1
Я всегда ненавидела прощаться с городами. Особенно с теми, в которых меня встречали полные стадионы, тысячи голосов и огни, освещавшие сцену ярче, чем дневное солнце. Стоило последнему аккорду стихнуть, как все заканчивалось слишком быстро. Люди расходились по домам, техники разбирали сцену, музыканты собирали инструменты, а я снова становилась обычным человеком, которому предстояло провести несколько часов в аэропорту или очередном номере пятизвездочного отеля. Иногда мне казалось, что именно в такие моменты мое одиночество ощущалось сильнее всего.
Сегодняшний концерт не стал исключением. За дверью гримерной все еще слышались приглушенные голоса организаторов, кто-то бегал по коридору с рациями, визажисты собирали свои чемоданы, а я сидела перед зеркалом и бездумно крутила в пальцах серьгу, которую сняла несколько минут назад. Последние недели выдались настолько насыщенными, что я перестала различать дни недели. Берлин, Милан, Лондон, Париж... Города менялись быстрее, чем содержимое моего чемодана.
— Жизель, идешь? — доносится до меня голос Евы, и я нехотя отвожу взгляд от панорамного окна, за которым вечерний Париж уже начал медленно растворяться в огнях. Я настолько задумалась, что даже не заметила, как гримерная почти опустела. Музыканты уже спустились к автобусу, танцоры наверняка успели занять свои привычные места, а Ева, как и всегда, осталась ждать меня. Она была моим аранжировщиком уже почти шесть лет. За это время мы успели записать четыре альбома, объехать половину мира и пережить столько бессонных ночей в студии, что иногда понимали друг друга без слов. Она знала, когда меня лучше не трогать, когда нужно отвлечь глупой шуткой, а когда просто молча сесть рядом и дать возможность собраться с мыслями. Именно поэтому я ценила ее не только как талантливого музыканта, но и как человека, который оставался рядом даже тогда, когда весь остальной мир видел во мне лишь очередную мировую звезду.
— Да, уже иду, — тихо отвечаю я, подхватывая со столика телефон и поправляя длинный пиджак, который успела накинуть поверх концертного костюма.
В зеркале на мгновение встречаюсь взглядом со своим отражением. Безупречный макияж, идеально уложенные волосы и привычная улыбка, которую я надеваю почти автоматически каждый раз, когда рядом оказываются камеры. Забавно, насколько легко можно убедить миллионы людей в том, что у тебя все прекрасно, если достаточно долго этому учиться. Иногда мне казалось, что настоящая Жизель Моро оставалась где-то далеко за кулисами, а на сцену каждый вечер выходила совершенно другая девушка, которая никогда не уставала, не сомневалась и всегда знала, что делать дальше.
Мы с Евой сели в машину, которая уже ждала нас у служебного выхода концертной площадки. Остальная команда, как и всегда после выступлений, отправилась в отель на большом автобусе. У нас давно появилась эта негласная традиция: после каждого выступления я ехала отдельно вместе с Евой. Эти двадцать-тридцать минут в дороге были единственным временем за весь день, когда вокруг не было десятков людей, постоянных вопросов и бесконечных рабочих обсуждений.
Ева заняла место рядом со мной, устало выдохнула и, не говоря ни слова, стянула с ног туфли на высоком каблуке. Я невольно усмехнулась, наблюдая за тем, как она довольно пошевелила пальцами.
— Не смотри так, — поймав мой взгляд, пробормотала она. — Я клянусь, однажды эти туфли меня убьют.
Тихий смех сам сорвался с моих губ. Наверное, именно за такие моменты я и любила Еву. Для миллионов людей Жизель Моро была певицей, чье имя не сходило с первых полос журналов, а Ева видела во мне просто Жизель — девушку, которая могла заснуть в студии на диване, забыть текст собственной песни или весь день ходить голодной, если кто-нибудь вовремя не напомнит ей поесть. За шесть лет совместной работы мой аранжировщик успела стать гораздо большим, чем просто частью команды. В какой-то момент она незаметно превратилась в человека, которому я доверяла почти так же сильно, как самой себе.
— Завтра я вылетаю в Дубай, — негромко произнесла я, устало касаясь ладонью своего лба. — Globe Soccer Awards, — продолжила я уже спокойнее, невольно улыбнувшись уголками губ. — Организаторы пригласили меня открыть церемонию. Честно говоря, до сих пор не понимаю, почему каждый раз так волнуюсь перед подобными мероприятиями. Казалось бы, за столько лет я должна была привыкнуть и к многотысячным залам, и к красным дорожкам, и к вспышкам камер. Но каждый раз перед выходом на сцену чувствую себя той самой восемнадцатилетней девчонкой, которая впервые держала микрофон дрожащими руками и боялась забыть собственный текст.
Ева тихо усмехнулась, откинувшись на спинку сиденья.
— Потому что ты ненормальная, Жизель.
Я вопросительно посмотрела на нее, а она только пожала плечами, будто сказала самую очевидную вещь на свете.
— Любой другой человек на твоем месте уже давно считал бы подобные мероприятия обычной работой. А ты до сих пор переживаешь перед каждым выступлением так, словно от него зависит вся твоя карьера.
Я негромко рассмеялась и покачала головой.
— Возможно, именно поэтому она у меня до сих пор есть. Честно, я незнаю, зачем вообще согласилась.
— Серьезно? Ты говоришь так, будто тебя пригласили выступать в школьном актовом зале, а не на одной из самых громких спортивных церемоний года.
— Именно поэтому и нервничаю.
Я улыбнулась краешком губ, наблюдая за тем, как за окном машины медленно сменяются огни вечернего города. Обычно перед концертами я чувствовала приятное волнение — оно давно стало частью профессии. Но подобные мероприятия всегда воспринимались иначе. Там собирались люди, которых я не знала. Каждый был известен в своей сфере, и именно это почему-то заставляло меня чувствовать себя не в своей тарелке.
— Ты опять все усложняешь, — усмехнулась Ева. — Тебе нужно выйти на сцену, исполнить две песни, улыбнуться фотографам, получить свой гонорар и спокойно улететь домой. Все.
— Твоими устами это звучит слишком просто.
— Потому что это и есть просто.
Я тихо рассмеялась, покачав головой.
— Не забывай, что на таких мероприятиях журналисты задают вопросы чаще, чем дают спокойно пройти пять метров. В прошлом году меня двадцать минут расспрашивали не о новом альбоме, а о том, почему я перестала носить кольцо на среднем пальце. Представляешь? Людей действительно интересовало кольцо.
Ева громко фыркнула.
— Значит, в этом году надень сразу пять. Пусть у них будет больше тем для обсуждения.
Я не смогла сдержать смех. Иногда мне казалось, что именно благодаря Еве я до сих пор не сошла с ума. Она обладала удивительной способностью превращать любую проблему в повод для шутки, и, как ни странно, это почти всегда работало.
Если бы дело действительно ограничивалось только выступлением, красной дорожкой и десятком интервью, я бы не думала об этой поездке так много. За годы работы я привыкла к подобным мероприятиям. Научилась улыбаться в объективы камер, отвечать на одни и те же вопросы журналистов и делать вид, что бесконечное внимание совершенно меня не утомляет.
Но на этот раз все было иначе.
Я знала программу церемонии практически наизусть. Просмотрела список гостей еще несколько дней назад, когда менеджер переслал мне приглашение с полным расписанием мероприятия. Тогда мой взгляд всего на секунду задержался на одной фамилии. Всего на мгновение. Этого оказалось достаточно, чтобы весь вечер пошел насмарку.
Беллингем.
Четыре года.
Четыре года я не слышала его голоса. Не видела его так близко, чтобы можно было рассмотреть выражение лица, а не фотографии в новостных лентах или случайные кадры после матчей. За это время изменилось слишком многое. Мы научились жить друг без друга. По крайней мере именно в этом я пыталась убедить себя каждый раз, когда его имя неожиданно всплывало в заголовках спортивных изданий.
Я давно перестала искать новости о нем. Перестала открывать интервью, перестала смотреть нарезки матчей, перестала задаваться вопросом, счастлив ли он сейчас. Наверное, именно так и выглядело взросление — когда ты сознательно запрещаешь себе оглядываться назад. Только сердце, кажется, никогда не подписывало это соглашение.
— Опять задумалась? — голос Евы вырвал меня из мыслей.
Я медленно перевела на нее взгляд и, словно ничего не произошло, спокойно кивнула.
— Немного.
— Переживаешь из-за Джуда? — неожиданно спросила Ева, даже не поворачивая головы в мою сторону.
Я перевела на нее взгляд и тихо усмехнулась.
Иногда мне казалось, что эта женщина знает меня лучше, чем я сама. За столько лет совместной работы она научилась замечать даже те вещи, которые я изо всех сил пыталась скрыть. Стоило мне стать немного тише обычного или на несколько секунд задержаться в собственных мыслях, как Ева безошибочно понимала — что-то не так.
— С чего ты взяла? — спокойно спросила я, хотя прекрасно понимала, что мой вопрос ничего не изменит.
Она наконец посмотрела на меня и едва заметно улыбнулась.
— Жизель, мы знакомы почти семь лет. Думаешь, я не замечу, когда ты начинаешь нервничать без причины?
Я отвела взгляд к окну, наблюдая, как за стеклом один за другим проносятся вечерние фонари.
— Это не без причины.
— Вот именно.
В машине на несколько секунд повисла тишина.
— Он будет там? — наконец произнесла Ева уже гораздо мягче.
Это был не вопрос. Я лишь медленно кивнула. Конечно, он будет там. Было бы странно, если бы один из лучших футболистов мира пропустил Globe Soccer Awards. Эта мысль не покидала меня с того самого момента, как менеджер сообщил о приглашении. Не выступление, не журналисты и не тысячи гостей заставляли меня нервничать. Меня пугала вероятность встретиться взглядом с человеком, которого я не видела уже четыре года.
Четыре долгих года, за которые мы оба успели построить совершенно другую жизнь.
— Да не накручивай себя, Жизель, — Ева легонько толкнула меня плечом и улыбнулась. — Если уж на то пошло, пусть это он нервничает. Пусть смотрит на тебя и понимает, кого потерял.
Я тихо усмехнулась, покачав головой.
— Ева, ты меня скоро убьешь.
— Зато честна. Ты посмотри на себя. Ты собираешь стадионы, твои песни месяцами не покидают мировые чарты, режиссеры зовут тебя сниматься в кино, а крупнейшие бренды готовы платить миллионы за один рекламный контракт. Если после всего этого кто-то и должен о чем-то жалеть, то точно не ты.
Я опустила взгляд на свои руки, машинально переплетая пальцы.
— Дело ведь никогда не было в карьере, Ева.
Она тяжело вздохнула, прекрасно понимая, что именно я имею в виду, но спорить не стала.
До отеля мы добрались минут за двадцать. Машина плавно остановилась у центрального входа, где нас уже встречали сотрудники гостиницы. Один из них сразу направился к багажнику за чемоданами, пока мы с Евой неторопливо поднимались по широким мраморным ступеням. Несмотря на поздний час, в просторном холле по-прежнему было многолюдно.
Получив ключ-карту на стойке регистрации, мы направились к лифтам. Ева молчала, листая что-то в телефоне, а я поймала себя на мысли, что за сегодняшний день наконец перестала думать о предстоящей поездке. Наверное, усталость все же оказалась сильнее тревоги.
Лифт тихо остановился на нашем этаже. Мы вышли в длинный, почти пустой коридор, устланный мягким ковром, который заглушал каждый шаг. Найдя нужную дверь, я приложила карту к электронному замку. Раздался негромкий щелчок, и я первой переступила порог номера.
— Вот теперь я официально отказываюсь сегодня куда-либо выходить, — устало пробормотала Ева, бросая свою сумку на небольшой диван у входа.
Я лишь тихо усмехнулась. Если честно, в этот момент ее желание полностью совпадало с моим.
— Но я бы сейчас плотно поела, — протянула я, с наслаждением падая на край широкой кровати.
Матрас тут же мягко прогнулся под моим весом, и на секунду мне даже показалось, что сил подняться обратно уже не осталось. Я устало запрокинула голову, рассматривая высокий потолок номера, а затем перевела взгляд на Еву, которая уже успела открыть чемодан и с привычной педантичностью раскладывала вещи по своим местам.
— Вот что-что, а аппетит после концертов у тебя никогда не пропадает, — усмехнулась она, не отрываясь от своего занятия.
— Потому что у меня его просто не было весь день, — недовольно пробормотала я, стягивая с себя серьги и аккуратно складывая их на прикроватную тумбу. — Кто вообще придумал, что перед выступлением нельзя нормально есть? Каждый раз обещаю себе, что не буду морить себя голодом, и каждый раз заканчивается одним и тем же. Пара кусочков фруктов, кофе и все. А потом организм вспоминает о своем существовании именно тогда, когда можно наконец расслабиться.
Я провела ладонью по животу и тихо выдохнула. Желудок предательски заурчал, словно решил подтвердить каждое сказанное мной слово.
— Ты слышала? — с наигранной серьезностью спросила я. — Он тоже со мной согласен.
Ева наконец подняла голову и рассмеялась.
— Не драматизируй. Сейчас откроем меню, закажем что-нибудь в номер, и через полчаса ты снова станешь добрым человеком.
— Через полчаса? — возмущенно переспросила я. — Ева, я сейчас готова съесть все, что есть в этом отеле. Если официант предложит мне просто корзинку с хлебом, я, кажется, и ее не пожалею.
Она лишь покачала головой, уже направляясь к телефону на небольшом столике у окна.
— Вот поэтому я никогда не верю, когда ты говоришь, что сидишь на диете.
— Потому что я и не сижу, — невозмутимо пожала плечами я. — Просто все почему-то уверены, что певицы питаются исключительно листьями салата и воздухом. Какая несправедливость!
Ева улыбнулась.
— И вообще, от природы я всегда была худой, — пожав плечами, спокойно ответила я, наблюдая за тем, как Ева листает меню на планшете. — Мне никогда не приходилось считать калории или доводить себя до изнеможения бесконечными диетами. Если честно, я искренне восхищаюсь людьми, у которых хватает силы воли отказаться от любимой еды ради идеальной цифры на весах. Я бы так не смогла. Да и не хотела.
Я на мгновение задумалась, невольно улыбнувшись собственным воспоминаниям.
— В детстве мама вообще переживала, что я слишком мало вешу. Постоянно пыталась накормить меня чем-нибудь посытнее, а бабушка была уверена, что все мои проблемы решит еще одна тарелка домашней пасты. Кажется, они искренне верили, что однажды я проснусь и внезапно наберу килограммов десять.
Ева тихо усмехнулась.
— Судя по всему, их план так и не сработал.
— Совершенно, — рассмеялась я. — Мой обмен веществ до сих пор работает быстрее, чем мой здравый смысл. Поэтому, пока все вокруг после девяти вечера боятся даже смотреть в сторону десертов, я могу спокойно заказать себе пасту, стейк и еще что-нибудь сладкое к чаю. Максимум, что изменится — завтра мне будет немного лень вставать с кровати.
Я слегка пожала плечами и, опершись локтями о колени, посмотрела на Еву с самой невинной улыбкой.
— Так что сегодня никакой травы и овощных салатов. Я хочу нормальный ужин. Такой, после которого наконец перестану чувствовать, что мой желудок решил объявить мне бойкот.
— Как насчет пиццы? — Ева, не отрываясь от меню, подняла на меня глаза.
— Давай.
— Тогда решено, — сказала она, снова уткнувшись в меню. — Пицца.
— И чай.
— Без вина?
Я посмотрела на нее так, словно она предложила что-то совершенно невозможное.
— Ева, мне завтра рано вставать.
— Проверяла. Не могла не спросить.
Я только закатила глаза, а она довольно улыбнулась, уже набирая номер ресторана.
Ровно через полчаса в дверь негромко постучали.
— Открыто, — громче обычного сказала Ева, прекрасно понимая, что сотрудник отеля все равно не войдет без разрешения.
Через несколько секунд в номер закатили небольшую сервировочную тележку. Молодой парень быстро расставил тарелки, пожелал нам приятного вечера и так же незаметно исчез за дверью, оставив после себя лишь аппетитный аромат свежей выпечки.
— Выглядит намного лучше, чем меню, — заметила я, придвигая коробку ближе.
Ева согласно кивнула, наливая нам чай. Несколько минут мы ели почти молча. Не потому, что нам нечего было сказать друг другу. Наоборот, за годы совместной работы мы настолько привыкли к постоянному шуму вокруг, что научились ценить такие редкие минуты тишины. Никто не звонил, не просил срочно согласовать интервью, не напоминал о завтрашнем расписании. Только негромкий гул кондиционера, свет ночного города за панорамным окном и ощущение, что сегодняшний день наконец подошел к концу.
— Кстати, — первой нарушила молчание Ева, поставив чашку на блюдце. — Ты платье на Дубай уже выбрала или опять будешь мучить стилистов до последнего?
Я тихо усмехнулась.
— Вообще-то выбрала еще неделю назад.
— Не верю.
— Почему?
— Ты всегда говоришь, что выбрала. А потом за вечер до мероприятия открываешь гардеробную и заявляешь, что тебе нечего надеть.
Я невольно рассмеялась.
— Один раз такое было.
— Жизель, это было минимум раз десять.
Я открыла рот, собираясь возразить, но почти сразу закрыла его обратно.
— Ладно, может быть, чуть больше одного раза.
Ева победно улыбнулась, и я только покачала головой. Спорить с ней было совершенно бессмысленно.
Ужин закончился незаметно. Мы еще какое-то время сидели за небольшим столиком у окна, лениво допивая чай и перескакивая с одной темы на другую. Обсудили сегодняшний концерт, посмеялись над тем, как наш гитарист в очередной раз едва не вышел на сцену без наушников, вспомнили смешную историю с прошлогоднего тура, а потом разговор сам собой затих. Такое тоже случалось. Нам никогда не было неловко молчать рядом друг с другом. За годы совместной работы мы научились понимать, когда лучше продолжить разговор, а когда просто дать человеку возможность побыть в своих мыслях.
Я поднялась первой, собрала пустые тарелки обратно на тележку и откатила ее ближе к двери, чтобы утром персоналу было удобнее ее забрать. Ева тем временем уже выключала в номере лишний свет, оставив только небольшую лампу возле своей кровати. Комната сразу стала уютнее. За окном мерцали огни ночного города, а тяжелые шторы едва заметно колыхались от прохладного воздуха, доносившегося из приоткрытой форточки.
— Не забудь поставить будильник, — напомнила Ева, устраиваясь под одеялом. — Если завтра проспим самолет, я сделаю вид, что вообще тебя не знаю.
— Не переживай, — усмехнулась я, потянувшись за телефоном. — Я слишком ответственная, чтобы проспать рейс.
— Ты слишком ответственная, чтобы забыть о рейсе. А вот проспать — вполне способна.
Я тихо фыркнула, но спорить не стала. Вместо этого поставила сразу несколько будильников с разницей в пять минут и положила телефон на прикроватную тумбу.
— Теперь довольна?
— Теперь да.
Я погасила лампу со своей стороны комнаты и удобнее устроилась на кровати, натягивая одеяло почти до подбородка. Сон обычно приходил ко мне быстро, но сегодня мысли почему-то никак не хотели отпускать. Я закрыла глаза, надеясь, что усталость окажется сильнее всего остального, и тихо выдохнула в темноту номера.
Я уже собиралась отложить телефон, но вместо этого машинально открыла галерею. Палец лениво скользил по экрану, перелистывая последние снимки с концертов, репетиций и съемок. Где-то мелькали фотографии с поклонниками, где-то — кадры, которые Ева незаметно делала во время гастролей, пока я даже не подозревала об этом. Я почти не смотрела их. Обычно память в моем телефоне была нужна скорее как архив, чем как место, куда я возвращалась из ностальгии. Но в какой-то момент палец сам остановился.
Я замерла, не сразу осознавая, почему перестала листать дальше. На экране была фотография четырехлетней давности. Мы с Джудом. Я невольно задержала дыхание, словно кто-то неожиданно выбил из меня весь воздух. Сердце сделало один тяжелый удар где-то под ребрами, а затем забилось чуть быстрее. Странно... За все это время я ни разу специально не открывала этот альбом. Не потому, что хотела забыть. Я просто боялась снова почувствовать то, от чего так долго училась избавляться.
Я осторожно коснулась снимка, увеличивая его. Мы сидели на полу моей квартиры в Лондоне. Тогда только закончился очередной дождливый вечер, и электричество неожиданно отключили почти на целый час. Вместо того чтобы скучать, Джуд достал из кухни свечи, расставил их по всей гостиной и заявил, что ужин при свечах не обязательно должен быть дорогим рестораном. На фотографии он смеялся, держа в руках кусок пиццы, а я смотрела вовсе не в камеру. Я смотрела на него. Кажется, именно тогда я еще не знала, насколько сильно люблю этого человека.
Я медленно провела большим пальцем по экрану, словно боялась случайно стереть этот момент из памяти. За первым снимком последовал второй. Потом третий. Отпуск на Амальфитанском побережье. Рождество в доме его родителей. Смешное селфи из машины, где он специально скорчил ужасную гримасу, чтобы испортить кадр, а в итоге именно эта фотография стала моей любимой.
Удивительно, но за четыре года я так и не нашла в себе сил удалить их. Наверное, потому что вместе с фотографиями пришлось бы удалить целую главу своей жизни. А на это я так и не решилась.
Я знала, что теперь в его жизни была другая женщина.
Новость об этом облетела интернет всего несколько месяцев назад. Как бы сильно я ни старалась не следить за его жизнью, полностью оградить себя от подобных заголовков было невозможно. Его фотографии время от времени все равно появлялись в рекомендациях, друзья присылали какие-то публикации, а журналисты умудрялись обсуждать каждый его шаг так, будто от этого зависела судьба всего мира.
Помню, как тогда случайно наткнулась на снимки, где он держал ее за руку. Я не стала читать статью. Не открыла комментарии. Просто заблокировала экран телефона и весь вечер убеждала себя, что меня это совершенно не касается. И ведь это была правда.
Мы давно перестали быть частью жизни друг друга. У него было право любить, строить отношения, просыпаться рядом с другим человеком. Точно так же, как и у меня. Только сердце, как назло, никогда не интересовалось тем, что правильно.
Я медленно заблокировала телефон и положила его рядом с собой, продолжая смотреть в темный потолок номера. Интересно, думал ли он обо мне хоть раз за эти четыре года? Или наше прошлое осталось только в моей памяти, превратившись для него в еще одну историю, которая давно закончилась? Ответа на этот вопрос я не знала. Да и, если быть честной с самой собой, никогда не решилась бы его узнать.
Я так и не нашла в себе силы впустить в свою жизнь кого-то другого.
Первые месяцы после нашего расставания я искренне верила, что это просто вопрос времени. Что однажды станет легче. Что однажды я проснусь и пойму: больше не жду его сообщения, не сравниваю случайных прохожих с ним и не вздрагиваю, услышав знакомое имя. Все вокруг говорили одно и то же: «Время лечит». И я честно пыталась в это поверить.
Вместо этого я с головой ушла в работу. Я соглашалась практически на все проекты, которые предлагал менеджер. Новые песни, гастрольные туры, рекламные кампании, съемки, благотворительные концерты, бесконечные перелеты. Мое расписание было заполнено настолько плотно, что иногда между двумя рейсами оставалось всего несколько часов на сон. Со стороны это выглядело как стремительный карьерный взлет. Журналисты восхищались моей работоспособностью, поклонники писали, что я стала выпускать музыку чаще, чем когда-либо, а коллеги удивлялись, откуда у меня столько сил.
Если бы они только знали.
Работа никогда не была моей мечтой сбежать вперед. Она стала самым удобным способом не оставаться наедине с собственными мыслями. Пока вокруг были люди, камеры, репетиции и сцена, мне не приходилось думать о том, что происходило внутри. Стоило же оказаться одной в пустой квартире или гостиничном номере, как тишина начинала говорить слишком громко.
Иногда мужчины все-таки появлялись в моей жизни. Кто-то приглашал меня на ужин, кто-то настойчиво добивался встречи через общих знакомых, кто-то открыто признавался в симпатии. Я всегда была вежлива, но дальше нескольких разговоров дело не заходило. Не потому, что они были недостаточно хорошими. Наоборот. Среди них были действительно достойные мужчины.
Проблема была во мне. Я каждый раз ловила себя на мысли, что невольно ищу в них то, чего уже давно не существовало. А это было нечестно ни по отношению к ним, ни по отношению к себе. Наверное, именно поэтому спустя четыре года я по-прежнему засыпала одна.
Наверное, именно поэтому мой последний альбом и получился таким. Я даже не пыталась скрывать, кому он посвящен. В этом просто не было смысла.
Поклонники догадались еще задолго до официального релиза. Стоило выйти первой песне, как весь интернет буквально взорвался. Люди разбирали каждую строчку, искали старые фотографии, сопоставляли даты, вспоминали наши совместные появления на публике. Через пару дней все музыкальные издания писали об одном и том же: Жизель Моро посвятила новый альбом Джуду Беллингему.
Никто этого не отрицал. И я тоже. Во время интервью журналисты не стеснялись задавать вопросы в лоб.
«Это правда, что весь альбом написан о Джуде?»
«Вы все еще его любите?»
«Почему вы расстались?»
Я никогда не отвечала прямо. Лишь улыбалась, переводила разговор на музыку или благодарила за интерес к моему творчеству. Но, наверное, именно мое молчание и говорило громче любых слов.
Все всё понимали. Этот альбом стал самым успешным в моей карьере. Он побил рекорды по прослушиваниям, получил несколько престижных музыкальных наград, а одна из песен почти полгода не покидала первые строчки мировых чартов.
Какая ирония.
Самая большая любовь в моей жизни одновременно стала и самым большим успехом в моей карьере. Иногда я ловила себя на мысли, что предпочла бы провалить все эти песни, если бы взамен можно было прожить нашу историю совсем по-другому.
Комментарии