Мертвые гримуары туманных гор

Элайджа бежал. Лестница уходила вниз, ступени скользкие от сырости, перила холодные, липкие. Гримуар бился в руке, как второе сердце, и каждый удар отдавался в висках, в зубах, в костях.

Сзади — шаги. Тяжёлые. Мокрые. Не человеческие.

Он не оглядывался. Не мог. Знал, что тьма уже там, дышит в затылок, тянет холодные пальцы к шее.

Лестница кончилась внезапно. Пол выровнялся, и Элайджа влетел в крипту, споткнулся о каменный выступ, упал на колени. Гримуар выскользнул из рук, ударился о пол, раскрылся. Страницы зашелестели сами собой, и в шорохе ему почудился смех — тихий, женский, далёкий.

Он поднял голову.

Крипта была небольшой. Сводчатый потолок, стены из тёсаного камня, в центре — алтарь из чёрного мрамора. На алтаре лежал первый гримуар — тот, что он не взял, тот, что остался в цепях. Он пульсировал, тёплый, живой, как грудная клетка спящего зверя.

А за алтарём — серебряный разрыв. Врата. Они не закрылись. Они ждали.

Элайджа встал, пошатываясь. Гримуар на полу шевелился, страницы перелистывались, и он прочитал слово, выжженное на пергаменте:

КРОВЬ.

Сзади заскрипели шаги. Не по камню — по чему-то мягкому, влажному. Элайджа обернулся.

В дверном проёме стоял Камари.

Он был жив. Но едва. Серая жидкость текла из раны ручьём, заливала одежду, капала на пол. Лицо — белое, как мел, глаза — мутные, с серебряной искрой в глубине. Он опирался рукой о косяк, и пальцы оставляли на камне тёмные, дымящиеся следы.

— Ты не убежал, — сказал Элайджа.

Камари кашлянул. Серая слюна брызнула на пол, зашипела.

— Я бежал за тобой, — ответил он. Голос — сухой, рваный, как старая ткань. — Она не взяла меня. Пока.

Он шагнул в крипту, пошатнулся, упал на одно колено. Элайджа бросился к нему, схватил за плечо, попытался поднять. Камари оттолкнул его руку.

— Не трать время, — сказал он. — Я пришёл не умирать. Я пришёл сказать тебе правду. Всю. Пока ещё могу.

Он сел на пол, прислонившись спиной к стене. Глаза закрылись на мгновение, потом открылись снова. Серебряная искра разгоралась.

— Мой прадед был не просто слугой, — начал Камари. — Он был первым, кто коснулся гримуаров. Он нашёл их в горах, в пещере, заваленной костями. Принёс в монастырь, думая, что это дар.

Элайджа замер. Гримуар на полу зашелестел, будто слушал.

— Нора сразу поняла, что это не книги. Что они живы. Что они ждут. Она хотела сжечь их, но не смогла — огонь не брал. Тогда она велела заковать их в железо и запечатать кровью. — Камари поднял руку, показывая старый шрам на ладони. — Мой прадец дал свою кровь. И свою память. Он забыл всё, что видел, всё, что слышал. Но тело помнило.

Он замолчал. Дышал тяжело, с хрипом.

— Он вернулся в деревню, женился, родил детей. Но каждую ночь он просыпался и смотрел на горы. Не говорил ни слова, только смотрел. Бабка говорила, что глаза у него были пустые, как у тех, кто заглянул в бездну и не смог отвернуться.

Элайджа посмотрел на свой гримуар. Чёрные вены пульсировали под кожей, и он чувствовал, как книга дышит в такт с его сердцем.

— Он передал шрам сыну, — продолжал Камари. — И запрет. Никогда не возвращаться в монастырь. Никогда не искать гримуары. Никогда не говорить о том, что видел. Но шрам — это не просто рубец. Это метка. Она зовёт. Поколение за поколением, она тянула нас сюда, во сне, наяву, в мыслях.

Он поднял голову. Серебряная искра в глазах разгорелась ярче, и голос стал глубже, будто говорил не он, а кто-то сквозь него.

— Я — последний. Мой отец умер, не вернувшись. Дед — тоже. Они пытались прийти, но не дошли. А я — дошел. И теперь я — ключ. Моя кровь — замок. Моя смерть — печать.

Элайджа сжал кулаки. Гримуар дёрнулся на полу, перевернулся на другую страницу, и он увидел новые слова, выведенные алыми чернилами:

КРОВЬ ЗА КРОВЬ. ПАМЯТЬ ЗА ПАМЯТЬ. СМЕРТЬ ЗА ПАМЯТЬ.

— Нора знала, — сказал Камари. — Она знала, что только тот, кто принёс книги, может их запечатать. Или тот, кто носит в себе их кровь.

Он замолчал. Из коридора донёсся звук — тяжёлый, влажный шаг, за которым волочилось что-то мокрое по камню.

Камари посмотрел на дверной проём. Тьма начинала сочиться внутрь, заливая пол чёрной, густой жидкостью.

— Она идёт, — сказал он. — У нас нет времени. Слушай меня внимательно.

Он схватил Элайджу за запястье. Пальцы — холодные, серые, дрожащие.

— Ритуал требует не просто крови. Он требует памяти. Тот, кто запечатывает, должен забыть всё, что видел здесь. Забыть гримуары. Забыть меня. Забыть, зачем пришёл. — Он сжал руку сильнее. — Ты готов заплатить эту цену?

Элайджа посмотрел на гримуар. На слова, мерцающие на страницах. На обещания, которые он ещё не прочитал, но уже чувствовал — тёплые, живые, тянущиеся к нему из глубины.

— Я не знаю, — прошептал он.

Камари отпустил его руку. Откинул голову назад, закрыл глаза. Из груди вырвался тихий, прерывистый вздох.

— Тогда выбирай быстро, — сказал он. — Потому что у нас нет времени на сомнения.

Слова Камари ещё висели в воздухе, когда Элайджа почувствовал это. Не услышал — почувствовал кожей, костями, зубами. Гримуар, вросший в правую ладонь, дёрнулся. Страницы зашуршали, но не перелистывались — они дышали, раздуваясь и опадая, как лёгкие утопленника.

Чёрный Кодекс просыпался.

Элайджа посмотрел на свою руку. Чёрные вены пульсировали, вздувались, тянулись к локтю, к плечу, к шее. Книга билась в ладони, и каждый удар отдавался в черепе глухим, низким гулом, будто кто-то колотил в колокол под землёй.

Камари открыл глаза. Серебряная искра в зрачках вспыхнула, погасла, вспыхнула снова.

— Нет, — прошептал он. — Нет, ещё не время. Луна ещё не взошла.

Но Кодекс не слушал. Он просыпался сам.

Страницы распахнулись. Из переплёта хлынул чёрный свет — не тьма, а именно свет, густой, маслянистый, заливающий крипту, как разлитая нефть. Он заползал в трещины, в щели, в глаза, в рот. Элайджа закашлялся — вкус металла и горелой плоти.

Гримуар на алтаре отозвался. Он забился в цепях, заскрежетал железом о камень, и из него вырвался звук — низкий, гортанный, похожий на смех, но глубже, древнее, голоднее.

— Она слышит, — сказал Камари. Голос — шёпот, сорванный, почти молитва. — Ты разбудил его. Кодекс проснулся.

Элайджа попытался разжать пальцы. Не смог. Книга приросла к коже, к мышцам, к костям. Чёрные страницы шевелились, текст менялся на глазах — буквы складывались в слова, слова в фразы, фразы в голоса.

Ты пришёл.

Голос — не снаружи. Внутри. В висках, в затылке, в позвоночнике.

— Заткнись, — выдохнул Элайджа.

Ты пришёл, как они все приходили. И ты останешься, как они все остались.

Камари попытался встать. Колени подогнулись, он упал на четвереньки, серая жидкость капала с подбородка на каменный пол, шипела, испарялась.

— Сожги его, — прохрипел он. — Пока он не сжёг тебя.

Элайджа покачал головой. Не мог. Не хотел. В книге было всё — ответы на вопросы, которые он не успел задать, истины, которые он искал всю жизнь. Она обещала. Она звала. Она любила.

— Это ложь, — сказал Камари, будто прочитал его мысли. — Всё ложь. Она только берёт. Никогда не даёт.

Серебряный разрыв за алтарём дёрнулся. Лица 47 монахов всплыли из глубины — не кричащие, не молящие, а просто смотрящие. Пустые. Стеклянные. Принятые.

Кодекс раскрылся шире. Чёрный свет полился на пол, потёк к алтарю, к разрыву, к Камари. Там, где свет касался камня, камень трескался. Там, где свет касался плоти, плоть чернела.

Камари закричал.

Чёрные нити впились в его рану, вздулись, пульсируя, питаясь. Он рванулся, но нити держали, тянули, вплетались в кожу, в мышцы, в кости.

Элайджа смотрел. Не мог отвести взгляд. Кодекс пел — тихо, монотонно, на языке, которого он не знал, но понимал каждое слово.

Кровь за кровь. Память за память. Смерть за смерть.

Камари перестал кричать. Тело обмякло. Нити отпустили, и он рухнул лицом вниз, не двигаясь.

Элайджа шагнул к нему. Кодекс в руке пульсировал, довольный, сытый.

— Камари, — позвал он.

Тишина. Только шёпот страниц и далёкий, нарастающий гул из разрыва.

Элайджа опустился на колено. Перевернул Камари на спину. Глаза открыты, но серебряная искра погасла.

Грудь вздымалась — редко, слабо, но вздымалась.

Жив.

Кодекс дёрнулся. Чёрный свет потускнел, сжался в точку, втянулся обратно в страницы. Крипта погрузилась в полумрак, только серебряный разрыв светился тускло, неровно, как догорающая свеча.

Элайджа поднял голову. Алтарь — пуст. Первый гримуар исчез. Цепи висели, раскачиваясь, звеня о камень.

Из разрыва донёсся голос. Не Норы. Не монахов.

Глубже. Старше. Женский.

Скоро.

Элайджа встал. Кодекс бился в ладони, как второе сердце, и он чувствовал, как книга дышит, ждёт, готовится.

Луна ещё не взошла. Но тьма уже знала, что время близко.

Камари закашлялся. Кровь — чёрная, густая — вытекла из уголка рта, потекла по щеке, впиталась в каменный пол. Он открыл глаза. Взгляд мутный, несфокусированный, но в глубине — искра.

Угасающая, но живая.

— Кодекс… — прохрипел он. — Ты чувствуешь?

Элайджа чувствовал. Книга пульсировала в ладони ритмично, как сердце, но не его сердце — чужое, древнее, голодное. Каждый удар отдавался в грудной клетке, в зубах, в глазах. Мир вокруг подёргивался рябью, будто воздух стал жидким.

— Он просыпается, — сказал Элайджа. Голос прозвучал чужим, сухим, потрескавшимся.

Камари попытался сесть. Руки дрожали, подкашивались. Элайджа помог ему, придерживая за плечо. Ткань куртки пропиталась серой жижей, липкой и холодной.

— Луна, — выдохнул Камари. — Скоро взойдёт. Я чувствую её. Она тянет его наружу.

Он посмотрел на алтарь. Пустой. Цепи качались, позвякивая, как колокольчики на шее мертвеца.

— Первый гримуар исчез, — сказал Элайджа.

— Он внутри разрыва. Она забрала его. Скоро заберёт всё.

Камари замолчал. Серебряный разрыв за алтарём пульсировал в такт дыханию Кодекса. Лица больше не показывались — только тьма, густая, маслянистая, дышащая.

— У меня нет выбора, — тихо сказал Камари. — Я должен лечь на алтарь. Пока луна не взошла.

Элайджа молчал. Слова застревали в горле. Он знал, что Камари прав. Знал, что другой цены нет. Но книга в руке шептала: останься. узнай. владей.

— Ты умрёшь, — сказал он наконец.

— Я уже мёртв. С того момента, как переступил порог. Мой род заплатил кровью, чтобы запечатать это.

Теперь моя очередь.

Камари встал. Ноги дрожали, но он выпрямился. Серая жидкость капала на пол, оставляя шипящие пятна.

— Помоги мне дойти до алтаря.

Элайджа шагнул к нему. Кодекс дёрнулся, страницы зашуршали, и из переплёта вырвался чёрный свет — не резкий, а вязкий, обволакивающий. Свет потёк к Камари, коснулся его ног, начал подниматься.

Камари замер.

— Он не хочет меня отпускать, — прошептал он. — Он хочет, чтобы я остался. Чтобы кровь пролилась здесь, а не на алтаре.

Элайджа рванул книгу от себя. Она не поддалась. Чёрные нити впились в кожу, в мышцы, в кости, и он закричал — не от боли, а от того, что Кодекс отвечал. Он знал его страх. Знал его желание. Знал, какую цену он готов заплатить.

— Не борись, — сказал Камари. — Он сильнее.

— Я не отдам тебя, — выдохнул Элайджа.

— Ты уже отдал. Когда прочитал первую строку.

Серебряный разрыв дёрнулся. Из него донёсся звук — низкий, вибрирующий, как струна, натянутая до предела. Потом — шаги. Тяжёлые, медленные, приближающиеся.

— Она идёт, — сказал Камари. — Чувствуешь?

Воздух стал тяжелее.

Элайджа почувствовал. Воздух давил на лёгкие, на плечи, на позвоночник. Каждый вдох — как глоток воды перед утоплением.

Из разрыва высунулась рука. Белая. Женская. Пальцы длинные, ногти чёрные, заострённые. Она схватилась за край разрыва, подтянулась.

Камари шагнул вперёд, заслоняя алтарь.

— Нет, — сказал он. — Ещё не время. Я не дал свою кровь.

Рука замерла. Пальцы сжались в кулак, медленно, с хрустом. Потом разжались. Исчезли.

Тишина. Только шипение серой жидкости и дыхание Кодекса.

Камари повернулся к Элайдже. Глаза — пустые, но твёрдые.

— Веди меня к алтарю. Пока она не вернулась.

Элайджа кивнул. Он взял Камари за руку — холодную, скользкую от серой жижи — и повёл через крипту. Кодекс бился в ладони, но Элайджа сжимал пальцы, не давая ему вырваться.

Они дошли до алтаря. Камари отпустил его руку, опёрся на камень. Цепи звякнули, закрутились вокруг его запястий.

— Оставь меня, — сказал он. — Иди. Закрой дверь.

Не оборачивайся.

Элайджа покачал головой.

— Я не уйду.

— Ты должен. Кодекс не отпустит тебя, если ты останешься. Он будет питаться тобой, пока ты не станешь одним из них.

— А ты?

Камари улыбнулся. Губы треснули, потекла чёрная кровь.

— Я закрою дверь. И запру её своей кровью. Как мой предок. Как все, кто был до меня.

Он поднял руку. В ней блеснул осколок железа — тот самый, что он нёс с собой, освящённый, древний.

— Это единственный способ. Кровь рода, пролитая на алтаре. Память, стёртая из мира. И дверь захлопнется навсегда.

Элайджа смотрел на осколок. На руку Камари. На алтарь. Кодекс в ладони затих, притаился, ждал.

— Я не могу, — прошептал он.

— Ты уже сделал. Когда пришёл. Когда открыл.

Теперь дай мне закончить.

Камари занёс осколок над запястьем.

И в этот момент за окном — где-то далеко, за стенами крипты, за туманом, за горами — взошла луна.

Свет хлынул в крипту. Не серебряный — чёрный.

Маслянистый. Живой.

Кодекс взорвался криком.

Чёрный свет заполнил крипту, как вода заполняет тонущий корабль. Он тёк по стенам, по полу, по алтарю, обволакивая Камари, поднимаясь к его горлу, к глазам. Камари замер с осколком железа в руке, не в силах пошевелиться. Кодекс в ладони Элайджи бился, кричал, рвался наружу.

Из серебряного разрыва донёсся голос. Не женский — нечеловеческий. Низкий, вибрирующий, как звук лопающейся земли.

— Ты пришёл, чтобы отдать кровь, старый страж? Или чтобы её пролили?

Камари открыл рот, но слова не вышли. Чёрный свет давил на грудь, на гортань, на язык.

И тогда что-то изменилось.

Воздух    в      крипте      дрогнул. Серебряный      разрыв замерцал, и из него, как из занавеса, вышла фигура. Женская. Белая. Прозрачная, как лёд на рассвете. Нора.

Она была не такой, как в прошлый раз. Тогда — гнев, отчаяние, мольба. Сейчас — спокойствие. Абсолютное. Пугающее.

Она ступила на пол, и чёрный свет отступил от её ног. Кодекс в руке Элайджи зашипел, забился, будто от боли.

— Оставь его, — сказала Нора. Голос звучал тихо, но каждый слог врезался в камень, в воздух, в кости. — Он не твой.

Элайджа не выпустил книгу. Пальцы свело судорогой, чёрные нити пульсировали под кожей, тянулись к локтю, к плечу.

— Я не отдам, — выдохнул он.

— Ты уже отдал. — Нора шагнула ближе. Её глаза — пустые, как зимнее небо, — смотрели сквозь него, куда-то вглубь, где ещё теплилась человеческая искра. — Но есть другой путь.

Камари дёрнулся на алтаре. Чёрный свет ослаб, отпустил его плечи, и он смог выдохнуть.

— Другой путь? — прохрипел он. — Какой? Я думал, только кровь.

Нора повернулась к нему. Медленно, как статуя на вращающемся пьедестале.

— Кровь нужна. Но не на алтаре. В книге.

Она указала на Кодекс длинным, прозрачным пальцем.

— Каждый гримуар — это ключ. Но ключ можно переплавить. Если тот, кто открыл замок, прольёт свою кровь на страницы и забудет всё, что видел.

Элайджа покачал головой.

— Забыть? Я не могу забыть. Я вижу это. Я чувствую это. Это во мне.

— Значит, ты умрёшь вместе с ним, — сказала Нора. — Или ты отдашь память. Выбор прост.

Камари сел на алтаре. Чёрная кровь текла из раны на груди, капала на камень, шипела, испарялась.

— Что значит «забыть»? — спросил он. — Навсегда? Как?

Нора посмотрела на него. В её взгляде не было жалости. Только усталость, древняя, как горы.

— Ты не вспомнишь, зачем пришёл. Не вспомнишь книг. Не вспомнишь, что видел за гранью. Ты станешь пустым, как высохший колодец. Но ты будешь жив.

Элайджа сжал Кодекс. Чёрные нити впились в ладонь, и он почувствовал, как книга отвечает — не словами, а образами. Горы в тумане. Библиотека с тысячами свитков. Истина, скрытая за печатями. Всё, что он искал всю жизнь.

— Я не могу забыть, — сказал он. Голос дрожал. — Это всё, что у меня есть.

— Это ложь, — сказала Нора. — Книга не даёт знания. Она даёт голод. Ты будешь читать её вечно, и никогда не насытишься.

Камари сполз с алтаря, опёрся на камень, встал. Ноги дрожали, но он выпрямился.

— Я пролью кровь, — сказал он. — Моя кровь — это печать. Если я отдам её, книга умрёт?

Нора покачала головой.

— Твоя кровь запечатывает дверь. Но не уничтожает ключ. Ключ может быть использован снова. Другим. В другой раз.

— Тогда какой смысл? — выдохнул Камари.

— Смысл в том, — сказала Нора, — чтобы уничтожить ключ навсегда. А для этого нужна кровь того, кто его коснулся. И его забвение.

Она повернулась к Элайдже.

— Ты пришёл за знанием. Ты получил его. Теперь заплати цену. Отдай память — и книга сгорит. Дверь закроется. Она не сможет войти.

— Она? — переспросил Элайджа. — Кто она?

Нора замолчала. Серебряный разрыв за её спиной дёрнулся, и из него донёсся звук — тихий смех. Женский. Многоголосый.

— Ты уже слышал её, — сказала Нора. — В каждой странице. В каждом шёпоте. Она — то, что ждёт за третьей печатью. Она — пустота, которая хочет стать плотью. Она — тот, кто говорил с монахами. И обещал им бессмертие.

Камари побледнел.

— Она — Дева Бездны, — прошептал он. — Легенда.

Я думал, это просто сказка.

— Нет, — сказала Нора. — Это не сказка. Это голод.

И он уже здесь.

Из разрыва донеслись шаги. Медленные. Тяжёлые.

Кто-то шёл. Кто-то большой.

Нора повернулась к Элайдже.

— Время кончилось. Выбирай: отдай память и уничтожь книгу, или стань её новым домом.

Элайджа посмотрел на Кодекс. Чёрные нити пульсировали в такт сердцу. Книга дышала. Ждала.

Камари шагнул к нему, положил руку на плечо.

— Я с тобой, — сказал он. — Что бы ты ни выбрал.

Элайджа поднял глаза на Нору.

— Как? — спросил он. — Как я отдам память?

Нора протянула руку. Прозрачные пальцы коснулись его лба — холодные, как лёд, как вода в горной реке.

— Закрой глаза, — сказала она. — И не бойся. Это будет больно. Но это будет конец.

Элайджа закрыл глаза.

И мир исчез.

Пальцы Норы коснулись его лба — холодные, как вода в горной реке. Элайджа ждал боли, ждал, что мир вывернется наизнанку, что память начнёт утекать сквозь трещины в черепе.

Но ничего не произошло.

Он открыл глаза. Нора стояла перед ним, рука всё ещё тянулась к его голове, но пальцы не касались кожи. Они висели в воздухе, дрожали, как струна перед разрывом.

— Ты сопротивляешься, — сказала она. Голос потерял спокойствие. В нём проступила трещина, тонкая, как паутина. — Ты не хочешь отпустить.

Элайджа отступил на шаг. Кодекс прижимался к груди, тёплый, живой, пульсирующий в такт его сердцу. Чёрные нити под кожей вздулись, потянулись к шее, к челюсти, к виску.

— Я не могу, — сказал он. Голос сел, сорвался на хрип. — Я не могу забыть.

— Ты умрёшь, — сказала Нора. Без угрозы. Без мольбы. Как факт.

— Я умру пустым, — ответил Элайджа. — Я всю жизнь искал это. Я перерыл библиотеки, я прочитал тысячи книг, я гнил в архивах, я потерял всё — время, деньги, друзей. И вот оно. У меня в руках. Истина. Настоящая. Живая. И вы хотите, чтобы я забыл?

Камари шагнул вперёд. Лицо серое, глаза красные, на груди — чёрное пятно запёкшейся крови.

— Это не истина, Элайджа. Это ловушка. Ты сам слышал, что сказала Нора. Книга не даёт знания. Она даёт голод.

— Тогда пусть будет голод, — сказал Элайджа. — Я лучше буду голодным, чем пустым.

Нора опустила руку. Прозрачные пальцы сжались в кулак.

— Ты не понимаешь, — сказала она. — Голод не насытится. Он будет расти. Он сожрёт тебя изнутри, а когда ты станешь пустой оболочкой, он выйдет наружу и сожрёт всё остальное.

Элайджа покачал головой. Он чувствовал, как книга дышит. Как слова под пальцами перетекают, перестраиваются, складываются в новые формы. Он почти понимал их. Ещё немного — и поймёт.

— Я справлюсь, — сказал он. — Я сильнее.

Нора посмотрела на Камари. Тот молчал, сжав челюсти, глядя в пол.

— Скажи ему, — сказала Нора. — Ты знаешь, что будет.

Камари поднял глаза. В них не было гнева. Только усталость, глубокая, как колодец.

— Мой дед думал так же, — тихо сказал он. —

Думал, что сможет контролировать это. Он читал. Он открыл. Он заплатил. Я видел его в конце. Он не помнил своего имени. Не помнил, как зовут детей. Он сидел в углу и шептал страницы, которых уже не существовало.

— Я не твой дед, — сказал Элайджа.

— Нет, — сказал Камари. — Ты хуже. Ты даже не боишься.

Из серебряного разрыва донёсся звук. Тихий, влажный, чавкающий. Шаги. Кто-то приближался. Большой. Медленный.

Нора обернулась. Её призрачное лицо напряглось, стало жёстче.

— Время кончилось, — сказала она. — Она идёт. Ты должен решить сейчас.

Элайджа прижал Кодекс к груди обеими руками. Чёрные нити впились в ладони, потянулись к запястьям, к предплечьям, обвивая кости, как плющ обвивает руины. Книга билась. Она хотела раскрыться.

Она хотела говорить.

— Я выбираю знание, — сказал Элайджа.

Нора закрыла глаза. Медленно, как шлюз перед потопом.

— Тогда прощай, — сказала она.

Она шагнула назад, в серебряный разрыв, и тьма сомкнулась вокруг неё, как вода вокруг утопленника.

Камари выдохнул. Коротко. Рвано. Словно получил удар под дых.

— Элайджа, — сказал он. — Пожалуйста.

Элайджа не ответил. Он раскрыл Кодекс.

Страницы засветились чёрным — не огнём, не светом, а отсутствием того и другого. Слова на них не были написаны. Они двигались, ползли, складывались в узоры, которые Элайджа не видел, но чувствовал. Вкус. Запах. Звук. Слова пахли грозой и жжёным металлом.

Они звучали как далёкий колокол под водой.

С первой страницы на него смотрели строки — не на русском, не на латыни, не на греческом. На языке, которого не существовало. Но он понимал его.

«ПРИДИ».

Элайджа поднял голову. В крипте стало тихо. Даже шаги из разрыва замерли. Даже дыхание Камари исчезло.

Тьма стояла перед ним. Не серебряная. Не чёрная. Просто тьма, в которой не было ничего — ни звёзд, ни дна, ни стен.

И в этой тьме кто-то ждал.

Элайджа сделал шаг вперёд.

Камари закричал:

— НЕТ!

Но крик оборвался — тьма проглотила его, как глотка проглатывает слабый звук.