ЛУЧИК || ПЕТЯ КАРАСЕВ

С того безумного семейного ужина, перечеркнутого роковым звонком и хриплым хитом Иванушек, прошла неделя. Семь дней Владимир плавился в огне. Жигуленские мстили за Карася-старшего со всей звериной, глухой яростью улиц. Петя почти не спал, в темных глазах горела та самая неуправляемая, страшная паранойя.

Они прятались на его конспиративной квартире на окраине города. За окном валил тяжелый ноябрьский снег, засыпая серые промзоны и глуша звуки засыпающего Владимира. Здесь, в этой тесной комнате, пахнущей старыми книгами и остывающим чаем, криминальная изнанка города впервые отступила.

Вика аккуратно устроилась на плече парня, лениво поглаживая его широкую грудь сквозь плотную ткань футболки. В полумраке комнаты было на удивление тихо.

— Петь?
Вика аккуратно устроилась на плече парня, поглаживая того по груди.

— Да, разноглазая моя?

Она умилилась. Искренне.

— А как так вышло, что ты на меня глаз положил? — смущенно спросила та, стараясь скрыть нотки волнения в голосе.

Он повернул голову к возлюбленной, и на дне его темных, обычно сожженных паранойей глаз полыхнул такой пронзительный, обнаженный свет, от которого у Вики перехватило дыхание. Кавалерийский уличный гонор улетучился, обнажая глубокую, израненную душу недолюбленного уличного волка.

— Знаешь, разноглазая... — Петя хрипло, очень тихо выдохнул, и этот звук отозвался мягкой, болезненной вибрацией в его груди прямо под её ладонью. — Я ведь когда тебя впервые увидел , у меня внутри будто все провода замкнуло.  Кудри медовые в разные стороны, разноглазая, хрупкая — пальцем ткни, рассыплешь. А взгляд — стальной, гордый. Смотришь на меня, братаа, и даже не заикаешься.

Он аккуратно перехватил её узкую ладонь, переплетая свои крупные, покрытые шрамами пальцы с её тонкими, музыкальными пальчиками, и бережно прижал их к своим губам.

— У меня ведь в жизни, Вик, кроме Жигулёвских, разборок и вечного этого спазма в легких, ничего никогда не было. Вся жизнь — как пороховая бочка. Дома — железная мамаша, у которой хрен когда ласку выпросишь. Всю свою жизнь я бегал от этого удушья, выстраивал стены, а сам отчаянно, до хруста в костях искал кого-то, кто просто посмотрит на меня и не сбежит. Примет меня вот таким — со всей моей черной паранойей и больной головой. Ты пришла — и устроила мне тут уроки вокала посреди криминального ада. Ты — мой Лучик, разноглазая. Единственная, кто дал мне это глоток безусловного тепла. Ты меня дышать научила. Из этой грязи ты одна меня вытащить можешь. Как я мог на тебя глаз не положить, если ты — моё единственное спасение в этом проклятом городе?

Вика замерла, слушая его признание. Её привычная уличная дерзость мгновенно испарилась, уступая место чистой, ошеломляющей чувственности. Внутри всё затрепетало от накатившей, болезненной нежности. Из глаз брызнули слезы, и она крепче прижалась к его плечу, чувствуя, как его ровный, свободный вдох и выдох баюкают её в полумраке.

                                           ***
Дверь конспиративной квартиры разлетелась в щепки с оглушительным, страшным треском. Выстрелы вышибных зарядов, крики и топот тяжелых берцев разорвали интимную тишину комнаты за долю секунды.

— Стоять, сука! Всем лежать! ОМОН! Менты ведут! — раскатисто рявкнул командир ворвавшегося конвоя.

Синие камуфляжи, маски и стволы автоматов заполнили тесное пространство. Всё произошло настолько неожиданно, что Пётр даже не успел потянуться к карману куртки. Его жестко, с размаху впечатали лицом прямо в ледяной, заплесневелый пол, заламывая руки за спину до хруста. Стальные наручники со звонком защелкнулись на его запястьях.

— Карасёв, на выход! — омоновцы грубо рванули его на ноги, заламывая голову назад.

И в этот самый миг, от дикого физического шока, парализующего ужаса и внезапности этого ада, тот самый проклятый спазм мертвой удушающей хваткой перекрыл Пете горло. Воздух в комнате разом исчез. Лицо его стало синюшно-серым, из перехваченного судорогой горла вырывался только сиплый, предсмертный свист. Он начал безвольно оседать на пол, судорожно ловя ртом ледяную пустоту. Милиционеры грубо матерились, пинали его в бок и требовали «не притворяться шлангом».

— Петя! — Вика сорвалась на дикий, пронзительный крик.

В ней мгновенно включился её дерзкий, несгибаемый стержень. Наплевав на направленные стволы, она рванулась к нему через всю комнату, готовая упасть перед ним на колени, обнять за шею и силой своего медового дыхания вытащить его из этого пекла, как тогда, на полу прихожей. Ей нужно было дать ему этот воздух.

Но омоновец наотмашь перехватил её за плечо, грубо швыряя назад на диван.

— Назад! Стрелять буду! — рявкнул мент.

Вика осталась на диване, её лазурно-янтарный взгляд в упор, сквозь пелену ужаса, впился в задыхающегося Пети. Она кричала ему одними губами, захлебываясь слезами: «Дыши, Петь! Считай на раз! На раз — вдох!»

Петра уже тащили волоком к выходу. В его затуманивающемся сознании, уходящем в кромешную тьму, вдруг отчетливо, звеняще воскресли её уроки за клавишными. Воскресло его собственное признание, сказанное всего пять минут назад в этой же комнате: «Ты мой Лучик, разноглазая... Ты меня дышать научила. Из этой грязи ты одна меня вытащить можешь».

И Пётр Карасёв сделал то, чего не ожидал никто.
Он понял, что Вику к нему не подпустят. Что её хрупких рук сейчас не будет рядом. И глядя в её разноцветные, полные слез и стального упрямства глаза через всю эту разгромленную комнату, Петя совершил невозможное. Он собрал остатки своей воли, вспомнил ритм её дыхания и силой своего безумного, обнаженного чувства к ней... сделал этот спасительный вдох сам.

Воздух с рвением хлынул в его грудь. Петя шумно, свободно выдохнул. Его конвоировали, его ждали долгие годы зоны, но он дышал. Свободно. Глубоко. Сам. Ради неё.

У самого порога квартиры он обернулся. Сквозь полумрак коридора он поймал её разноглазый взгляд. И на его лице, вопреки наручникам и конвою, прорезалась та самая кавалерийская, наглая, ехидная прощальная ухмылка уличного вожака. Та самая, которой он улыбался ей на балконе Большой Московской. Он уходил победителем. Её свет научил его выживать.
Железная дверь подъезда со свистом захлопнулась. Машина с ревом сорвалась с места, увозя Петра Карасёва во тьму тюремных этапов на долгие годы.
Вика так и осталась сидеть на диване в разгромленной конспиративной квартире. Её всю крупно, неистово трясло, слезы замерзали на щеках. Её Лучик остался один в замерзающем городе.

Но что случилось??

Конец Первого Сезона.