Два ветра

Маргарет заметила прореху на подоле ещё до того, как Эльза успела снять платье, — у матерей, кажется, есть особое чутьё на подобные вещи, которое не зависит ни от расстояния, ни от того, насколько ловко дочь пытается спрятать очередное повреждение.

— Опять, — сказала она, не столько с вопросом, сколько с усталой констатацией факта.

— Это была не моя вина, — начала Эльза, хотя уже по тому, как звучал её голос, было понятно, что оправдание она придумывает на ходу.

— Конечно, не твоя, — согласилась Маргарет с той особой интонацией, которая означала прямо противоположное. — Наверное, платье само зацепилось за колышек.

— Оно действительно зацепилось само.

— Эльза Даттон, ты носишь одежду так, будто она твой личный враг, а не единственное платье, которое у тебя осталось на ближайшие недели пути.

Эльза плюхнулась рядом с матерью у костра, вытянув ноги и с преувеличенным вздохом откидываясь назад, будто разговор о платье был самой тяжёлой работой за весь день.

— Мама, ну почему я вообще должна носить платье. В штанах было бы гораздо удобнее сидеть верхом. И не пришлось бы вечно думать о том, за что я зацеплюсь в следующий раз.

— Потому что ты леди, — сказала Маргарет, доставая иглу и нитку из своей корзинки с тем видом, с которым обычно готовятся к битве, заранее зная её исход.

— Я не чувствую себя леди, когда бегаю за лошадью по колено в пыли.

— Ты и не обязана себя так чувствовать всё время. Но мир вокруг нас пока не готов видеть тебя иначе, а с этим миром, к сожалению, приходится считаться, даже если он несправедлив.

Эльза насупилась, глядя в огонь.

— Джон может носить штаны и лазать где угодно. А я должна следить за подолом, будто это самое важное, что есть во мне.

— Самое важное в тебе, — сказала Маргарет, придвигаясь ближе и осторожно принимаясь зашивать прореху прямо на Эльзе, не заставляя её снимать платье, — вовсе не подол. Но поверь мне, дорогая, я бы тоже многое отдала, чтобы однажды пройтись по этой прерии в штанах, не думая ни о зацепках, ни о взглядах, ни о том, что кто-то посчитает это неприличным.

Эльза удивлённо посмотрела на мать.

— Ты серьёзно?

— Более чем, — усмехнулась Маргарет, не отрываясь от шитья. — Просто иногда легче побеждать мир, притворяясь, что играешь по его правилам, чем воевать с ним каждый день напролом. Придёт время — и ты сама решишь, какие сражения стоят твоих сил, а какие нет.

***

Некоторое время они сидели молча — Маргарет заканчивала шов, а Эльза рассматривала её лицо так, как не позволяла себе делать обычно, слишком занятая собственными мыслями, чтобы замечать, насколько усталой выглядит мать под этим внешним спокойствием.

— Мама, — сказала она тише, — папа рассказал тебе про сегодня? Про то, что я ездила к реке одна?

Маргарет кивнула, не поднимая глаз от иглы.

— Рассказал.

— Ты злишься?

— Я испугалась, — ответила Маргарет честно, и в этом коротком признании было больше, чем в любом выговоре. — Испугалась куда сильнее, чем разозлилась. Ты моя дочь, Эльза, и когда ты пропадаешь из виду на этой земле, я не могу перестать думать обо всём, что может пойти не так, пока ты не вернёшься.

Эльза опустила глаза, чувствуя, как что-то в груди сжимается от этих слов сильнее, чем от любого крика.

— Прости.

— Не извиняйся за то, что ты такая, какая есть, — сказала Маргарет, откладывая иглу и беря лицо дочери в ладони с той нежностью, которая случалась редко, но каждый раз казалась особенно ценной именно поэтому. — Извиняйся только за то, что заставляешь меня седеть раньше времени.

Эльза рассмеялась, и в этом смехе было облегчение — то самое чувство, которое бывает только тогда, когда знаешь: что бы ты ни сделала, дом внутри тебя никуда не денется.

— Я люблю тебя, мама. Даже когда ты заставляешь меня носить платья.

— Я тоже люблю тебя, — сказала Маргарет, целуя её в лоб. — Даже когда ты превращаешь их в лохмотья быстрее, чем я успеваю их зашивать.

***

Лагерь осейджей в этот вечер был тише обычного — не той тревожной тишиной, что предвещает беду, а спокойной, привычной тишиной людей, закончивших дневные дела и теперь просто наблюдающих, как гаснет небо над рекой.

Маленький Пума сидел напротив старика по имени Чёрный Волк — одного из старейшин, к которому обращались за советом чаще, чем к остальным, потому что за свою долгую жизнь он повидал куда больше обозов, чем кто-либо из молодых.

— Ты долго был у реки сегодня, — сказал Чёрный Волк, не глядя на него, а глядя в огонь, будто разговор с пламенем давался ему проще, чем прямой взгляд.

— Наблюдал за чужаками.

— И что увидел?

Маленький Пума помолчал, собирая мысли так, как привык это делать, — не торопясь, взвешивая каждое слово прежде, чем произнести его вслух.

— Их много. Больше сорока повозок, может, ближе к пятидесяти. Мужчин с оружием хватает, но не больше, чем обычно бывает у таких обозов. Есть ковбои — не меньше десятка, сопровождают скот и лошадей отдельно от основной колонны.

— Куда они направляются?

— Дальше на запад. Судя по следам и по тому, как они говорили между собой, — не собираются задерживаться здесь надолго.

Чёрный Волк кивнул медленно, всё так же глядя в огонь.

— Опасны?

— Не больше, чем любой другой обоз, который проходил здесь раньше, — ответил Маленький Пума после паузы. — Настороженные, но не ищут повода для стычки. Их вожак — жёсткий человек, судя по тому, как он держится, но не глупый. Не станет провоцировать без причины.

— А девушка? — спросил старик неожиданно, впервые за разговор посмотрев прямо на него.

Маленький Пума почувствовал, как что-то внутри него на мгновение напряглось, хотя лицо его осталось таким же спокойным, как всегда.

— Какая девушка?

Чёрный Волк усмехнулся — едва заметно, одними уголками губ, тем усталым понимающим смехом, каким смеются старики, которых трудно обмануть, потому что они видели слишком много подобных историй за свою жизнь.

— Та, о лошади которой ты заботился больше, чем следовало.

Маленький Пума не ответил сразу, обдумывая, стоит ли вообще отвечать на это.

— Дочь их вожака, — сказал он наконец, стараясь, чтобы голос звучал так же ровно, как и минуту назад. — Не представляет угрозы. Скорее наоборот — слишком любопытна для собственного блага, ездит одна, без охраны, будто не понимает, где находится.

— А ты, значит, решил её этому научить, — заметил Чёрный Волк, и в его голосе уже откровенно слышалась насмешка.

— Я просто поймал её лошадь.

— Конечно, — сказал старик, снова переводя взгляд на огонь, будто разговор был окончен, хотя явно не считал его таковым внутри себя. — Просто помни, Маленький Пума: чужаки приходят и уходят, как времена года. Но земля остаётся с нами. Не позволяй одному любопытному лицу заставить тебя забыть, зачем ты вообще наблюдаешь за такими обозами.

Маленький Пума кивнул, принимая слова старейшины с тем уважением, с которым принимал всегда, — но что-то внутри него, что-то тихое и упрямое, всё равно осталось при своём мнении, даже если он не собирался озвучивать это вслух.

Он смотрел на огонь ещё долго после того, как Чёрный Волк ушёл спать, думая вовсе не о количестве повозок и не о ковбоях с ружьями.

А о том, что белая девушка не боялась называть свою лошадь по имени так, будто та была не просто животным для дороги, а кем-то, кого она действительно любила.

Странная мелочь, чтобы застрять в голове.

Но она застряла.