22.
ГЛАВА 22
ОТГОЛОСКИ
Самолёт гудит. Ровно, убаюкивающе. Звук знакомый — как старый холодильник в кухне, где пахло луковым супом и антисептиком. У Джейка тогда была привычка считать до трёх, прежде чем коснуться дверной ручки. Сейчас — то же самое. Джейк откидывается в кресле, закрывает глаза. Считает про себя, пока голова медленно опускается к плечу. Раз, два... три.
Рад, что увидел маму. Рад, что она была рядом. Но в голове — каша. Слои впечатлений, как старые винилы, наложены друг на друга.
Он почти спит. Почти. Но не позволяет себе. Если уснёт — забудет. Всё. Всё это. Куски прошлого, как стеклянные бусины на нитке, натянутой до предела. Стоит провалиться — и нить лопнет.
Голова пульсирует от усталости. Рука — правая, в гипсе — ноет. Он носит её, как напоминание: боль фиксирует. Не даёт забыть. А вот мысли — ускользают.
Антикварная лавка. Борис. Голубые глаза и татуировка черепахи над правым виском. Вито, у которого слишком «вежливые манеры», чтобы быть безопасным. Подарок Кларка.
И Сью.
Сначала он замечал её как объект исследования. Большие, широко распахнутые глаза — всегда как будто в ожидании. Губы — выразительные, чуть пухлые. Контраст с её подругой Мэй, у которой всё было миниатюрное, чёткое, как фарфоровая статуэтка. А Сью — теплее. Живая. Но что–то в ней изменилось. В тот момент, когда она увидела кольцо.
— Джейк, это кольцо...
Голос эхом. Растянутый, глухой, как поезд в тоннеле. Глухо. Протяжно. Ломко.
В нём не было страха. Был ужас. Признание. Как будто она уже знала, что оно. И кого.
Что–то в ней не так. Что–то сквозило, когда она смотрела на кольцо на его руке. Как будто узнала. Как будто испугалась чего–то большего, чем просто форма и металл. А потом это имя — «мистер Джи». Он вспоминает, как она выговорила его почти шепотом. Джи — как буква. Как начальный знак чего–то, что лучше бы не называть.
Он трясёт головой. Нет. Нет, нет. Это выдумка. Лингвистический шум. Но мозг — не слушается. Перематывает, перебирает, пересчитывает.
Сью дрожала. По–настоящему. Не «прохладно» или «впечатлена». Настолько, что казалось — вот–вот рассыплется на части. Он видел, как её пальцы вцепились в подлокотник. Белые костяшки. Тишина.
— Ты должен это выбросить...
И вдруг всё начинает сыпаться. Мир трескается, как старая киноплёнка. Обрывки. Рёв турбин. Лоскуты памяти. Всё перемешивается, как куски рваного мяса в мясорубке сознания.
Он хочет спать. Он почти спит. Но не должен. Не может. Мозг крутит ленту дальше. Словно боится: заснёшь — и всё исчезнет. Паутина мыслей — логика, хронология, числа — ломаются. Все эти куски — всё, что он держал под контролем, в утреннем рассвете рассыпется в пыль. А пыль — самое страшное. Она повсюду. Она бесформенна. Её нельзя сосчитать.
Гетерохромные глаза — голубой и зелёный — двигаются в такт мелькающим образам. В голове — цифры. Кольцо. Сью. Вито. Лавка. Джи. Повторить три раза, медленно. Зафиксировать. Иначе всё исчезнет.
Он поворачивает голову к иллюминатору. Там ночь. Настоящая. Сырая, чернильная. Такая тьма, где даже числа не работают. Где математика не спасает. Где всё — не по правилам.
Джейк тяжело дышит. Притворяется, что дремлет. Мир становится липким и мягким. Всплывают лица, обрывки разговоров. Что–то, что Борис сказал про возвращение. Что–то, что Кларк не договорил. Пальцы Сью, сжимающие подлокотник.
«Если в данный момент я уступлю гипногогическим импульсам и перейду в фазу сна, есть высокая вероятность полной амнезии касательно текущих событий. Что ж, либо я забуду всё это... либо, в худшем случае, проснусь с манией величия и кашей из серотонина. Оба сценария пугающие.» — думает он.
Рука чешется под гипсом, и это доводит до бешенства. Он бы содрал его, будь рядом ножницы. Но так нельзя. Так грязно. Так неправильно.
Джейк — аккуратный, всегда. Чистая рубашка. Серая. Без пятен. Шнурки завязаны симметрично. Всё под контролем. Всегда под контролем.
Кроме этого.
Кольцо на пальце свербит. Он хочет его снять. Хочет — но не может. Оно не просто сидит. Оно будто приросло.
Мир трескается. И если он закроет глаза — всё рухнет.
Сью вынырнула из темноты, когда Джейк уже почти добрался до номера. Он шел, считая шаги — 23, 24, 25 — как всегда. Она схватила его за запястье. Её пальцы были ледяными, как хирургический металл. Хватка — не паническая, но целенаправленная. Глаза — растянутые зрачки, смесь ужаса и воли. Как у человека, который понял: сейчас или никогда.
Она приложила палец к губам. Тихо. Нельзя шуметь. Потом — вверх, на крышу.
Он подчинился. Не потому, что верил, а потому что порядок был нарушен. Что–то выбилось из логики. Это нельзя было игнорировать.
Сью сорвалась с места, будто что–то гналось за ней, и бросилась к парапету. Джейк следовал за ней, сердце колотилось — не от страха, от перегрузки. Тело как проводник, пульс отдаётся в висках. Он считал удары. Пытался.
Сью стояла, сгорбленная. Лицо — белое, как гипс на его руке. Он сразу заметил её движения: трёт ладони. Быстро. Повторно. Слишком ритмично. Шорох — сухой, будто по бетонному полу ползёт мусор. У Джейка от этого звука сводит челюсть. Это как жужжание неубранной пыли. Грязь в воздухе. Хаос. Он чувствует, как из–за этого звукосенсорного раздражителя усиливается тревога.
— Могу ли я уточнить, какое событие или обстоятельство вызвало такое заметное изменение в твоём поведении?
— Вот, возьми — это моя визитка. Напиши или позвони мне, обязательно...сразу же как прилетишь Нью–Йорк.
— Изначально, логичнее было бы устранить неопределённость прямо сейчас. Почему же не обсудить это немедленно, учитывая, что временные задержки могут повлиять на точность моих выводов?
Сью качает головой. Резко, как будто пытается стряхнуть с лица паука.
— Я не могу. Мне надо уехать. Срочно.
— Могу уточнить, какова точка назначения, учитывая, что текущие временные параметры уже перешли в позднюю фазу суток?
— Ты хочешь услышать правду?
Она тянет его за угол. Там темнее. Воздух густой, как перед грозой. Сью дышит часто, мелко. Как будто за ней шли. Или всё ещё идут.
— Джейк... — её голос дрожит. — Я ещё раз спрашиваю. Откуда у тебя это кольцо?
Он медлит. Он не знает, как ответить. Или знает — но не может этого выразить. Слова — это шум. Кольцо — просто есть. Как зуб в десне.
— Источник происхождения этого предмета... несущественен. — говорит он. И сам не верит. — Да, да, именно так. Как и причина, по которой я иногда говорю сам с собой. Просто поверь — так проще. Для всех нас.
Сью закрывает глаза. И шепчет, будто признаётся в преступлении:
— Мэй — это не человек. Она —... что–то другое. Она не притворяется. Она есть. Она стала.
«Мэй — страшный человек... страшное существо...» — слова Сью ускользают, распадаются в его сознании, стираться, как меловые линии под дождём. Только обрывки остаются, безжалостные фрагменты, которые никак не складываются в целое.
Он не понимает. Но внутри, в груди — как будто кто–то резко вогнал гвоздь.
«Ты в опасности! Слишком поздно, чтобы это игнорировать.» — это последнее, что он смог вспомнить.
Голова Джейка звенит. Он будто падает в шахту. Слова сливаются, превращаются в непонятный шум. Кольцо... Кольцо. Всё снова сводится к этому кольцу. Почему это важно? Визитка. Сью Сауберс. Почему это имя так важно? Почему он не может вспомнить её лицо? Всё, что остаётся — лишь отголоски.
«Позвони мне, обязательно!» — голос Сью звенит в его голове, но звучит всё тише. Её образ распадается, ускользает, как утренний туман на солнце. Почему всё становится таким размытым, таким неуловимым?
Отголоски рвут его сон в клочья, истошными криками, взывая к рассудку.
«Откуда у тебя это кольцо?» — Полузабытье. Полусон. Реальность смешиваются в головоломке, которую он не может разгадать. Самолёт. Он ворочается в кресле, пытаясь вырваться из этой липкой паутины, но чем больше он борется, тем сильнее запутывается.
Диалог ускользает из его памяти, как песок сквозь пальцы, стирая остатки фраз:
— С тобой кто–нибудь, когда–нибудь обращался так, словно ты не человек вовсе? Как будто ты другого сорта не потому, что чем–то её обидела, а просто потому, что она имеет власть над тобой... духовную власть... Надо мной... над многими.
Чей–то голос изнутри, как радио на грани помех:
— С тобой кто–нибудь, когда–нибудь обращался, как с куском мяса? Как будто ты — другого сорта? Не потому, что ты плохой. А потому что могут. Потому что у них есть... духовная власть. Просто ради интереса?
Голос Сью всплывает из глубины, тяжёлый, как железо:
— Она делает это ради своих духовных практик. Ради интереса. Это не объяснить. Просто... так.
Слова Сью — удары. Тяжёлые. Медленные.
— Представь, что ты ничего не можешь сделать. Скажешь хоть слово, и тебе ответят: «не ной, всему есть последствия. Не нравится? Меняйся». Добро пожаловать в мой круг. А я не хочу меняться! Не хочу в тот мир, где она! Я умоляю тебя — выбрось это кольцо...
И тут всё обрывается, как будто кто–то резко выключил звук.
Он крутит в руках визитку:
«Сью Сауберс. Роскошный дизайн вашего дома.»
На ней написано ручкой:
«Джейк, ТЫ В ОПАСНОСТИ!»
Два голоса борются в его голове. Противоречия. Хаос.
— Засыпай, мой мальчик, — шепчет голос. Веки тяжелеют.
— Запомни: меня зовут Сью Сауберс. Сью Сауберс.
На обратной стороне визитки — маркером:
«Джейк, обязательно позвони мне!!!»
— Засыпай, милый мальчик.
Он просовывает визитку в щель ящика, где лежит книга. Подарок Кларка, и думает:
«Я, несомненно, сохраню эту информацию в своей кратковременной памяти и обязательно извлеку её для дальнейшего анализа и проработки, однако немного позже, когда мои когнитивные ресурсы освободятся от текущих задач.»
— Только не засыпай, ты забудешь меня...
— Сколько пыли вокруг. Закрой глаза, и ты не увидишь её весь полёт.
Но он всё же засыпает. Разумеется, засыпает.
Самолёт. Лос–Анджелес.
Его убаюкивает голос Око.
Ласковый.
Как у матери.
Как у чего–то, что долго училось подражать матери.
Тихая колыбельная.
Милый, милый мальчик мой,
Засыпай, войди в покой.
В тот же миг, и в тот же час
Ты забудешь все о Нас.
Милый, милый мальчик мой,
Скоро встретимся с тобой,
Не пройдёт и третий час —
Ты откроешь третий глаз.
Милый, милый мальчик мой,
Скоро встретишься с судьбой.
Исцеление придёт,
Когда тьма в тебя войдёт.
Когда самолёт приземляется в Нью–Йорке, он уже ничего не помнит о Сью.
Не помнит, как оказался на коленях.
Пол скрипит — тот самый угол спальни, где всегда досадно проваливается доска. Раньше он просто злился на это место, клал туда коврик, чтобы не слышать скрежета. Собирался что–то с этим сделать. Даже записал в список дел. Трижды. Но сейчас он просто отодвигает коврик, как по команде. Сейчас же его пальцы двигаются с холодной точностью, как будто кто–то вложил в них сценарий и нажал «воспроизвести».
Он подцепляет доску пальцами — та поддаётся легко, как будто ждала.
Под ней — сухо. Пахнет пылью.
Он замирает. Страх колет в грудь. Он чувствует, как сердце делает неловкий кульбит. Пыль. Пыль — враг. Он даже хотел было закашляться, но...
Ничего не происходит.
Ни паники, ни судорожного желания схватить салфетки, ни рвущего мысли отвращения. Как будто кто–то отключает реакцию. Он как бы... присутствует, но чуть в стороне. Знает, что сейчас должен чувствовать, но не чувствует. Как во сне, где падаешь с высоты, но не бьёшься — просто скользишь.
Он достаёт ящик. Книга лежит внутри, в дорогом переплёте. Подарок Кларка. Джейк помнит, как дрожали пальцы, когда он её разворачивал. Сейчас пальцы — холодные, чужие. Он медленно, методично опускает ящик в углубление. Словно хоронит. Словно выполняет приказ, который не помнит, но который безусловно существует.
Закрывает доску. Ставит на неё ногу. Проверяет. Скрип есть, но слабый. Словно что–то выдыхает под полом.
И только тогда Джейк понимает: он не сделал ни одного осознанного выбора. Всё — будто по чьей–то команде. Без слов. Без голоса. Просто знание внутри головы:
«Ты всё сделал правильно. Теперь можно спать.»
Он ложится.
Голова касается подушки, и он снова засыпает, под аккомпанемент Джорджи, который напевает ему песенку. Мотив знаком, но откуда — не вспомнить.
А память о ящике, книге, визитке — сгорает.
Испаряется.
Только обрывки.
Отголоски.