Озвучивание не поддерживается в этом браузере
Глава 1 - «Отец в консерватории»
Тёплый ветерок спускался между обсаженными деревьями улицами, заставляя сухие листья танцевать по булыжной мостовой. Казалось, он всеми силами пытался облегчить ношу, которую нёс рыжеволосый мальчик, однако даже ветер не мог снять напряжения с его плеч.
Людвиг Швагенбаген.
Тринадцать лет, безупречная осанка, отличные оценки и опасная страсть к огню.
На первый взгляд — неприкосновенный.
Но в тот день всё было иначе.
Его шаги были тяжелее обычного. А в выражении лица... было что-то не то.
Гнев.
Боль.
Одного воспоминания хватало, чтобы кровь закипела в его жилах.
Недопустимо...
Людвиг сжал челюсть, остановившись перед дверью собственного дома.
Особняк Швагенбагенов.
В его глазах... скромный особняк, наполненный пустотой и ненужной мебелью.
— Ах... — едва слышно пробормотал он, скорее подумав, чем произнеся это вслух.
Его рука дрогнула, когда он взялся за дверную ручку. Запястье горело с каждым ударом сердца, но пальцы оставались неподвижными. Он даже не позволил боли отразиться на лице.
Но физическая боль была сущей мелочью.
Гордость...
Вот что действительно жгло.
Потому что он был Швагенбагеном.
А Швагенбагенов не исправляют.
Часовая стрелка издавала тихий звук при каждом движении, и этот стук с оглушительным эхом разносился по одинокому главному холлу.
Точно.
Ровно.
Неумолимо.
Людвиг направился к кабинету и четыре раза негромко постучал в дверь.
Ничего.
Он постучал снова.
— Я занят.
Голос отца прозвучал без эмоций, без паузы.
Себастьян Швагенбаген не поднял глаз от документов.
Ему это было ни к чему.
Федеральный министр. Юрист. Музыкант.
Человек, который никогда не повышал голоса...
Потому что в этом никогда не было необходимости.
Но...
— В консерватории кое-что произошло.
Голос Людвига был уверенным, твёрдым.
На мгновение воцарилась тишина.
И наконец последовала реакция.
Синие глаза Себастьяна медленно поднялись.
— Войди.
Людвиг подчинился, вошёл твёрдым шагом — или, по крайней мере, попытался. Тело не вполне слушалось его: он держался прямо, глядя в пол, чувствуя, как холодный пот скользит по ладони, будто обжигая открытые раны.
— Отец.
Юноша с зелёными глазами шагнул вперёд. Неуверенная походка привела его к величественному письменному столу, занимавшему центр кабинета.
Комната была переполнена кубками, медалями, грамотами и наградами...
Слишком многими.
Будто самому помещению постоянно требовалось напоминать, кто здесь главный.
Себастьян медленно поднял взгляд от бумаг и снял очки с невозмутимым выражением лица. Его синие глаза встретились с глазами младшего сына — движение настолько точное, что Людвиг почувствовал, как кровь стынет в жилах.
— В чём причина?
Прямо.
Без лишних слов...
Людвиг сглотнул.
Одного этого вопроса оказалось достаточно, чтобы перед его глазами вновь возник класс консерватории.
Запах лакированного дерева.
Ноты, всё ещё раскрытые на партах.
И пронзительный голос преподавательницы, разрезавший тишину класса.
— Такое высокомерное и заносчивое поведение — явное проявление недисциплинированности!
Женщина продолжала указывать пальцем ему в лицо, пока остальные ученики предпочитали не вмешиваться.
Всё началось с простого замечания относительно построения аккорда.
Людвиг даже не повысил голоса.
Он лишь сказал, что она ошибается.
— Настоящий музыкант так себя не ведёт. Но, конечно... будучи богатеньким мальчиком...
Учительница выкрикивала слова своим неестественно высоким голосом, обвиняюще направляя палец прямо в лицо Людвига.
Он не ответил, лишь спокойно смотрел на неё — с таким спокойствием, которое, казалось, раздражало её ещё сильнее.
— Раз уж твои родители игнорируют мои звонки... я приму меры.
Раздался сухой щелчок, и две женщины схватили его.
Людвиг напрягся.
— Отпустите меня.
Требование прозвучало совершенно спокойно.
Он не сопротивлялся.
Не мог.
Не должен был.
— Считай это уроком.
На мгновение повисло напряжение, а перед глазами Людвига мелькнуло будущее последствий.
Он нахмурился.
Нет...
Они не посмеют даже пальцем его тронуть.
Разве нет?
Это запрещено.
Это незаконно в таком месте...
Разве нет?
Удар обрушился.
Один.
Другой.
И ещё один.
Сухой звук разнёсся по классу.
Каждый удар обжигал.
Но дело было не в этом.
Дело было в тишине.
В унижении.
В бессилии.
Вот что действительно причиняло боль...
— И это всё?
Вопрос отца вернул его в настоящее.
Людвиг замешкался. Воспоминание исчезло так же быстро, как появилось.
Он снова стоял перед письменным столом отца, с пересохшим горлом и пульсирующей болью в запястье под рукавом формы.
Тогда он поднял руку.
И следы рассказали всё за него.
Тишина стала тяжёлой.
Воздух вдруг показался холодным.
Себастьян смотрел, не двигаясь и не проявляя никаких эмоций.
Его сын...
Его сын.
Швагенбаген, отмеченный подобным образом.
В памяти вспыхнули воспоминания, словно молния.
Старые раны.
Старые правила.
Гнев возник не от самого вида раны, а от осознания того, кто решил её оставить.
Но голос Себастьяна не изменился.
— Можешь идти.
Он вновь надел очки и вернулся к бумагам, лишь добавив тем же тоном:
— Скажи матери, чтобы она тобой занялась.
И это было всё.
Людвиг кивнул.
— Да, отец.
Он вышел, и за ним потянулось эхо его шагов.
Он был сбит с толку.
Он ожидал чего-то большего...
Или нет?
Пока нет.
На следующий день в консерватории было спокойно.
Слишком спокойно.
Три преподавательницы непринуждённо разговаривали, совершенно не задумываясь о том, что натворили.
— Бедный мальчик. Очевидно, родители им не занимаются.
— Какая растрата таланта.
— Сомневаюсь, что его отец вообще появится.
Комментарии сменяли друг друга... Плавная беседа трёх женщин, воспринимавших эту встречу всего лишь как очередную сплетню о богатых родителях избалованных детишек.
Но тут два стука в дверь прервали их щебетание.
Себастьян Швагенбаген был одет в безупречный чёрный костюм.
Едва он переступил порог, как непринуждённость разговора исчезла.
— Добрый день.
Он сел, и тишина заняла главное место...
Пока преподавательница не набралась смелости заговорить.
— Вы, должно быть, отец—
— Я Себастьян Швагенбаген.
Это имя обрело вес.
Пусть они пока ещё и не понимали почему.
Голос преподавательницы звучал снисходительно.
— Поведение вашего сына—
— А ваше?
Перебил он её спокойно и точно.
— Вы считаете физическое наказание допустимым?
Напряжение усилилось.
— При данных обстоятельствах — да—
— Тогда считайте это допустимым.
На стол лёг документ.
Безупречный.
Холодный.
Законный.
Себастьян поднялся.
— Добрый день.
И ушёл.
Не обернувшись.
— Иск о жестоком обращении с несовершеннолетним...
Кофе пролился.
А страх пришёл слишком поздно.
Через два дня госпожа Умбрих начала впадать в отчаяние.
— Это же твой отец! Заставь его отозвать иск!
Людвиг шёл, не глядя на неё.
— А почему я должен?
Он улыбнулся.
Едва заметно.
Остро.
Очень похоже на его отца.
Возможно... даже слишком.
— Хотите, чтобы я ему позвонил?
Женщина побледнела.
— Нет... только не ему.
Она замялась, постоянно отводя взгляд в поисках какого-нибудь решения.
— Лучше... твоей матери. С женщиной мы найдём общий язык...
Тишина.
Людвиг посмотрел на неё почти с невинной улыбкой, скрывая своё веселье.
И улыбнулся.
На этот раз по-настоящему.
— Конечно.
На следующий день в консерватории ждали.
Три преподавательницы вновь собрались вместе, ожидая визита.
Остановилась машина.
Открылась дверь.
И тогда...
Волосы — рыжие, словно предупреждение.
Зелёный взгляд — как приговор.
Каблуки застучали по мраморному полу.
Это была женщина, которая не собиралась ни о чём договариваться.
Комментарии