Слепая Одержимость

6 Часть. Слепое решение

Слова повисли в воздухе, как последний аккорд, который никто не решается оборвать.

Шарпнесс стоял посреди мастерской, сжимая в руках дневник Грейвза, и не мог заставить себя пошевелиться. Всё, что он собирался сказать - про ритуал, про необходимость, про то, что это единственный выход - рассыпалось в пыль. Осталось только признание Джуда, такое отчаянное, такое обнажённое, что у Шарпнесса перехватило дыхание.

- Я тебя тоже, - выдавил он наконец, и собственный голос показался ему чужим.

Джуд замер. Его призрачная фигура дрожала, как пламя на ветру, слёзы катились по щекам, но не падали на пол - испарялись, не долетая, оставляя в воздухе едва заметное серебристое марево.

- Что? - прошептал он.

- Я тебя тоже, - повторил Шарпнесс, медленно, будто пробуя слова на вкус. - Я не знаю, когда это началось. Может, в ту первую ночь, когда ты сыграл на пианино. Может, когда ты впервые посмотрел на меня из зеркала. Может, когда я понял, что не могу заснуть, если не слышу твоей мелодии. Я не разбираюсь в таких вещах, Джуд. Я всю жизнь имел дело с вещами, а не с людьми. Но я знаю одно: я не могу позволить тебе исчезнуть.

Джуд покачал головой, отступая на шаг. Его спина почти коснулась стены, и лунный свет прошёл сквозь него, на мгновение сделав совсем бесплотным.

- Это неправильно, - сказал он сдавленно. - Ты не должен... я не стою твоих глаз. Не стою твоей боли. Я мёртв, Шарпнесс. Меня нет уже сто тридцать лет. А ты живой. У тебя впереди целая жизнь. Ты можешь ещё столько всего увидеть.

- Что именно? - спросил Шарпнесс горько. - Серые улицы? Дождливый октябрь? Заказчиков, которые врут о стоимости своих побрякушек? Я видел достаточно. А тебя - не видел. Ты для меня больше, чем всё, что я встречал за эти годы.

Он шагнул вперёд, сокращая расстояние. Джуд хотел отступить, но уткнулся в стену - точнее, прошёл сквозь неё на пару дюймов, прежде чем вернуться обратно. Это было почти комично, если бы не было так больно.

- Послушай, - Шарпнесс остановился в шаге от него. - Ритуал требует, чтобы я отдал тебе свои глаза. Но он не требует, чтобы я делал это прямо сейчас. У нас есть время. Мы можем подготовиться. Мы можем... я не знаю... мы можем побыть вместе. По-настоящему. Пока у меня ещё есть зрение - я хочу смотреть на тебя. А когда наступит момент - я сделаю то, что должен.

- Ты не должен.

- Это моё решение.

- Это безумие!

- Возможно, - Шарпнесс впервые улыбнулся - слабо, уголком губ. - Но я никогда не чувствовал себя более живым, чем в те моменты, когда спорю с призраком в своей мастерской. Может, это и есть безумие. Тогда пусть.

Джуд смотрел на него долго-долго. Его глаза - тёмные, бездонные, полные слёз и боли - искали в лице Шарпнесса признаки сомнения. Не нашли.

- Ты невозможный, - прошептал он.

- Знаю.

- И упрямый.

- Знаю.

- И глупый.

- Это я тоже знаю.

Джуд всхлипнул и, не сдержавшись, потянулся к нему. Его призрачные пальцы остановились в дюйме от щеки Шарпнесса, не решаясь прикоснуться. Шарпнесс сам подался вперёд, закрыв расстояние. Холода не было. Вместо этого он почувствовал что-то странное - лёгкое покалывание, как от статического электричества, и тепло, идущее откуда-то изнутри, будто кто-то зажёг свечу прямо под кожей.

- Я хочу, чтобы ты жил, - сказал Джуд едва слышно. - Даже если это значит, что я останусь здесь навсегда. Слышать твои шаги, твоё дыхание, твой голос. Этого достаточно. Этого больше, чем я мог мечтать.

Шарпнесс покачал головой.

- Этого недостаточно. Ты заслуживаешь покоя, Джуд. Настоящего покоя. Не вечного ожидания в кресле у пианино, а... - он замолчал, подбирая слова. - А того, что ждёт тебя там. Света. Тишины. Музыки, которая наконец-то дописана.

- Я не хочу света, в котором не будет тебя.

- А я не хочу жить в мире, где ты заперт, как в клетке.

Они замолчали. Тишина в мастерской была не пустой - она была наполнена всем, что они не могли высказать словами. Дождь за окном снова начал накрапывать, капли стучали по стеклу, как робкие аплодисменты.

- Расскажи мне о себе, - попросил Шарпнесс вдруг. - Не о пожаре. Не о Маргарет. О том, кем ты был до всего этого. Я хочу знать.

Джуд моргнул, будто очнувшись от глубокой задумчивости.

- Зачем?

- Потому что я люблю тебя, - сказал Шарпнесс просто. - А когда любишь кого-то, хочешь знать о нём всё. Даже то, что было сто тридцать лет назад.

Джуд слабо улыбнулся - впервые за весь разговор.

- Я мало что помню из детства. Только обрывки. Запах свежего хлеба, игрушечную лошадку, голос матери - она пела по вечерам. Отец играл на скрипке. Я думаю, от него у меня музыка.

- А когда ты начал играть?

- Лет в шесть. Тётя - тогда ещё Маргарет - привела меня в музыкальную школу. Сказала: «Посмотрим, есть ли у него дар». Дар оказался. Учителя не могли нарадоваться. Я всё схватывал на лету - ноты, ритмы, гармонии. В десять я уже играл наизусть сонаты Бетховена. В двенадцать - написал первое собственное произведение. Маленькую пьесу для фортепиано. Тётя тогда впервые посмотрела на меня по-настоящему.

- И что было в этом взгляде?

- Я тогда не понял. Позже - когда Шарлотта начала заниматься музыкой и... не достигла того же, - я увидел в её глазах то, что раньше принимал за гордость. Это была не гордость. Это был расчёт.

Шарпнесс нахмурился.

- Расчёт?

- Да. Маргарет была не из тех, кто любит бескорыстно. Всё, что она делала, было ради Шарлотты. А Шарлотта... она ведь не была бездарной. Она старалась. Часами сидела за инструментом, разучивала гаммы, штудировала этюды. Но у неё не было вот этого, - Джуд приложил руку к груди, - того, что заставляет людей плакать на концертах. А у меня было. И Маргарет это бесило.

- Ты не виноват.

- Я знаю. Но иногда мне кажется, что если бы я был чуть хуже, если бы не так ярко горел, всё было бы иначе. Маргарет не сошла бы с ума. Шарлотта вышла бы замуж за какого-нибудь скромного клерка и жила бы спокойной жизнью. А я... я был бы жив.

Шарпнесс сел на табурет и жестом предложил Джуду сесть в кресло. Тот послушался, и на мгновение они оказались в привычной позиции - реставратор за работой, призрак в кресле у пианино. Только теперь между ними было не расследование, а что-то гораздо более хрупкое.

- Расскажи про свой дом, - попросил Шарпнесс. - Про Блэквуд-стрит.

Джуд прикрыл глаза, вспоминая.

- Это был небольшой особняк. Два этажа, эркер, маленький сад. Сзади - конюшня, но лошадей у меня не было, только старая собака привратника. Внутри - музыкальная гостиная с высокими окнами. Там стоял мой «Беккер». Немецкий рояль, лучший из тех, что я мог себе позволить. А над камином висело зеркало.

- То самое.

- Да. Генри... - Джуд осёкся, и Шарпнесс заметил, как его лицо дрогнуло. - Генри подарил мне его. Мы были друзьями. Он был скрипачом, очень талантливым. Мы познакомились в консерватории и с тех пор почти не расставались. Он был единственным, кто понимал мою музыку без слов.

Шарпнесс молчал, не перебивая. Он чувствовал, что Джуд говорит о чём-то очень важном, и не хотел спугнуть этот момент.

- Мы много играли вместе. По вечерам, когда в доме гасли свечи, мы устраивали маленькие концерты - для себя, для пустых стен. Генри говорил, что моя соната - лучшее, что он слышал. Он обещал, что однажды мы сыграем её на большой сцене. Вдвоём. Он не дожил.

Голос Джуда сорвался, и Шарпнесс почувствовал, как внутри что-то сжимается.

- Прости, - сказал он тихо.

- Не за что. Это было давно. Очень давно. Но иногда... иногда мне кажется, что я всё ещё слышу его скрипку. Будто он ждёт меня. Там, за трещиной.

Шарпнесс встал, подошёл к верстаку и взял зеркало. Трещина всё ещё была там - чёрная, извилистая, как молния, застывшая в стекле. Но теперь, зная историю Джуда, он видел в ней не повреждение, а что-то иное. Рана. Память. Дверь.

- Я освобожу тебя, - сказал он, глядя на отражение. - Не потому, что хочу избавиться. А потому, что ты заслуживаешь быть там, где должен. С Генри. С твоей музыкой. Со всем, что у тебя отняли.

- А если ритуал не сработает? - спросил Джуд. - Если ты ослепнешь, а я останусь?

Шарпнесс обернулся.

- Тогда я буду слепым реставратором, который живёт с призраком, которого любит. Звучит не так уж плохо.

Джуд смотрел на него, и в его глазах - тёмных, как сама ночь, - Шарпнесс видел страх, и надежду, и что-то ещё, чему не было названия.

- Ты сумасшедший, - прошептал Джуд.

- Ты уже говорил.

- Повторю ещё не раз.

- Я не против.

И впервые за долгое время они улыбнулись - оба. Шарпнесс стоял с зеркалом в руках, Джуд сидел в кресле, и между ними пульсировало то самое, что сильнее смерти и страха. То, ради чего люди идут на безумства, - надежда.

Дождь за окном стих. Над городом, пробивая облака, показался краешек луны. И в её серебристом свете трещина на зеркале, казалось, стала чуть короче.