~<{Рисунки на моем запястье}>~

Глава 1. «Тот, кто пахнет дождём»

21:47. Танцевальный зал JYP.

Музыка гремела на полной громкости. Хёнджин стоял у зеркала, уперев ладони в колени, и тяжело дышал. Футболка прилипла к спине, мокрые волосы падали на глаза. Он уже час оттачивал одно и то же движение — поворот корпуса, резкий взмах руки, фиксация. Снова. И снова. Ему нужно было чем-то занять голову. Чем угодно.

За последние две недели он стал замечать слишком многое.

Как Феликс заправляет волосы за ухо, когда сосредоточен. Как его губы шевелятся, когда он считает такт. Как он пахнет — не просто запахом геля для душа, а чем-то глубже, теплее. Мёдом и дождём. Хёнджин ненавидел это осознание. И бежал от него в зал.

— Если ты ещё раз это повторишь, я вырублю свет, — раздался голос от двери. Джисон стоял, прислонившись плечом к косяку, с бутылкой воды в руке. Он был в домашних шортах и растянутой футболке, явно пришёл просто проверить, почему свет в зале горит так поздно.

— Иди спать, — не оборачиваясь, бросил Хёнджин. — Я закончу через десять минут.

— Ты так говоришь уже третий раз за два часа. — Джисон зашёл внутрь и плюхнулся на пол, вытянув ноги. — Чан сварил рамён. Сказал, если ты не придёшь, он скормит твою порцию Чонину.

Хёнджин фыркнул, но в зеркале мелькнула тень улыбки. Он выпрямился, потянулся, хрустнув позвоночником, и провёл ладонью по лицу, стирая пот. Джисон задумчиво наблюдал за ним, прищурившись.

— Ты в последнее время какой-то… напряжённый, — осторожно сказал он. — Злой. Все заметили.

— Я не злой.

— Ты сбегаешь с ужинов. Не смотришь в глаза. Даже Сынмин спросил, не заболел ли ты. — Джисон поднялся и подошёл ближе, понизив голос: — Это из-за Феликса?

Хёнджин вздрогнул так резко, что Джисон отшатнулся. В груди заколотилось. Он сжал челюсть и медленно выдохнул.

— С чего ты взял?

— Я не тупой, — хмыкнул Джисон, но в голосе не было насмешки. — Я видел, как ты на него смотришь, когда думаешь, что никто не видит. И как ты уходишь, когда он подходит слишком близко.

Хёнджин молчал. Смотреть в глаза Джисону было невыносимо — слишком проницательно. Слишком честно. Он чувствовал себя голым.

— Я не знаю, что со мной, — наконец выдавил он тихо. — Это просто… я не должен. Понимаешь? Он наш. Общий. Мы команда.

— Хёнджин, — Джисон мягко коснулся его плеча. — Ты не обязан всё держать в себе. И если ты что-то чувствуешь… это не делает тебя плохим. Это делает тебя человеком.

Хёнджин поднял на него глаза. В них была такая боль и растерянность, что Джисону стало не по себе. Он никогда не видел Хёнджина таким уязвимым. Всегда уверенный, всегда собранный — и вдруг потерянный, как ребёнок.

— Пойдём есть, — тихо сказал Джисон. — Чан переживает. И… Феликс тоже. Он всё время спрашивает, всё ли с тобой в порядке. Думает, что сделал что-то не так.

При этих словах Хёнджин зажмурился.

— Это я сделал что-то не так, — прошептал он.

22:30. Общая кухня.

В общежитии пахло чесноком, кимчи и чем-то сладким — видимо, Чонин опять стащил у Чана шоколадный батончик и теперь прятал обёртку. Чан сидел за столом с ноутбуком, наушник торчал из одного уха — он что-то наговаривал в диктофон, записывая идеи для новой песни. Рядом с ним Сынмин сосредоточенно раскладывал по тарелкам рамён, стараясь, чтобы в каждой было поровну яиц.

— Хён, садись, — Чан поднял глаза, когда Хёнджин и Джисон вошли. — Ты сегодня перерабатываешь. У нас завтра общая растяжка в восемь утра, не забыл?

— Помню, — буркнул Хёнджин, садясь. Он взял палочки и уже хотел поднести их к тарелке, как вдруг с лестницы донеслись шаги. Лёгкие. Быстрые. Почти бег.

Сердце Хёнджина пропустило удар.

Дверь кухни распахнулась. Влетел Чонин, мокрые волосы растрёпаны.

— Я видел, как он нёс сумку! — завопил он. — Он уже на лестнице! У него новый кондиционер, я чую!

— Чонин, ты ведёшь себя как собака, которая чует колбасу, — хмыкнул Чанбин, не отрываясь от телефона.

— Зато я чую, а ты нет!

И в этот момент в проёме показался Феликс.

Хёнджин перестал дышать.

Он был в огромном свободном худи — явно не своём, а Чанбина, слишком широкое в плечах. Волосы ещё влажные после душа, бледная кожа светилась от крема. На щеках — розовый румянец, потому что он всегда открывает окна в своей комнате, даже в ноябре. В одной руке он держал пакет с мандаринами, в другой — конверт.

— Я купил фрукты! — объявил он радостно, и его голос — низкий, бархатистый, неожиданный для его внешности — прокатился по комнате. — И мне пришло письмо из дома.

Он прошёл к столу, поставил пакет. И в этот момент его взгляд встретился с глазами Хёнджина.

По телу Хёнджина пробежала дрожь. Он почувствовал это сразу — сладкий, тёплый запах, который заполнил всю кухню за секунду. Мёд. Молоко. И дождь, который идёт в жаркий летний день. Запах ударил в голову, заставил пальцы сжать палочки так, что побелели костяшки. Хёнджин медленно выдохнул через нос, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.

Он хотел закрыть глаза и вдохнуть глубже. Хотел подойти ближе. Но заставил себя сидеть неподвижно.

Феликс заметил его взгляд и улыбнулся — той своей улыбкой, от которой таял лёд.

— Хён, ты чего смотришь? Мандарины хочешь? — он положил перед Хёнджином целый мандарин, пальцы на мгновение коснулись его руки. Одно касание. Миллисекунда. Кожа Феликса была тёплой и мягкой.

Хёнджин дёрнулся, будто обжёгся.

— Спасибо, — выдавил он хрипло.

Феликс наклонился через стол к Сынмину, не обратив внимания на его реакцию:

— Там папа написал, что у них урожай в этом году. Прислали сушёные яблоки. Я оставлю на общей полке, но если Джисон опять всё съест за одну ночь...

— Я не съем! — возмутился Джисон.

— Съешь, — синхронно сказали Чан и Сынмин.

Все засмеялись. Феликс тоже запрокинул голову, и его смех был громким, искренним, почти детским. Он сел на свободное место — как раз напротив Хёнджина — и поджал ноги под себя. Худи съехало с плеча, открывая ключицу. Бледная кожа, тонкая, почти прозрачная. След от цепочки, которую он носил на шее.

Хёнджин смотрел на эту цепочку. На то, как она поблёскивает в свете кухонной лампы. На родинки на шее Феликса, которые он видел тысячу раз, но сейчас они казались ему новыми. Искусными. Запретными.

Он хотел дотронуться до них. Провести пальцем. Поцеловать.

Он резко перевёл взгляд, уставившись в тарелку, и принялся наматывать лапшу на палочки. Механически. Без вкуса. Феликс пах дождём. И мёдом. И чем-то неуловимо родным.

— Хёнджин, ты красный, — заметил Чонин, невинно хлопая глазами. — В комнате жарко? Я открою окно?

— Нет, — слишком резко ответил Хёнджин. — Я в порядке.

Он встал из-за стола, даже не доев.

— Я душ приму. Спасибо за ужин.

И вышел, не оборачиваясь, оставляя за собой повисшую тишину.

Чан нахмурился, переглянулся с Чанбином. Джисон вздохнул и покачал головой. Сынмин открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Джисон наступил ему на ногу под столом и едва заметно покачал головой.

Феликс удивлённо посмотрел на дверь, потом на мандарин, который так и остался лежать перед пустым местом. Пальцы его дрогнули. Он тихо спросил:

— Я что-то сказал не так?

В его голосе не было привычной радости. Только растерянность. Он провёл пальцем по краю мандарина, и в этом жесте было что-то детское, беззащитное.

— Нет, — быстро ответил Чанбин, поднимая голову. — Просто он устал, Лис. Не бери в голову. Он последнее время много работает.

Феликс кивнул, но пальцы на мандарине сжались крепче. Он чувствовал себя виноватым. Сам не зная за что.

Внутри всё сжалось. Он знал, что Хёнджин избегает его. Неделю. Две. И каждый раз, когда Феликс подходил, Хёнджин находил предлог уйти. Отвести взгляд. Перевести разговор.

И сердце Феликса ныло от этого, потому что он не понимал причины. Потому что он привык, что Хёнджин всегда был рядом. Всегда держал его за руку, когда они шли куда-то. Всегда поправлял его волосы. Всегда смеялся его шуткам.

А теперь — холод. Стена.

Феликс поставил мандарин на стол, не съев его.

— Я тоже пойду спать, — сказал он тихо. — Устал.

И ушёл, не оглядываясь.

00:15. Комната Хёнджина.

Он лежал на кровати, глядя в потолок. Наушники играли какую-то мелодию, но Хёнджин не слышал ни ноты. Перед глазами стояло лицо Феликса — растерянное, когда он спросил: «Я что-то сказал не так?». И голос — тихий, без привычной радости. В нём было столько боли, что Хёнджин едва сдержался, чтобы не вернуться. Не обнять. Не прошептать: «Это не ты. Это я. Я болен тобой».

Он выругался шёпотом, повернулся на бок и уткнулся лицом в подушку.

Запах Феликса всё ещё был в носу. Сладкий, дурманящий. Такой, от которого хотелось притянуть его к себе, зарыться пальцами в мокрые волосы, вдохнуть глубже, почувствовать, как он дрожит под руками. Хёнджин представил это — на секунду. Представил, как проводит ладонью по его щеке, по шее, ниже. Как прижимает к себе, сжимает так крепко, что Феликс не сможет уйти.

И тут же отшатнулся от собственных мыслей.

— Идиот, — прошептал он в подушку. — Ты идиот, Хван Хёнджин.

Он не мог. Это был Феликс. Их Феликс. Тот, кто приносит мандарины на кухню и улыбается так, что у всех теплеет внутри. Тот, кто обнимает их перед сном и говорит «мои мальчики». Тот, кто такой же участник группы, как и он. Товарищ. Друг.

Но внутри, глубоко в груди, просыпалось что-то тёмное и жадное. Альфа. Голос крови, который требовал: «Он омега. И он твой. Только твой».

Хёнджин сжал зубы до скрежета.

Нет. Он должен справиться. Должен.

В соседней комнате скрипнула кровать. Хёнджин замер. Он знал, что комната Феликса — через стенку. И сейчас, в тишине ночи, он слышал, как Феликс тяжело дышит. Может быть, тоже не спит.

И в этот момент тишину разорвал тихий, почти незаметный звук. Феликс всхлипнул.

Хёнджин сел на кровати так резко, что закружилась голова. Сердце забилось быстрее. Он прислушался — опять. Тихое всхлипывание. Сдавленное.

Феликс плакал.

Хёнджин сжал одеяло в кулаке, борясь с желанием встать, пойти к нему, обнять. Но он не имел права. Он сам сделал больно. Сам оттолкнул. Ему нельзя подходить. Он только сделает хуже.

Он лёг обратно и зажмурился. Но сон не шёл. Только звук тихих рыданий за стеной, от которых разрывалось сердце, и запах дождя, который всё ещё стоял в носу.

01:30. Комната Феликса.

Феликс сидел на кровати, обняв колени, и смотрел в темноту. Слёзы текли по щекам, но он не вытирал их. В руке он сжимал телефон — открытый чат с Хёнджином. Последнее сообщение было от двух недель назад.

Хёнджин: «Доброй ночи, Лис. Завтра разбудить?»

Феликс: «Да, хён. Спасибо ❤️»

С тех пор — ничего. Хёнджин перестал писать. Перестал заходить в его комнату. Перестал даже смотреть в его сторону.

Феликс не понимал, что сделал не так. Почему Хёнджин вдруг стал холодным. Почему уходит, когда он входит в комнату.

Может быть, он надоел. Может быть, надоел своей болтовнёй. Своими объятиями. Своей любовью, которую он всегда дарил им всем без остатка.

Но Хёнджину, кажется, это не нужно.

Феликс шмыгнул носом и провёл ладонью по глазам. Завтра он попытается ещё раз. Подойдёт. Спросит прямо. Потому что он не мог так жить — в этой ледяной тишине между ними. Не мог делать вид, что ничего не происходит.

Он лёг на подушку, и последняя мысль перед сном была о Хёнджине. О том, как пахнут его волосы. Как он улыбается, когда думает, что никто не видит. Как его руки осторожно касаются плеч, когда они вместе встают в круг перед тренировкой.

И сердце Феликса ныло от тоски.