ЛУЧИК || ПЕТЯ КАРАСЕВ

Мороз колко, со скрежетом проходился по стеклу окон их квартиры. В этих пустых стенах на окраине города стало, звеняще пусто. Ноябрьская мерзлота, казалось, проникала под кожу, вызывая глухую, тягучую боль где-то в области сердца. Слезы болезненным, острым комом застряли внутри горла Вики.

«Забрали? За что?» — эти мысли не покидали её ни на секунду, крутясь в голове навязчивым, безумным хороводом.

Запустив длинные тонкие пальцы в медово-рыжие локоны, Вика судорожно их сжала, до боли в корнях, пытаясь физически унять этот поток беспокойных, разрывающих мыслей. Неизвестность не просто пугала — она заживо разрывала сердце на части, забирала все живое, теплое и настоящее, что еще несколько часов назад дышало в этих сырых, чужих стенах. Вика и раньше испытывала подобное глухое ошеломление, особенно когда они прятались здесь от уличной бури. Память упрямо, наотмашь подкидывала ей картины из их недавнего, украденного у Владимира прошлого. Всплывал вечер, когда она дрожащими ручищами бережно обрабатывала разбитую губу Пети после очередной жестокой разборки, отчаянно стараясь не сделать ему еще больнее.

***
— Вот так...

Девушка аккуратно коснулась смоченной в антисептике ваткой кровоточащей нижней губы Пети, слегка прижимая ту, чтобы остановить темную, горячую кровь. В темных глазах горел тот самый опасный, голодный свет, который Вика научилась приручать.

— Тебе не больно, Петь? — осторожно, с затаенной трепетной нежностью спросила она, внимательно поглядывая за реакцией парня.

Он коротко, ехидно усмехнулся, дернув её на себя за талию с такой силой, что она едва не выронила флакон.

— Хреновый из тебя лекарь, разноглазая, — с хрипотцой выдохнул Петя прямо ей в лицо. — Если хочешь остановить кровь, придется перекрыть её доступ к моим губам.

Вика не смутилась. В ней мгновенно проснулся её стержень. Она хитро прищурилась, убирая испачканную ватку в сторону. Уверенно взяв крупный подбородок парня в свои руки, она резко притянула его к себе, моментально сокращая дистанцию между ними до жалких миллиметров.

— И как же прикажешь мне быть, Карась? — её горячее дыхание обжигало обветренные губы парня, заставляя желваки на его шее бешено дергаться.

— Поцелуем, например, — прохрипел тот, не сводя с неё потемневших, безумных глаз.

Она лишь победно усмехнулся, и медленно, дразняще отстранилась назад, разжимая пальцы.

— Хреновый из тебя советчик, Карась.

Парень досадно, утробно простонал, откидывая голову на спинку дивана:

— Какая же ты обломщица, Лучик. То греешь, то обжигаешь, мать твою...

***
Вика резко открыла глаза, возвращаясь в холодную реальность новой квартиры. Воспоминание растаяло, оставив на губах горький привкус табачного дыма. Внутри неё вдруг отчетливо, звенящей струной звякнуло осознание: сидеть и плакать в пустой квартире больше нельзя. Нужно что-то делать. Нужно идти к единственному человеку, у которого были ответы. К его матери.
Накинув легкую куртку прямо поверх шерстяного свитера, Вика выбежала на морозную улицу.

Владимир замерзал, скованный ноябрьским льдом. На остановке она дождалась знакомого, дребезжащего троллейбуса — того самого маршрута, на котором всегда работала Флора Борисовна. Вика запрыгнула на подножку, лихорадочно протискиваясь сквозь толпу к кабине водителя. Ей нужно было увидеть это железное лицо, спросить, где Петя.

Но за рулем троллейбуса сидела чужая, незнакомая женщина в засаленном пуховике.
Вика почувствовала, как сердце пропустило удар. Пересилив нарастающую панику, она постучала в заиндевевое стекло кабины. Водительница нехотя приоткрыла створку, обдав её запахом дешевого чая.

— Извините... — голос Вики предательски дрожал. — А где Флора Борисовна? Почему сегодня за рулем не она? Она на другую смену перевелась?
Женщина смерила Вику усталым, равнодушным взглядом и хмуро буркнула:

— Флора? Так уволилась она. Дня три как заявление на стол положила и ушла. Всё, не работает она здесь больше. Не мешай ехать, девочка.

Стекло со стуком закрылось. Вику накрыла настоящая, лихорадочная паника. Флора, которая всю жизнь держалась за свой законный маршрут, уволилась? Это могло означать только одно — Жигуленские окончательно пошли на дно, а в семье этой женщины произошел тектонический сдвиг.

Вика выскочила на следующей остановке и почти бегом бросилась во дворы, к дому Флоры Борисовны. На подходе к дому она резко затормозила, прячась за заснеженным кустом тополя. Возле подъезда Флоры Борисовны творилось что-то странное. Двери парадной были распахнуты настежь. Пацаны Жигуленские — бледные, притихшие, без привычного уличного пафоса — суетливо выносили из подъезда тяжелые узлы с вещами, коробки и старую мебель, заталкивая их в кузова грузовых машин. Бригада спешно сворачивала лагерь, словно заметая следы.

И посреди этого хаоса у крыльца стояла сама Флора Борисовна. На ней больше не было поношенного рабочего пальто — плечи женщины укутывала дорогая, тяжелая меховая шуба, а её лицо казалось высеченным из ледяной глыбы.

Флора Борисовна резко повернула голову и сразу же выцепила взглядом лицо Вики, мелькнувшее за ветками. Её проницательные глаза сузились. Не говоря ни слова парням, она тяжелым шагом направилась прямо к ней. Железной хваткой Флора взяла Вику за локоть и молча отвела за угол дома, в глухой, скрытый от Жигуленских пацанов переулок.

— Зачем пришла? — холодно, мертвым голосом спросила Флора, затягиваясь сигаретой и выпуская густой пар в морозный воздух.

— Где Петя, Флора Борисовна?! — Вика сорвалась на злой, захлебывающийся крик, в ней вскипел весь её дерзкий характер. — Его закрыли менты! На новой квартире! Адрес знали только свои! Они его сдали, да?! Пацаны нажаловались, подставили вожака?! Скажите мне правду!

Флора Борисовна долго смотрела на неё, не мигая. На её каменном лице не дрогнул ни один мускул. Она медленно стряхнула пепел на снег и произнесла со стальным, пугающим спокойствием:
— Пацаны тут ни при чем, Вика. Это я его посадила. Я сама набрала номер начальника убопа и сдала адрес его новой квартиры. Конвой приехал по моей указке.

Мир для Вики окончательно рухнул, разлетаясь на миллионы осколков. Ошеломление и ярость ударили в голову. Она сделала шаг вперед, её лазурно-янтарный взгляд полыхнул безумным гневом:

— Вы?! Вы — его мать! Как вы могли?! Его же там сгноят на зоне! Вы собственного сына упекли за решетку?! Предали его?!

— Закрой рот, девка, и слушай сюда, — жестко, со страшным нажимом перебил её Флора Борисовна, и металл в её голосе заставил Вику невольно осечься. Облик бывшей водительницы троллейбуса окончательно исчез, перед Викой стояла безжалостная королева криминального Владимира. — Ты кричишь тут, во всем меня винишь, святую из себя строишь. А правду знать не хочешь? Думаешь, я его под пули спортсменов подставила? Нет, Вика. Это твой Петенька тормоза потерял. Он за батю мстить пошел, весь город кровью залил. Но самое страшное ты про своего любимого уличного волка знаешь?

Флора Борисовна подошла к ней вплотную, обдав запахом дорогого парфюма и табака. Её ледяной взгляд вонзился Вике прямо в душу:

— Это ведь Петя убил Олега. Твоего бывшего скрипача, который тебе угрожал и квартиру твою отжать хотел. Мой старший сын лично, своими руками забил его до смерти в заброшенном гараже за депо. Закопал как собаку. Ради тебя, Вика. Ради какой-то девки он превратился в конченого, кровавого зверя. И я... я, как мать, не смогла простить этого убийства собственному сыну. Я не смогла простить ему то, во что он превратился ради тебя. Тюрьма — это единственное место, где эта скотина останется живой.

Флора Борисовна круто развернулась, шурша тяжелым мехом шубы, и ровным шагом направилась обратно к Жигуленским, оставляя Вику стоять в темном, ледяной переулке.

Воздух в груди Вики заклинило. Ошеломление от страшной правды парализовало тело. Олег... мертв от рук Петра. Петя убил его ради неё, став чудовищем, и собственная мать заперла его в ад СИЗО, не простив этой крови.