Код Дивергента.

Из тумана появляется Боггс, бормоча себе под нос глупые оскорбления в чужую сторону.

-Отлично. Мы бы могли сделать еще пару роликов... - Кричит Мессала за спиной, размахивая руками. Ну уж нет. Никаких больше роликов.
Ощущая вибрацию около шеи, Томас вспоминает о наушнике, где в данный момент, кажется, орет Джей. Как бы ему не хотелось ее слушать, даже при том, что наушник лежит на воротнике, до него все равно доносятся обвинения, и крики о том, как ему достанется. А может, и не достанется.

-Давайте вон там. -говорит один из членом съёмочной группы, и не успевают они обернуться к своему подопечному, как Том срывается с места, припрыгивая на старте, убегая так быстро, что от него остается один лишь блеск его пяток.

Ветер свистит в ушах, пыль попадает в глаза, создавая неприятное жжение, пепел вылетает прямо из под ботинок, да так, что кажется, Томас сам создает себе путь, а точнее, ровную дорожку, даже не смотря на то, что в сантиметрах от него лежат трупы. Развалины сменяются засушливыми стволами деревьев, а они, в свою очередь, с каждым новым метром, все больше и больше начинают расцветать. Человеческие тела под ногами резко превращаются в грязь, перемешанную с выступающими корнями, и засушливой травой. Его группа осталась где-то позади, в ином мире, среди хауса и войны, пока он, Томас, спешит навстречу хоть чему-то живому, спотыкаясь о коряги и камни, но ни на секунду не задумываясь о том, что бы остановиться. Бег словно снова воскрешает его, и снова убивает. Хочется бежать все дальше и дальше, просто так, остаться одному, выйти за пределы рамок, в который его загнали, и наконец-таки, спустя столько времени поесть.
Чем дальше он бежит, тем вязче становится почва, и осознавая, что он вот вот споткнется, падая лицом в грязь, Томас наконец- то останавливается, пытаясь отдышаться, попутно переходя на медленную ходьбу. Луговина превратилась в густой лес, напоминающий ему тот, что был на играх, и это, надо признать, сеяло внутри души беспокойство. Где-то есть вода, и это несложно определить по влажной земле под ногами, и это «где-то» является озером, виднеющимся за деревьями.

К тому времени как Том добирается до озера, он едва может соображать, обливаясь потом в своем костюме. Зачерпнув руками воду у берега, его посещает ненавязчивая мечта с головой окунуться в глубь полупрозрачной глади. Но стоит ему выплеснуть жидкость из ладоней на лицо, и мечта резко покидает его мозг, отдавая ужасные воспоминания с арены Голодных Игр, когда он, находясь под лабиринтом, чуть не утонул. Пару минут юноша бродит у берега, раздумывая над своей никчемной жизнью, потом, находя поваленное дерево на небольшом выступе над озером, усаживается на траву, прислонившись спиной к шершавой коре. В тишине птицы снова садятся на деревья, и открыв глаза после наслаждения их пением, Томас начинает рассматривать маленькую черную птичку с хохолком. Она перепрыгивает на другую ветку, на мгновение открывая белые пятнышки под крыльями. Стоит пересмешнику хоть на секундочку задуматься о связи этих птиц с ним самим, как сзади него хрустит ветка.
Оружия, у него, теперь уже нет. Свой лук он выбросил еще на старте, но Бити, конечно же, не узнает об этом. Ну и ладно, даже острые ногти бы ему не пригодились. Из чащи, прямо за спиной, словно в старые, добрые времена, выходят знакомые ему лица. Стоило ожидать что это будет Тереза, но вот как она затащила с собой Минхо, Бренду так еще и Мессалу со своим товарищем по камере, это уже вопрос.

Молча, они рассаживаются рядом, надеясь остаться в тени, и не выглядывать на палящие солнце. Тишина длится около трех минут, пока наконец-то, спустя долгого наблюдения за птицами, Поллукс (так зовут последнего оператора, чье имя Томас вспомнил только благодаря обозначению на его костюме) не начинает насвистывать несколько нот. Стоит ему закончить, как птицы сразу же их повторяют. Лицо оператора озаряется восторгом, и он снова и снова обменивается с птицей мелодичным пересвистом. Закончив третью песню, парень указывает пальцем прямо в лицо Томаса, аккуратно покачивая головой.
Он кивает - да, это сойка-пересмешница. И получив ответ, Поллукс снова начинает насвистывать.

-Что с ним? -Спрашивает Том, замечая странное поведение в лице собеседника.
-Он немой. Ему отрезали язык за преступление в Капитолии. Думаю, это первая его беседа за несколько лет. -Отвечает Тереза, подталкивая немого локтем, насвистывая ему новую мелодию, более сложную, но и более красивую, которая, в исполнение птиц, звучит словно что-то неземное. Музыка привлекает соек-пересмешниц, как цветы пчел, и вскоре на ветвях над головами собираются около сотни птиц. Поллукс хлопает в ладони, обращая на себя всеобщее внимание, и взяв ветку, выводит ей на земле слово. СПОЙ.

Идея, конечно, отличная, только вот петь никто не умеет. При других обстоятельствах Томас мог бы что-то придумать, но сейчас, его мозг просто не в состоянии работать над такими вещами. Но ведь он не может отказать Поллуксу. Вдобавок сойки-пересмешницы поют совсем иначе, чем свистят, и операторы, наверное, еще ни разу не слышали таких песен. Бессознательно у него вырывается четыре ноты Китнисс, используемые для сигнала на арене. Птицы подхватывают простую мелодию и сладкозвучно перебрасываются ею друг с другом. Точь-в-точь как на Голодных играх.

-Я не помню ни одной настоящей песни.-Говорит он, со стыдом смотря на товарища. Хочется думать, что это неправда, однако, Томас и вправду не может вспомнить ничего, что учил на Ковчеге. Хотя о чем может быть и речь? В космосе распевать песни просто так было чуть ли не запрещено, а из любых колыбелей он уже давно вырос.
Еще несколько минут все молча пялятся на озеро, наблюдая как отражения пересмешниц прыгают по ровной глади, и осознавая, что все собравшиеся не просвещены в пении, Тереза аккуратно, совсем тихо говорит:
-Я помню одну.-И она начинает петь. Совсем негромко, фальшиво, но поет.

Не жди, не жди - путь
тебя ведет.
К дубу, где в петле
убийца мертвый ждет.
Странный наш мир, и нам
так странно здесь
порой.
Под дубом в полночь
встретимся с тобой?

Птицы внимательно слушают. Еще один куплет, и они запомнят мотив - он простой и повторяется четыре раза почти без изменений.

Не жди, не жди - к дубу
приходи,
Где мертвец кричал:
«Милая беги!»
Странный наш мир, и нам
так странно здесь
порой.
Под дубом в полночь
встретимся с тобой?

Не жди, не жди - ночью
у реки.
Видишь, как свободу
даруют бедняки?
Странный наш мир, и нам
так странно здесь
порой.
Под дубом в полночь
встретимся с тобой?

В кронах - тишина. Только шелест листьев на ветру, не слышно ни одной птицы - ни соек-пересмешниц, ни других.

Не жди, не жди - убегай
скорей.
На шею натяни, веревку
из ветвей.
Странный наш мир, и нам
так странно здесь
порой
Под дубом в полночь
встретимся с тобой?

Птицы ждут продолжения, но его нет. Последний куплет. В тишине вспоминается, как однажды на Ковчеге его отца чуть не арестовали за то, что он пел эту песню. Кто знает чем она не угодила. Однажды Томас сидел на полу, пел «Дерево висельника», разбирал какие-то головоломки. Настоящего смысла он, конечно, не понимал, да и сейчас не очень то соображает, но мотив нравится, да и слова нетрудные. Вдруг мать выхватила у него из рук ту дрянь, чем он увлекся, и заругалась на отца. Выбежав из отсека, Том убежал, спрятавшись в недрах ковчега, да так, что казалось, его искало пол сектора. Отец нашел его, успокоил, сказал, что все хорошо, только песню эту, теперь, лучше не петь. Мама запретила. С этого момента каждое слово впечаталось в его память, только вот как отца не стало, так сразу же и текст, и мотив исчезли из головы раз и навсегда.

Сейчас, вспомнив ее снова, смысл начинает просеивается. Начало будто бы совсем обычное - парень уговаривает девушку встретится тайком в полночь. Правда, он выбирает странное место - дерево, на котором повесили убийцу. Возлюбленная убийцы, наверное, была его сообщницей, или ее просто хотели наказать заодно с ним, потому что повешенный кричит ей, чтоб она бежала. Странно, конечно, что труп разговаривает, но по-настоящему не по себе становится, когда доходишь до третьего куплета. Оказывается, песня поется от лица мертвого убийцы. Он все еще висит на том дереве. И хотя просил любимую бежать, уговаривает её прийти к нему. От слов «видишь, как свободу даруют бедняки?» по телу пробегают мурашки. Может быть, он зовет ее к себе - умереть и стать свободной. В последней строфе становится ясно, что именно этого он и хочет. Чтобы его возлюбленная висела рядом с ним. Набросив на шею тугую веревку, и теперь, навсегда уйти из реального мира.
Раньше, в самом раннем детстве, Томас считал этого убийцу таким мерзким, что хуже некуда. Теперь, с поездкой на Голодные игры за плечами, он старается никого не судить, не зная всех подробностей. Возможно, его возлюбленная тоже была приговорена к смерти, и он хочет ее утешить. Или, может быть жизнь там, где он ее оставил, еще хуже смерти. Разве сам Томас не хотел убить товарищей, чтобы спасти от Капитолия? Неужели у него не было другого выхода? Наверное, был, но тогда ему не пришло в голову ничего лучше.

-Нас бы убили, если бы услышали ее снова. Надеюсь это хотя бы не на реальных событиях. Подстава. -Шепчет Бренда, разводя неловкую тишину. От ее слов становится страшно. Песня и вправду могла быть написана об реальном случае. Хреново.

-Тогда я бы хотел попробовать себя в роли мертвеца. Было бы славно. -Шутит Минхо, чуть подергивая голосом. Хорошо хоть этого никто... Нет, подождите-ка. Томас поворачивается и видит в руках Мессалы включенную камеру. По щекам Поллукса бегут слезы. Очевидно, сумасшедшая песенка пробудила в нем какие-то страшные воспоминания. Только этого тут не хватало. Со вздохом Томас перекатывается на другую сторону, приваливаясь к стволу возле Терезы, при это ловя с Брендой контакт глазами. И тут сойки-пересмещницы начинают свой вариант «Дерева». С их голосами получается очень красиво. Осознавая, что все это снимают, Томас старается сидеть неподвижно, пока не слышит голос Мессалы: «Снято!»

-Надо возвращаться. -Говорит Бренда, складывая свою камеру в огромный футляр.

Около получаса занимает обратный путь, все такой же молчаливый, и такой же грязный.
Когда в поле зрения появляется Боггс, полковник крепко хватает Томаса за руку, хотя он, теперь, уже и не думает убегать. Бросая последний взгляд на госпиталь - как раз в тот миг, когда остов здания обрушивается, силы покидают его. Всех этих людей - сотен раненых, их родственников, врачей - больше нет. Том поворачивается к Боггсу, замечая кровоподтек на его лице от ботинок Терезы. Нос у него определенно сломан. Впрочем, в голосе полковника звучит скорее усталость, нежели злость.
-Все на посадочную полосу!

Юноша послушно делает шаг вперед и морщится от ужасной боли под правым коленом. Нога снова подвела его. Вот так всегда. Будто бы его тело тоже против того, что бы он покидал лес, озеро, и пересмешниц. Теперь, когда действие адреналина прошло, тело разваливается на части. Он будто изранен, окровавлен, и такое чувство, словно в голове сидит кто-то, кто лупит молотком по левому виску. На пол пути начинает тошнить.

Небольшой планолет, не похожий на тот, который доставил их сюда, уже стоит на взлетной полосе. Как только Томас поднимается на борт, берг взлетает. На сей раз нет ни удобных сидений, ни иллюминаторов. Очевидно, это грузовое судно. Боггс оказывает первую помощь раненым. Последнее что помнит Томас перед тем как отключится - первые строчки «Дерево Висельника».