- Я не знаю, - прошептал он едва слышно. - Я не знаю, что я чувствую. Я... разучился.

И это было самой страшной правдой из всех. Правдой, после которой СССР вышел из комнаты, дошел до своего кабинета, закрыл дверь и разбил кулаком зеркало.

Он стоял, глядя на осколки, на кровь, текущую из порезанных костяшек, и думал только об одном.

Что он сделал с этим человеком?

Во что он его превратил?

И можно ли это вообще исправить?

Продолжением следует....

°Спасибо что читаете°