4.
Спустя некоторое время Артур услышит оглушительный грохот, а затем и пронзительные крики. До него быстро дойдёт, что произошло что-то ужасное. Он подойдёт к двери, чтобы разобрать хоть слово, и, разобрав не просто слово, а целую фразу, со страхом и чувством жгучего сожаления за необратимо испорченный вечер, вытащит из-под кровати большой чёрный футляр, достанет из него все содержимое, не считая небольшой открытки с надписью: «От любящего деда любимому внуку», и сделает то, о чем уже на следующее утро будут трубить на всех новостных каналах страны.
А прямо сейчас Грейс еще даже не успела переключить песню.
Спускаясь босыми ногами по лестнице, она вспомнила, что Артур поначалу был категорически против мрамора. Он говорил, что мрамор, во-первых, очень скользкий, а во-вторых, холодный. Нет, нет и нет, даже не проси, говорил он. Однако Грейс настояла на своем, точно так же, как однажды Френсис, жена Карла Грэя, настояла на том, чтобы тот не отчаивался и продолжал свое дело. Обе женщины оказались правы. Лестница смотрелась просто потрясающе, а мрамор, как выяснилось, не был ни холодным, ни скользким. Такая вот удивительная штука женская интуиция. И в тот момент, когда Грейс увидела за стеклянной дверью своего дома четыре темные фигуры, она, интуиция, заревела как пожарная сирена.
Услышав не успевший до конца поменяться мальчишеский голос: «Извините, мэм!», она поначалу вздрогнула, а потом немного успокоилась – похоже, это всего лишь дети. Но внутренний голос по-прежнему кричал: «Не открывай. Поднимись наверх и позвони в полицию». В какую полицию, подумала Грейс. Она вгляделась и смогла отчетливее различить силуэты – действительно, дети. Какая еще полиция, Грейс? Хватит паниковать.
Грейс смахнула упавшую на глаза прядь волос и пошла к двери, тщательно вымеряя каждый свой шаг, как обычно бывает, когда сильно волнуешься. Чем ближе она подходила, тем менее глупой казалась ей идея спрятаться наверху. Так или иначе, она дважды повернула ключ в замке и открыла дверь. Дети, Грейс, алло!
Перед ней было четыре подростка. Три темнокожих парня и одна леди с самым глупым лицом на свете. Один из парней был заметно крупнее остальных – он, почему-то, показался Грейс самым безобидным. Второй парень был немного хмурым, но, впрочем, ни в одном из них (и уж тем более в девушке) не было ничего зловещего. А вот что касается последнего парня...
Из колонок за девяносто тысяч долларов доносилось:
Я хуже других в том, что мне дается лучше всего,
За этот дар я чувствую себя благословленным.
Наша маленькая группа была всегда
И будет до конца.
С виду он был более чем обычным – длинная стрижка, неплохие, пусть и немного вычурные, черты лица, и идиотская кожаная куртка на два размера больше, надетая совершенно не по теплой июльской погоде. Такие, как он, сотнями ежедневно проходят мимо, и никто не обращает на них внимания. В этом толстогубом парне не было ничего приметного: того, что бы отличало его от других парней лет шестнадцати.
Так думала Грейс до тех самых пор, пока не столкнулась с ним взглядом. Вот тут-то и оно: во взгляде его черных, как смоль, глаз ничего не было – ни радости, ни грусти, ни сожаления – вообще ничего. Как в пустой комнате, как на безлюдной планете, как на огромной заброшенной ферме. Абсолютная пустота и полное безразличие. Грейс даже на мгновение подумала, что он слепой.
Однако слепым он не был.
Грейс заметила, что ее дыхание стало прерывистым, а сердце начало колотиться как бешеное – даже сильнее, чем в тот раз, когда малышка Эмили упала с карусели и сломала обе руки. Грейс сглотнула, но всеми силами пыталась не подавать виду.
С выключенным светом все не так опасно.
Вот мы и здесь, развлекай нас.
– Что-то случилось, детки? – Прядь растрепанных волос снова упала Грейс на глаза, и она снова убрала ее ладонью
– Нет, – ответил один из деток и выстрелил ей в голову.