Два ветра

Утро началось с треска дерева.

Эльза проснулась оттого, что кто-то неподалёку методично, с завидным упорством, пытался расколоть полено, — и ещё несколько секунд лежала неподвижно, глядя в брезентовый потолок повозки и пытаясь понять, что именно её разбудило и где она вообще находится. Внутри было душно, пахло старой шерстью, дорожной пылью и вчерашним дымом, въевшимся, кажется, уже во всё, что у неё было, включая собственные волосы.

За брезентом слышались голоса, недовольное ржание лошадей и тот привычный утренний скрип, с которым просыпался весь лагерь, — скрип колёс, скрип упряжи, скрип чьего-то дурного настроения, которое всегда особенно заметно именно на рассвете.

Она выбралась наружу, щурясь от неожиданно яркого утреннего света, и сразу увидела отца.

Джеймс стоял возле одной из повозок, окружённый мужчинами, и разговаривал с ними тем особым тоном, который Эльза научилась различать издалека, — тоном человека, столкнувшегося с проблемой, но твёрдо решившего не показывать этого никому, кроме тех, кому по должности положено разделить с ним эту неприятность.

— Что случилось? — спросила она, подходя ближе.

Отец обернулся.

— Колесо.

— Сломалось?

— Треснуло, — сказал он с той лаконичностью, за которой всегда угадывалось куда больше усталости, чем он готов был признать вслух.

Эльза оглянулась на злополучную повозку, возле которой уже суетился один из мужчин с молотком в руках, будто одним своим видом мог заставить дерево срастись обратно.

— И надолго это?

— Пока не починим.

Она понимающе кивнула и уже собиралась отправиться на поиски завтрака, когда Джеймс добавил, не оборачиваясь:

— И далеко сегодня не уходи.

— Я никуда и не собиралась.

— Это радует, — сказал он с той интонацией, которая ясно давала понять: он не особенно в это верит, но предпочитает пока сохранить видимость доверия.

Он снова повернулся к мужчинам, обсуждавшим, где найти запасную деталь для колеса, а Эльза постояла рядом ещё немного, прежде чем неспешно направиться в сторону реки.

Она вовсе не собиралась нарушать данное отцу обещание.

До реки было совсем недалеко — настолько недалеко, что назвать это уходом язык не поворачивался, — а ей просто хотелось хотя бы несколько минут побыть одной, вдали от стука молотков и общего утреннего беспокойства всего лагеря.

***

Вода после вчерашнего ночного дождя стала мутной и стремительной, несла с собой мелкие ветки и палую листву, будто торопилась куда-то, чего Эльза, признаться, никогда до конца не понимала в реках — куда именно они всё время так спешат.

Она присела на берегу, стянула сапоги и осторожно опустила ноги в холодную воду, зашипев от неожиданного контраста температур и тут же довольно улыбнувшись собственной глупости.

Несколько минут она сидела совершенно спокойно, наблюдая, как рябь расходится вокруг её лодыжек, и позволяя утренней тишине заполнить собой всё то беспокойное, суетное, что скопилось внутри неё за последние дни пути.

Потом она заметила след.

На влажной, ещё не просохшей после дождя земле возле кустов чётко отпечаталось копыто.

Одно.

Затем другое, чуть дальше.

Лошадь прошла здесь совсем недавно — судя по глубине следа и его чёткости, не позже чем полчаса назад.

Эльза поднялась, отряхивая мокрые ладони о юбку.

Она узнала эти следы — не потому что действительно так хорошо разбиралась в лошадях, чтобы отличать одну от другой по отпечаткам, а потому что уже видела эту конкретную лошадь совсем недавно, тем вечером у поваленного дерева.

Она посмотрела на деревья на противоположном берегу.

Ничего.

Только ветер лениво шевелил листву, будто ему тоже было слишком жарко для лишних усилий.

Эльза вздохнула и уже развернулась обратно в сторону лагеря, когда позади раздался голос.

— Ты потеряла это.

Она замерла на месте, чувствуя, как сердце внезапно застучало чуть быстрее обычного, хотя разумного повода для этого не было ровным счётом никакого.

На другом берегу стоял Маленький Пума.

В руке он держал её платок — тот самый, светло-голубой, который она отдала мальчику несколько дней назад и с тех пор благополучно о нём забыла.

Она несколько секунд просто смотрела на него через быстрый поток мутной воды.

— Я думала, он остался у ребёнка, — сказала она наконец.

— Так и было.

— Тогда как он оказался у тебя?

— Он сам отдал.

Эльза подошла ближе к самой кромке воды, стараясь удержать равновесие на скользких камнях.

— Зачем?

Маленький Пума пожал плечами с тем безразличием, за которым, впрочем, ей уже начинало казаться, скрывается куда больше мыслей, чем он готов озвучивать вслух.

— Не знаю. Может быть, решил, что не должен оставлять себе чужие вещи.

Она посмотрела на выцветшую голубую ткань в его руке.

— А ты? Зачем ты принёс его мне? Мог просто оставить у себя или выбросить.

— Мог, — согласился он коротко.

— Но не оставил.

Он ничего на это не ответил, лишь молча протянул руку через разделявшее их пространство, насколько хватало длины его руки, — платок повис в воздухе между ними, слишком далеко, чтобы дотянуться, не замочив подол ещё сильнее, чем он уже был замочен за это утро.

— Забери, — сказал он просто.

Эльза, немного поколебавшись, всё же шагнула вперёд, в самую воду, чувствуя, как холод обжигает лодыжки сильнее прежнего, и взяла платок из его руки.

Ткань оказалась чистой, хотя край всё ещё был слегка влажным.

— Спасибо, — сказала она, отступая обратно на берег.

Маленький Пума коротко кивнул, будто благодарность была чем-то, что полагалось принимать без лишних слов, и уже собирался развернуть лошадь, когда Эльза вдруг спросила:

— Как его зовут?

— Кого?

— Того мальчика.

Он ненадолго задержал на ней взгляд, будто оценивая, стоит ли отвечать на такой, казалось бы, незначительный вопрос.

— А зачем тебе знать?

— Просто хочу знать, — ответила она с той простотой, которая, кажется, обезоруживала его каждый раз заново, хотя он явно не привык признаваться в этом даже самому себе.

Он помолчал ещё немного, а потом произнёс что-то короткое, состоящее из звуков, которые Эльзе никогда прежде не доводилось слышать.

— Ха-ши.

Она попыталась повторить, старательно, но не слишком успешно.

— Ха... ши?

Он покачал головой.

— Почти.

— По-моему, я сказала совершенно правильно.

— Нет, — сказал он с таким спокойным упрямством, что Эльза едва не рассмеялась.

— Тогда произнеси ещё раз, медленно.

Он повторил имя — на этот раз чуть отчётливее, выделяя звук, который она, очевидно, проглатывала.

Эльза повторила снова, стараясь уловить разницу.

На этот раз он едва заметно улыбнулся — не широко, не откровенно, а лишь той сдержанной тенью улыбки, которая, впрочем, оказалась куда красноречивее любых слов.

— Лучше.

— Видишь? Я быстро учусь.

— Не очень, — сказал он, но что-то в его голосе на этот раз прозвучало мягче, чем обычная сухая констатация факта.

Эльза рассмеялась, и звук её смеха разнёсся над водой так неожиданно легко, что даже сама застала себя врасплох.

Он посмотрел на неё — и тоже улыбнулся, почти против воли, всего на мгновение, — но почти сразу отвернулся, будто устыдившись собственной несдержанности.

За его спиной лошадь нетерпеливо переступила с ноги на ногу, звякнув уздечкой.

Эльза посмотрела на неё с новым интересом.

— А как её зовут?

— У неё нет имени.

Она нахмурилась, искренне озадаченная подобной несправедливостью.

— У всех лошадей должны быть имена.

— Зачем?

— Чтобы их звать, разумеется.

— Она и так знает, когда я её зову, — сказал он с той обезоруживающей логикой, против которой у Эльзы, признаться, не нашлось достойного возражения.

— Тогда у тебя очень странные правила, — заключила она наконец.

— У тебя тоже, — заметил он невозмутимо.

— Например?

Он посмотрел на её мокрые, покрасневшие от холодной воды ноги.

— Сидеть в холодной реке ранним утром, вместо того чтобы спать, как разумные люди.

Она опустила взгляд на собственные ноги, будто видела их впервые.

— Мне нравится это ощущение.

— Я вижу, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на снисходительное удивление, с которым обычно смотрят на чужие, не до конца понятные привычки.

Несколько секунд они просто молчали, и это молчание, вопреки ожиданиям, вовсе не было неловким, — оно было каким-то на удивление ровным, будто им обоим не требовалось заполнять его словами только ради того, чтобы не чувствовать себя неуютно.

Потом издалека, со стороны лагеря, донёсся голос Джеймса, разносимый утренним ветром гораздо дальше, чем ему, вероятно, хотелось бы.

— Эльза!

Она обернулась.

Отец стоял возле повозок, приложив ладонь ко лбу козырьком, и явно высматривал её среди редких деревьев у берега.

— Мне пора, — сказала она, снова поворачиваясь к Маленькому Пуме.

Он коротко кивнул.

Она уже сделала пару шагов в сторону лагеря, когда услышала за спиной:

— Эльза.

Она остановилась и обернулась.

Он произнёс её имя непривычно — чуть медленнее, чем произносят имена, к которым давно привыкли, будто действительно пробовал его на вкус, запоминая звучание.

— Что? — спросила она.

Но он ничего не ответил.

Вместо этого он поднял руку, указывая куда-то за её спину, на противоположный склон холма.

Эльза обернулась в ту сторону.

Там, на гребне, стоял ещё один всадник — осейдж, судя по всему, ровесник или чуть старше Маленького Пумы, — и что-то громко крикнул в его сторону, коротко и требовательно.

Маленький Пума ответил ему, так же коротко, на своём языке.

Эльза, разумеется, не поняла ни единого слова.

— Что он сказал? — спросила она.

— Что тебе пора домой, — ответил Маленький Пума, разворачивая лошадь.

Она посмотрела на него с лёгким подозрением.

— А тебе?

Он на мгновение перевёл взгляд туда, где ждал второй всадник.

— Мне тоже.

Эльза кивнула, чувствуя, что развивать эту тему дальше сейчас не время.

— Тогда до свидания, Маленький Пума.

Он ничего не ответил — просто смотрел, как она разворачивается и уходит обратно к лагерю, придерживая мокрый подол платья одной рукой.

Через несколько минут, уже почти дойдя до повозок, она всё же обернулась.

На берегу никого не было.

Только цепочка следов копыт на влажной земле — и маленькая полоска голубой ткани, зацепившаяся за ветку куста у самой воды, оставшаяся там, должно быть, ещё с того самого вечера у поваленного дерева.

***

— Где ты была? — спросила Маргарет, едва завидев её издалека, и голос её звучал скорее устало, чем действительно строго, — той особой материнской усталостью, которая накапливается не за одно утро, а за месяцы дороги.

— У реки.

Маргарет окинула взглядом её мокрые сапоги, зажатые в руке, и мокрый же подол платья.

— Разумеется, — сказала она с той многозначительной интонацией, которая одновременно выражала и укор, и смирение перед неизбежным.

Эльза не стала ничего объяснять. Она сняла платок с шеи, куда успела повязать его по дороге, и аккуратно сложила, разглаживая уголки чуть более старательно, чем того требовала простая привычка.

— Нашла его? — спросила Маргарет, заметив знакомую ткань.

Эльза посмотрела на мать.

— Да.

— Где же?

Она на мгновение задумалась, взвешивая, сколько правды стоит сказать, а сколько лучше оставить при себе.

— У реки, — ответила она наконец, и это даже не было ложью, просто далеко не всей правдой сразу.

Маргарет ничего больше не спросила — то ли устала для дальнейших расспросов, то ли, что было куда вероятнее, прекрасно понимала: если дочь чего-то недоговаривает, вытянуть из неё больше положенного всё равно не выйдет, разве что она сама решит рассказать.

Эльза спрятала платок в карман платья и забралась в повозку, где уже начиналась привычная утренняя суета сборов.

Обоз готовился тронуться дальше. Мужчины заканчивали чинить треснувшее колесо, то и дело сверяясь друг с другом коротким недовольным ворчанием. Лошади нетерпеливо били копытами о землю, чувствуя скорое движение. Кто-то ругался из-за просыпанного мешка с мукой, кто-то смеялся неподалёку — вечная смесь мелких неурядиц и мелких же радостей, из которых, кажется, и состояла теперь вся её жизнь.

Через час они снова тронулись в путь.

Эльза сидела на краю повозки, свесив ноги, как делала это почти каждый день, и смотрела назад — туда, где река постепенно уменьшалась, теряясь среди холмов, пока наконец не скрылась из виду совсем.

Она отвернулась, глядя теперь только вперёд, на бесконечную дорогу, что раскрывалась перед ними.

И только тогда заметила, что всё ещё сжимает в руке край голубого платка — того самого, который, казалось бы, давно убрала в карман.

Она посмотрела на него, потом на собственную ладонь, будто пытаясь понять, в какой момент успела снова его достать.

И, так и не найдя ответа, просто улыбнулась — тихо, самой себе, — и убрала платок обратно, на этот раз чуть глубже, чем прежде.