26.
СЕГОДНЯ — ТЫ СЧАСТЛИВЧИК!
Но тишина — это не просто отсутствие звуков; она полна предвкушения, словно воробей, ждущий своего часа, чтобы рвануться ввысь. Тишина — коварная штука, особенно если тебе тринадцать лет, и в голове у тебя поселилось нечто... особенное.
— Подъём, Джекки! Подъём, подъём, подъём! горлопанит Око, как пёс. Слишком бодрый для 6:34 утра. — Пора открыть глазки! Один, к счастью, у тебя уже есть!
Это Джорджи. Или, как он любит себя называть в особенные дни, в моменты философского озарения, всевидящее Око, имеет странную привычку появляться в самых неподходящих местах и в самые неудобные моменты. И звучит в такие моменты, не как внутренний голос, а как радиопомехи с того света, где всё пошло не по плану.
— Джорджи, я категорически настаиваю на соблюдении базового утреннего протокола, — бормочет Джейк, натягивая подушку на голову. — Будильник ещё не активирован, и вмешательство в фазу дельта–сна без обоснованной угрозы — это, если ты не знал, преступление против невинного мозга подростка.
Мальчик протестует, стараясь скрыться от неугомонного голоса, натянув подушку на голову, но вскоре понимает, что это бесполезно. Голос щебечет внутри головы, словно маленький, но настойчивый сверчок.
Джорджи был тем, кого можно было бы назвать внутренним голосом Джейка, если бы не одно «но» — он не был просто голосом. Он был чем–то большим. Нечто вроде мудреца, циника и комика, сшитого воедино, пришедшего из небытия и поселившегося в его сознании, как старый друг, который никогда не уходит. Джейк уже и не помнит, когда это началось, но теперь без Джорджи ему было как–то скучно, даже если тот и мешает.
Не забыли напудрить носик, покапризничать перед зеркалом? Или, может быть, пройти через священный обряд семикратного умывания рук?
В данный момент я располагаю лишь одной функциональной верхней конечностью, поскольку вторая временно иммобилизована гипсовой повязкой. Учитывая, что моя правая рука в гипсе, твои насмешки, помимо того, что аморальны, ещё и логически некорректны. Это как смеяться над одноногим за то, что он не танцует чечётку.
Это свидетельствует о его изрядной самостоятельности и независимости. Браво, профессор Хэтчет.
Джейк вздыхает, наконец–то поднимается. Движения выверенные, как шаги хирурга на льду. Он подходит к умывальнику. Открывает воду. Вода идёт с задержкой, как будто сомневается, стоит ли вообще вступать в контакт.
Он умывается — левой. Медленно. Долго. Семь кругов. Потом ещё раз. Потому что первый раз — это просто предисловие.
В зеркале — лицо подростка, который спит по расписанию, ни больше ни меньше, но думает больше, чем надо. Под глазами синеватые дуги, волосы прилизаны, но всё равно торчат. Глаза — один голубой, один зелёный. Глаз, которого нет, смеётся, где–то в глубине черепа.
Всё кажется таким обыденным, но Джейк знает, что за этой обыденностью прячутся тени. Тени тех дней, когда всё шло не так, как хотелось бы.
Джейк и Джорджи, подобно вечным противникам, находят наслаждение в своих полемиках. Эти интеллектуальные битвы не просто развлечение; они искусство, где оттачивается острота ума и скорость реакции, где каждый аргумент и контраргумент это не просто слова, а целые миры — настоящий интеллектуальный трепет.
— Сто аватарок и ни одного реального глаза. Это не круг общения, Джекки. Это музей восковых фигур, коллекция поп–идолов на обложке журналов.
— Весь парадоксальный шарм заключается именно в этом, Джорджи. Этот феномен является прямым следствием моего стандартного отторжения социальных групп. Вся суть в том, чтобы не вступать в контакт с биологическими носителями лишней информации. Моё сознательное избегание социума — не фобия. Это, Джорджи, эволюция.
Умывается. Как всегда. Медленно, механически, по кругам. Левой рукой, правая всё ещё в гипсе — холодный, неработающий крюк. На зеркале ни капли, потому что он не позволяет. Порядок — это жизнь. Или хотя бы иллюзия, что она под контролем.
Сегодня — первый день после каникул.
Как магический лейкопластырь, который заживляет раны, сон сгладил шероховатости жизни и затянул память плёнкой. Плотной, липкой. Как будто кто–то ночью стирает воспоминания влажной тряпкой: мертвый Вито, Сью с глазами, полными ужаса, Библия, которую он спрятал — всё уходит в мрак. Остаются только контуры. Только шрамы, которые не болят. Пока.
Он надевает рубашку. Серую. Без пятен. Шнурки завязаны зеркально. Завтрак по плану.
Джорджи поёт заводные песни. Джейк, вдыхая свежий воздух, выходит из дома и садится в школьный автобус, который с раздражённым ворчанием начинает свой путь.
Он садится в своё место. У окна. Точно по геометрии. Насвистывает в такт мелодии, которую непрерывно мурлыкает Джорджи в его голове. За стеклом деревья тянутся вверх, стремясь достичь небес, в то время как мир пробуждается вместе с ними.
На сиденье перед ним кто–то поворачивается, смотрит, улыбается — и Джейк кивает в ответ. Машинально. Глаза не участвуют. Всё работает — но всё не его.
Автобус останавливается у школы. Джейк шагает на тротуар, полный решимости. Сегодня тот день, когда он, следуя советам Ока, решает быть дружелюбным. Не просто приветливым, а действительно, искренне проявлять дружелюбие. И в этом была нечто странное, почти волшебное.
«Прояви дружелюбие первым» — советует Око накануне, — «Со страхом знакомства мы будем сражаться так: здороваться со всеми, кого видим на пути. Через время ты узнаешь, как это приятно.»
Джейк идёт по тротуару, и каждый шаг — как щелчок по нервам. Он знает, сколько шагов от автобуса до входа в здание. Двадцать семь. Сегодня — двадцать девять. Потому что он обошёл мусорный бак. Он не может не обойти. Даже если теперь маршрут нарушен, и в голове зудит неоформленный страх, как комар перед глазным яблоком.
— Дружелюбие, Джекки. Вперёд. Улыбайся, как будто ты открываешь ящик Пандоры из несказанных фраз.
Он подходит к двери. Там стоит Майкл Хантер. Баскетболист. Потный, как булка в пакете. Рядом — Эшли с наушниками, она никогда не смотрит в лицо. Обычные люди. Обычные микробы. Потенциальные носители хаоса.
— Э... привет, — говорит Джейк, и его голос звучит, как чужой.
Он чувствует, как язык становится сухим, как под пескоструем. Ему хочется вытереть ладони. Ему хочется умыться. Ему хочется назад. Назад — в привычное, в чистое, в выверенное.
— О, посмотрите, это было «привет». Истинное чудо. Пиши в дневник, Джекки. Дата: начало твоей социальной мутации, — комментирует Джорджи.
Следующий — Том с вечно жирными пальцами и засаленным рюкзаком. От него пахнет пиццей и статистической вероятностью инфекции. Джейк собирается пройти мимо — но вспоминает.
«Прояви дружелюбие первым.»
Он останавливается. С трудом. Говорит:
— Привет. Надеюсь, у тебя... статистически удовлетворительное утро.
Том моргает. Молчит. Проходит мимо.
— Великолепно, — хохочет Джорджи. — Ты только что пожелал ему клинически нормальный день. У него, должно быть, мурашки по спине.
Каждое «привет» — как проглоченное лезвие. Каждая реакция — как игла в спину. Кто–то улыбается. Кто–то игнорирует. Кто–то просто кивает. А Джейк считает всё — интонации, выражения лиц, ритм голосов. Он хочет стереть ладони о джинсы, но не может. Не может.
Он вспоминает протокол: не прикасаться к одежде до окончания первой фазы дня.
Глаза у него напряжённые, как у шахматиста в финале. Мозг кипит. Пот на затылке липнет, как будто кто–то вколачивает туда гвозди.
И всё же он идёт. Говорит. Приветствует.
Система внутри орёт, что это опасно, грязно, неестественно.
Но он идёт.
Через страх. Через отвращение. Через Джорджи.
— Знаешь, Джекки, я почти горжусь. Я бы прослезился, но слеза на глаз не налазит.
В школе всё скользит по рельсам. Шкафчик. Книги. Класс. Он идёт, как фигурка в настольной игре, попутно насвистывая (такого с ним раньше не было) заводную мелодию, которую поёт Джорджи.
«Искры из глаз,
Искры из глаз,
Вы ослепли? —
Дайте возможность
Джорджи
Взглянуть вместо вас.»